Жанр: Драма
Костры амбиций
...дет. Но я хочу перед тем, как она появится, вам кое-что сказать. Она
очень переживает. Ее сын при смерти, она это знает и одновременно не знает... Да... Она это и
знает и одновременно знать не хочет. Вы меня понимаете? И в то же самое время у нее
неприятности из-за каких-то штрафных талонов. Она говорит себе: "Я должна быть рядом с
сыном, но что, если из-за каких-то ихних штрафных талонов меня арестуют?"... Да.
- Но из-за ихних талонов она пусть не переживает, - говорит Крамер, пользуясь той же
манерой выражаться. Он не может и не хочет отличаться речью от собеседников:
- Окружной прокурор отменил ордер. Штрафы надо будет заплатить, но арест ей теперь
не угрожает.
- Я говорил это, но вы лучше ей сами скажите.
- Да, конечно, но вообще-то мы здесь, чтобы услышать, что скажет она.
Это - для Мартина и Гольдберга, чтобы не сочли, что он переметнулся.
Преподобный Бэкон помолчал, глядя на Крамера, а затем снова заговорил тихим голосом:
- Это правда. У нее есть что вам сказать. Но я сначала расскажу вам об ихней судьбе, о
ней и ее сыне Генри. Генри - прекрасный юноша... то есть был прекрасным юношей. Господи,
какая трагедия! Прекрасный юноша, лучше не найти, да... Посещает церковь, не замешан ни в
каких дурных делах, кончает среднюю школу, собирается в колледж... Достойный молодой
человек. И он уже окончил одну очень трудную школу, потруднее Гарвардского университета,
школу жизни в муниципальной новостройке. Он ихнюю школу прошел и сумел выйти
достойным молодом человеком. Генри Лэмб - наша надежда! Вернее, был нашей надеждой.
Да... Надеждой! И вдруг кто-то, какой-то проезжий, р-раз! - он громко шлепнул ладонью по
столу, - переехал его и даже не остановился!
Присутствие Мартина и Гольдберга требовало от Крамера прекратить этот цирк.
- Возможно, Преподобный Бэкон, - говорит он, - но пока у нас нет данных,
позволяющих утверждать, что был совершен наезд, а затем бегство с места наезда.
Преподобный Бэкон снова задержал на нем взгляд и впервые за весь разговор улыбнулся.
- Данные вы будете иметь сколько понадобится. Вы встретитесь с матерью Генри Лэмба.
Я знаю ее хорошо. Да... И что она говорит, можно верить. Она член моей паствы. Работящая,
хорошая женщина... Да... Хорошая женщина. И работа у нее хорошая, в Бюро регистрации
браков, это при городском совете. Пособия никогда не брала ни полцента. Хорошая мать
хорошего сына. - Тут он нажал кнопку у себя на столе, пригнулся и произнес:
- Мисс Хэдли, пригласите миссис Лэмб. Да, и вот еще что. У нее мужа, отца Генри,
шесть лет назад убили, застрелили, когда возвращался вечером с работы. Оказал сопротивление
грабителю.
Преподобный Бэкон, скорбно кивая, обвел посетителей взглядом.
Тут Мартин встает и принимается смотреть в полукруглое окно. Он смотрит так
внимательно, что Крамер подумал: не заметил ли он грабителя в квартире напротив?
Преподобный Бэкон оглядывается на него с недоумением.
- Это что за деревья? - спрашивает Мартин.
- Которые, Марти? - Гольдберг встает вслед за Мартином.
- Да вон те, - Мартин указывает пальцем.
Преподобный Бэкон разворачивает свое кресло и тоже смотрит в окно.
- Это платаны, - поясняет он.
- Платаны, надо же, - произносит Мартин вдумчивым тоном юного натуралиста в
ботаническом саду. - Вон какие стволищи. Футов небось пятьдесят в высоту.
- Тянутся к свету, - говорит Преподобный Бэкон. - Тянутся к солнцу.
За спиной у Крамера распахиваются высокие дубовые двери, и секретарша миссис Хэдли
пропускает в комнату чернокожую женщину лет максимум сорока, а то и моложе, в ладном
синем деловом костюме с белой блузкой. Ее черные волосы уложены волнами, выражение
больших глаз на худом, почти даже тонком лице спокойное и уверенное - так смотрят
педагоги и представители других профессий, имеющих дело с людьми.
Преподобный Бэкон встает и идет вокруг стола ей навстречу. Встает и Крамер - и в эту
минуту ему становится понятен внезапный интерес Мартина и его еврейского единоплеменника
к дендроботанике. Они таким образом избегли необходимости встать навстречу этой женщине.
С них достаточно того, что пришлось подняться, когда вошел этот мошенник Бэкон. Вставать
вторично ради какой-то женщины из его же шайки - это был бы уже перебор. А так при ее
появлении они уже стояли и разглядывали платаны за окном.
- Джентльмены, это миссис Энни Лэмб, - объявил Преподобный Бэкон. - Вот этот
джентльмен из Окружной прокуратуры Бронкса мистер Крамер. И... вот...
- Следователь Мартин и следователь Гольдберг, - представил Крамер. - Они
занимаются делом вашего сына.
Миссис Лэмб не шагнула вперед, чтобы пожать им руки, и не улыбнулась. А только
слегка кивнула. Словно она еще посмотрит, что они за люди.
Заботливый пастырь, Преподобный Бэкон пододвинул ей кресло. И вместо того чтобы
усаживаться на свой вращающийся трон, в непринужденной позе атлета присел на край стола.
Он сказал миссис Лэмб:
- Я поговорил тут с мистером Крамером насчет штрафных талонов. Все улажено.
И посмотрел на Крамера.
- Да, ордер аннулирован, - подтвердил Крамер. - Арест отменен. Остались только
талоны, но штрафы - это не наше дело.
Преподобный Бэкон с торжествующей улыбкой поглядел на миссис Лэмб и кивнул, как
бы говоря: "Видали? За Преподобным Бэконом не заржавеет". Но она встретила его взгляд и
только поджала губы.
- Итак, миссис Лэмб, - сказал Крамер. - Преподобный Бэкон говорит, что вы можете
нам сообщить некоторые сведения о происшествии с вашим сыном.
Миссис Лэмб опять посмотрела на Бэкона. Тот кивнул.
- Не стесняйтесь, расскажите мистеру Крамеру, что мне рассказывали.
Она проговорила:
- Моего сына сшибла машина и даже не остановилась, а уехала с места происшествия.
Но он запомнил номер, часть номера.
Тон был вполне деловой.
- Минуточку, миссис Лэмб, - сказал Крамер. - Если можно, начните, пожалуйста, с
самого начала. Когда вы об этом узнали? Когда вам стало известно, что вашему сыну были
нанесены телесные повреждения?
- Когда он пришел из больницы с этой штукой на руке... не знаю, как ее назвать.
- Гипс?
- Нет, это не гипс. Больше похоже на лубок. Такая большая холщовая рукавица.
- Так. Он вернулся из клиники с пораненной рукой. Когда это было?
- Это было... третьего дня вечером.
- И как он объяснил, что с ним случилось?
- Он почти ничего не объяснил. Рука болела, и он хотел скорее лечь. Сказал что-то
насчет машины, но я так поняла, что они ехали в машине и попали в аварию. Я же говорю, он
не хотел разговаривать. Я думаю, ему в больнице что-то дали, болеутоляющее. И он хотел
скорее лечь. Ну, я и сказала иди ложись.
- Не говорил он, кто с ним был при аварии?
- Никого с ним не было. Он был один.
- Тогда он не мог ехать в машине.
- Он и не ехал. А шел.
- Понятно. Дальше. Что было потом?
- Утром ему стало совсем плохо. Попробовал поднять голову и чуть не потерял
сознание. Так ему было плохо, что я даже не пошла на работу. Позвонила и осталась дома.
Тогда-то он и сказал, что его сшибла машина.
- Объяснил он, как это произошло?
- Он переходил Брукнеровский бульвар, и его сбил проезжавший автомобиль, он упал и
ушиб руку, но, должно быть, он и голову ушиб, потому что у него оказалось страшное
сотрясение мозга. - В этом месте самообладание ей изменило. Она закрыла глаза. А когда
открыла, в них стояли слезы.
Крамер минуту переждал.
- В каком месте на Брукнеровском бульваре это произошло?
- Не знаю. Когда он пытался говорить, боль была непереносимая. Он лежал, и только
глаза то закроет, то откроет. Даже сесть не мог.
- Но он был один, вы сказали. Что он делал на Брукнеровском бульваре?
- Не знаю. Там на углу Сто шестьдесят первой улицы есть кулинария "Жареные цыплята
по-техасски", Генри любит куриные палочки, которые они продают, может быть, он туда шел,
но я не знаю.
- Куда его ударил автомобиль? В какое место?
- Этого я тоже не знаю. Может быть, в больнице вам ответят.
Вмешался Преподобный Бэкон:
- В больнице они совсем опозорились. Не сделали ни рентген, ни компьютерную
томографию, ни пробу на ядерно-магнитный резонанс. Ничего не сделали. К ним обратились с
тяжелой травмой головы, а они наложили повязку на запястье и отпустили пострадавшего
домой.
- Должно быть, там не знали, что его сшибло машиной, - говорит Крамер и обращается
к Мартину:
- Так ведь?
- В регистрационном журнале травмопункта про машину ничего на записано, - ответил
Мартин.
- У него была серьезная травма головы! - повторил Преподобный Бэкон. - Он,
наверно, наполовину не соображал, что говорит. Они должны такие вещи сами определять.
- Хорошо. Не будем отклоняться, - призывает Крамер.
- Он запомнил часть автомобильного номера, - сказала миссис Лэмб.
- Что именно он вам сообщил?
- Что первая буква была R. А вторая Е или F, или Р, или В, какая-то прямая буква.
- А штат какой? Нью-йоркская?
- Какой штат? Не знаю. Нью-йоркская, я думаю. Он не говорил, что машина нездешняя.
И еще он назвал марку.
- Какая?
- "Мерседес".
- Понятно. Цвет?
- Цвета не знаю. Он не сказал.
- Две дверцы? Четыре?
- Не знаю.
- Как выглядел водитель, он не сказал?
- Сказал, что в машине были мужчина и женщина.
- Мужчина за рулем?
- Наверно. Не знаю.
- Что-нибудь про то, как они выглядели?
- Они были белые.
- Он сказал, что они были белые? Еще что-нибудь?
- Больше ничего. Только, что белые.
- Это все? Больше он ничего не сообщил ни о машине, ни о людях?
- Нет. Он почти не мог говорить.
- Как он добрался до клиники?
- Не знаю. Он не сказал.
Крамер обращается к Мартину:
- Что сказали в клинике?
- Пришел сам с улицы.
- Не мог же он со сломанной рукой прийти пешком от Брукнеровского бульвара до
клиники Линкольна.
- "Пришел сам" не значит, что шел пешком всю дорогу. Просто на своих ногах пришел в
отделение травматологии. Не санитары на носилках принесли. Не в машине "скорой помощи"
приехал.
Крамер уже мысленно примеривается, как бы можно представить дело в суде. Куда ни
кинь, всюду тупик. Он помолчал и проговорил, качая головой:
- Д-да, это все мало что нам дает.
- То есть как это мало? - В голосе Бэкона впервые зазвучала резкая нота. Вам дают
первую букву номерного знака, и кое-что насчет второй буквы, и марку автомобиля - сколько,
по-вашему, есть "мерседесов" с номерным знаком RE, RF, RB или RP?
- Трудно сказать, - отвечает Крамер. - Следователь Мартин и следователь Гольдберг
этим, конечно, займутся. Но не хватает свидетеля. Без свидетеля тут нет материала для
возбуждения уголовного дела.
- А по-моему, тут материала хватит на два уголовных дела, - возражает Бэкон. -
Молодой человек, выдающийся молодой человек на пороге смерти. Автомобиль. Номерной
знак. Что еще нужно для дела?
- Послушайте, - мягко говорит Крамер, - надеясь терпеливо-снисходительным тоном
смягчить резкость слов. - Сейчас я вам кое-что попробую объяснить. Допустим, мы завтра же
разыщем автомобиль. Так? Допустим, он зарегистрирован в Нью-Йорке, и допустим, в
Нью-Йорке имеется только один "мерседес" с номерным знаком, начинающимся с буквы R. Ну,
нашли мы автомобиль. Но водителя мы все равно не знаем.
- Да, но ведь можно...
- Из того, что кто-то имеет автомобиль, еще не следует, что в определенный момент
времени именно он находился за рулем.
- Но вы можете допросить этого человека.
- Можем. И допросим. Но если только он нам прямо не заявит: "Да, я лично тогда-то и
там-то сшиб прохожего на улице и уехал не остановившись", это опять же нам ничего не даст.
Преподобный Бэкон трясет шевелюрой.
- Не понимаю почему.
- Да потому, что нет свидетелей. Не только нет никого, кто бы нам указал место
происшествия, но и некому подтвердить, что происшествие вообще имело место.
- У вас же есть сам Генри Лэмб!
Крамер вскидывает ладони и слегка пожимает плечами, тактично намекая на то
обстоятельство, что сын миссис Лэмб, по-видимому, вообще уже не сможет выступить в
качестве свидетеля.
- Есть его рассказ, что он рассказал матери.
- Да, он дает ориентир, но это - показания с чужих слов.
- Не с чужих, а родной матери!
- Вы можете считать их абсолютно достоверными, и я могу считать их абсолютно
достоверными, но все равно для суда они не годятся.
- Глупость какая-то.
- Таков закон. Но чтобы уж совсем откровенно, я должен обратить ваше внимание еще
на одно обстоятельство. Когда три дня назад пострадавший явился в отделение травматологии,
он не сказал, что был сбит автомобилем. Это тоже уменьшает достоверность их... ихних слов.
- У него было сотрясение мозга... и перелом запястья. Мало ли он еще чего тогда не
сказал.
- Но разве на следующее утро сознание у него прояснилось? Может быть выдвинуто и
такое возражение.
- Кем это выдвинуто? Вами, что ли?
- Я никаких возражений не выдвигаю. Я просто показываю вам, что без свидетелей
возникают разного рода сложности.
- Ну ладно. Но машину вы можете найти? И допросить владельца. И осмотреть машину
на предмет улик. Разве нет?
- Разумеется. Как я вам уже сказал, этим займутся. - Крамер снова кивает на Мартина и
Гольдберга. - Они и свидетелей попробуют отыскать. Но не думаю, что осмотр машины даст
какие-нибудь улики. Если машина его и ударила, то только слегка задела. На теле у
пострадавшего есть синяки, но нет серьезных телесных повреждений, какие бывают при
настоящем ударе едущим транспортом.
- То есть как это если ударила?
- В этом деле полным-полно всяких "если", Преподобный Бэкон. Если мы обнаружим
автомобиль и если владелец нам скажет: "Да, я сшиб на днях молодого человека на улице и
уехал не остановившись, а после не заявил в полицию", - вот тогда можно возбуждать дело.
Во всех прочих случаях имеется масса сложностей.
- Ах так, - говорит Преподобный Бэкон. - А может, вам просто нет охоты тратить
время на это расследование, ввиду того что тут масса сложностей, а?
- Нет. Этому случаю будет уделено не меньше внимания, чем любому другому.
- Вот вы сказали: чтобы уж совсем откровенно. И я тоже скажу совсем откровенно.
Генри Лэмба не назовешь видным жителем города или сыном видных жителей, но он
прекрасный молодой человек. Да... Почти кончил среднюю школу. Не отсеялся. Собирался...
собирается поступать в колледж. Не замешан ни в каких неприятностях. Но он живет в новом
муниципальном микрорайоне имени Эдгара Алана По. Негритянский юноша из муниципальной
новостройки. Теперь давайте на минуту все перевернем. Представим, что Генри Лэмб - белый
юноша и живет на Парк авеню и собирается поступать в Йейль, и на Парк авеню его сшиб
чернокожий мужчина с чернокожей женщиной, ехавшие, к примеру, не в "мерседесе", а в
"понтиаке файер-берде"... И этот юноша рассказал своей матери, что Генри Лэмб рассказал
своей. Ну и что? Тогда бы у вас тоже не было бы материалов для возбуждения дела? Да вы бы и
не подумали ссылаться на сложности, вы бы ухватились за эту информацию и перебрали ее всю
с лица и с изнанки!
Ожил, как молчавший вулкан, Мартин:
- Мы бы делали ровно то же самое, что и сейчас. Мы двое суток разыскивали миссис
Лэмб. А когда нам стало известно про номерной знак? Вы сами только что слышали. Я работал
и на Парк авеню, и на Брукнеровском бульваре. Без разницы.
Голос Мартина так четок и спокоен, взгляд так тверд, так упрям и по-ирландски
несентиментален, что Преподобный Бэкон, кажется, на минуту дрогнул. Испепелить взором
маленького ирландца и заставить его отвести глаза ему не удалось. Тогда он, слегка
улыбнувшись, сказал:
- Мне вы можете так говорить, ибо я священнослужитель и сам хочу верить, что
правосудие слепо. Да... Я хочу в это верить. Но не советую вам выходить с такими заявлениями
на улицы Гарлема и Бронкса. Не советую вам рассказывать там жителям про наши блага,
потому что они уже знают правду. Узнали на своем горьком опыте.
- Я на улицах Бронкса бываю каждый день и всегда повторю, что сейчас сказал, если
кому интересно, - ответил Мартин.
- Понятно... - кивнул Преподобный Бэкон. - У нас есть такая организация, называется
"Всенародная солидарность". Мы проводим обследование жилых кварталов, и люди
обращаются к нам со своими проблемами. Могу сказать вам, что народ вашего мнения не
разделяет. У народа другое мнение.
- Присутствовал я при одном из ваших обследований, - сказал Мартин.
- Где вы присутствовали?
- Да при вашем обследовании. На Ган-Хиллроуд.
- Да? Гм. Не знаю, о чем вы говорите.
- Тоже на улицах Бронкса дело было.
- Словом, так, - вмешался Крамер, обращаясь к миссис Лэмб. - Спасибо вам за
сведения. Будем надеяться, что вы получите благоприятные известия о сыне. Номерной знак мы
проверим. А вы, если услышите о ком-то, кто был в тот вечер с вашим сыном или, может быть,
что-то видел, пожалуйста, дайте нам знать, хорошо?
- Да... - ответила она с тем же сомнением в голосе, что и в начале встречи. - Спасибо.
Мартин все еще не отводил от Преподобного Бэкона свои добермановские глазки.
Поэтому Крамер сказал Гольдбергу:
- У вас есть карточка с номером телефона, чтобы дать миссис Лэмб?
Гольдберг пошарил во внутреннем кармане и протянул ей карточку. Она взяла и спрятала
не глядя.
Преподобный Бэкон поднялся.
- Мне вы можете карточку не давать, - сказал он Гольдбергу. - Я вас знаю. Да... Я с
вами свяжусь. Буду наблюдать за этим делом. Я хочу, чтобы были приняты меры. Организация
"Всенародная солидарность" требует, чтобы были приняты меры. И мы добьемся, чтобы меры
были приняты. Да... Так что можете не сомневаться, я еще с вами поговорю.
- Сделайте одолжение, - сказал Мартин. - Когда вам будет удобно.
И чуть-чуть оскалил зубы в слабом подобии улыбки. Крамеру вспомнились лица
мальчишек на школьном дворе, когда назревала драка.
Он встал и пошел к выходу, бросив через плечо "До свидания" и от души надеясь, что
Воинствующий Мартин и Еврейский Ирландец уйдут вслед за ним.
Когда ехали обратно в крепость, Мартин сказал Крамеру:
- Черт, теперь я знаю, зачем парней посылают на юридические факультеты. Вас там учат
про любую бодягу разговорчики интеллигентные разговаривать.
Но он сказал это добродушно, без зла.
- Ты же понимаешь, Марти, - ответил Крамер, сочтя, что как соратник в битве с
бодягой под крышей Преподобного Бэкона имеет теперь право держаться с неустрашимым
ирландцем запанибрата, - при матери этого бедняги... И потом, а вдруг там что-то есть, насчет
автомобильного номера.
- Хочешь пари?
- А все-таки. Вдруг.
- Черта с два вдруг. Хрена ли, тебя сбивает на улице машина, и ты обратился в клинику,
но как-то забыл им об этом сообщить? А потом дома тоже как-то забыл сообщить об этом
матери? Но утром, чуток очухавшись, говоришь: "Да, кстати, меня вчера машина сбила". Иди
ты знаешь куда! Бедняга, конечно, попал в переделку, но не машина тут виновата, а в чем дело
- он не хотел, чтоб знали.
- Это-то да. Посмотрите, нет ли на него протоколов, ладно?
- А знаете, - говорит Гольдберг, - мне жаль этих людей. Они так говорят, что
мальчишка не имел дела с полицией, будто это хрен знает какое достижение. В новостройках
оно так и есть. Нашли, хрен дери, чем хвастаться; не имел дела с полицией! Герой, да и только.
Мне ее жаль.
В голос еврейского ирландца закралась еврейская слеза.
Но тут снова заговорил Мартин:
- Такой женщине вообще нечего делать в муниципальных домах. Порядочная женщина.
Без всякого этого дерьма. Я припомнил тот случай, когда ее мужа убили. Был работяга и не
трус. Оказал сопротивление подонку, тот взял и выстрелил ему прямо в рот. Она работает,
пособием не пользуется, мальчишка ходит в церковь, учится в школе. Она порядочная
женщина. С кем у нее мальчишка связался, этого я не знаю, но она женщина порядочная. Там
добрая половина народу так привыкли жаловаться на жизнь, случится что, от них невозможно
внятного слова добиться, только и знают, что весь мир перед ними в долгу. А эта - без
дураков. Жаль ее, конечно, что живет в новостройке, но знаешь, - он посмотрел на
Крамера, - в новостройках тоже, бывает, живут приличные люди, работают и вообще...
Гольдберг умудренно кивнул и добавил:
- Теперь и не поверишь, ведь эти гребаные муниципальные дома для того и строились.
Чтобы там жили трудящиеся люди. Так было задумано: дешевые жилища для трудящихся. А в
наши дни если встретишь там кого-то, кто на работу ходит и старается жить по-человечески,
так прямо сердце от умиления сжимается.
И тут Крамер начинает кое-что понимать. Понимать, что полицейские в этом отношении
мало чем отличаются от прокурорских помощников. Та же ассенизаторская реакция. Им тоже
осточертевает с утра до ночи отправлять за решетку негров и латинос. Полицейским даже хуже:
им приходится глубже залезать в дерьмо. И поддерживает их только сознание, что это делается
ради чьего-то блага, ради блага порядочных людей. Вот они и смотрят во все глаза, сколько ни
приходится им рыться в дерьме, и замечают каждого, кто поднялся... каждого хорошего
человека с темной кожей.
Это еще не просвещенный подход, думает Крамер, но можно сказать, что это, блин,
первый шаг на пути к просвещению.
9
Один англичанин по фамилии Фэллоу
На этот раз телефонный звонок взорвался с такой силой, что вызвал бешеное
сердцебиение, и каждый толчок гнал кровь в голову под страшным давлением... Инсульт!..
сейчас у него случится инсульт... валяйся тут с инсультом один, в этой высотной американской
халупе!.. Инсульт! Страх расшевелил спящего зверя. Зверь всплыл и выставил мерзкую харю.
Фэллоу открыл один глаз: телефон покоится в своем коричневом стрептолоновом гнезде.
Голова кружится, хотя он даже не оторвал ее от подушки. Перед глазами, как куски дерьма,
плавают огромные тени соринок на непромытой роговице. Пульсирующая в висках кровь
взбивает в сгустки ртутный желток, и они кусками дерьма ползут из-под век. Снова взрывается
телефон. Фэллоу закрывает глаз. Но скотская харя не исчезла. Эта заварушка с
гомосексуалами...
А ведь вечер начинался так обычно!
У него оставалось меньше сорока долларов, чтобы прожить еще целых три дня, и тогда он
сделал то, что и всегда в таких случаях: позвонил американцу. Американцу Джилу Арчеру,
литературному агенту, который женат на женщине, чье имя Фэллоу не в состоянии запомнить.
И предложил поужинать вместе в "Лестере". Вроде бы он тоже будет с дамой, Арчер приехал с
женой, ну а он, понятно, один. И естественно, в такой ситуации Арчер, неизменно любезный
янки, расплатился по счету один. Такой был спокойный, мирный вечер, ничем не
примечательный вечер англичанина в Нью-Йорке со скучным ужином за счет очередного
американца, и он уже собрался уходить, хотя было довольно рано. Но тут приехали Каролина
Хефтшенк со своим молодым приятелем-художником, итальянцем Филиппе Кирацци и
остановились у их столика, а потом сели. Арчер спросил, не хотят ли они чего-нибудь выпить, и
Фэллоу предложил заказать еще бутылку вина; Арчер и заказал еще бутылку вина, и они ее
выпили, потом еще одну, в "Лестере" уже набилось полно народу, шум, гам, все знакомые
лица, и Алекс Бритт-Уидерс прислал официанта с подносом, и на нем по бокалу вина на
каждого - администрация угощает, отчего Арчер сразу вырос в собственных глазах, мол,
знаком с владельцем ресторана, не как-нибудь - янки к таким вещам очень чувствительны, -
Каролина Хефтшенк все время висла на своем красавчике итальянце Кирацци, а тот красовался
и драл нос, демонстрируя свой прекрасный профиль, гордитесь, мол, все, что дышите одним
воздухом со мной. От соседнего столика подошел Сент-Джон, чтобы полюбоваться на
молодого сеньора, чем очень раздосадовал Билли Кортеса, сеньор Кирацци стал толковать
Сент-Джону, что живописец должен смотреть на мир "глазами маленького мальчика",
Сент-Джон сказал, что тоже старается смотреть на мир глазами мальчика, а Билли поправил:
"Мальчика, Сент-Джон, а не любителя мальчиков". Сеньор Кирацци продолжал красоваться и
поводить туда-сюда своим орлиным носом на длинной шее, торчащей из низенького
воротничка какой-то смехотворной хиповой ярко-голубой рубашки при розовом с искрой
галстуке, и тогда Фэллоу не выдержал и сказал, что, пожалуй, живописцу-постмодернисту
больше подходит взгляд любителя мальчиков, чем взгляд мальчика, - а как полагает сеньор
Кирацци? Каролина, уже совсем пьяная, сказала, что он дурак, и притом довольно резким
тоном. Фэллоу немного отшатнулся, он хотел только передразнить, как сидит, вскинув голову,
молодой живописец, но потерял равновесие и грохнулся на пол. Кругом засмеялись. Фэллоу
встал, у него закружилась голова, и он ухватился за Каролину - просто чтобы не упасть, но
сеньор Кирацци оскорбился до глубины своей благородной и мужественной итальянской души
и хотел его отпихнуть, в результате они упали теперь вместе, Фэллоу и Каролина, Кирацци
вздумал навалиться на него сверху, а Сент-Джон, по своим соображениям, навалился на
красавчика итальянца, Билли Кортес визжал, Фэллоу пробовал подняться, хотя они все на нем
висели, появился Бритт-Уидерс со словами: "Ну, знаете ли!" - и вся куча народу, и Фэллоу в
самом низу, вылетела из подъезда прямо на тротуар Лексингтон авеню.
Опять взорвался телефон. Фэллоу содрогнулся при мысли о том, что он может услышать,
если снимет трубку. С момента, как они вывалились на тротуар, и по сей час он ничего не
помнит. Спустил с кровати ноги. В голове по-прежнему гудит и булькает, все тело болит.
Прополз по ковру к тарахтящему телефону и лег. Ощутил щекой металлически сухой, пыльный,
грязный ворс.
- Алло?
- Эй, Пит, привет! Как жизнь?
Жизнерадостный американский голос, нью-йоркский голос, крайне неприятный и
вульгарный. Даже еще более неприятный, чем это уменьшительное "Пит". Но зато по крайней
мере не из "Сити лайт". Из "Сити лайт" с ним бы никто не стал разговаривать таким
жизнерадостным голосом.
- Кто говорит? - хрипло, как зверь в норе.
- Господи, Пит, что за голос? Пульс как, прощупывается? Да это ж я, Эл Вогель!
При этом известии Фэллоу снова закрыл глаза. Вогель - типичная американская
знаменитость, которые англичанину, когда про них читаешь в Лондоне, представляются такими
яркими, неустрашимыми и высокоморальными борцами. А в Нью-Йорке при личном
знакомстве преобража
...Закладка в соц.сетях
