Жанр: Драма
Костры амбиций
...рок первой, озаглавленной: "Разъяснены и
явлены в Мекке... Во имя Всемилостивейшего бога... Это откровение, ниспосланное от
Всемилостивейшего... Предостереги их о том дне, когда будут собраны воедино враги Аллаха
и отправятся отрядами навстречу адскому пламени, и, когда прибудут, глаза их, и уши, и кожа
их будут свидетельствовать против них..."
Приставы скучливо закатывают глаза. Один из них, Каминский, настоящий боров, чье
жирное брюхо так и распирает над ремнем белую форменную рубаху, звучно вздыхает и
разворачивается кругом на каблуках своих черных полицейских башмаков. И защитники, и
обвинители считают судью Ковитского безжалостным чудовищем. А вот приставы, простые
рабочие парни из частей охраны общественного порядка, полагают, что он, как, впрочем, и
почти все остальные судьи, возмутительно либеральничает и нянчится с преступниками. Надо
же, позволяет этому маньяку зачитывать вслух куски из Корана, а его ублюдкам - бегать
между скамьями и орать: "Йо, Герберт!". Ковитский же, по-видимому, исходит из того, что,
поскольку нрав у Герберта 92-Икс бешеный, а чтение Корана его успокаивает, это дает в
конечном итоге не потерю, а выигрыш времени.
- "...отклоняй злое ради доброго, и вот тот, с кем у тебя была вражда, приближен к тебе
как самый горячий друг, но никто не достигнет..."
Заунывные звуки чтения - точно моросящий дождь... Мысли Крамера далеко...
Девушка, у которой губы в коричневой помаде... Она скоро выйдет вон из той двери. Крамер
выпрямил спину... Жалко, не взглянул на себя в зеркало перед тем, как идти в зал суда... в
порядке ли волосы, галстук... Он напряг шею, запрокинул голову... Крамер убежден, что
женщинам нравятся мужчины с хорошо развитыми грудинно-ключично-сосцевидными
мышцами... Глаза его закрываются...
Герберт еще воодушевленно читает Коран, когда Ковитский прерывает его словами:
- Достаточно, мистер 92-Икс, благодарю вас.
- Это как это? Я еще не кончил.
- Я сказал достаточно, мистер 92-Икс. ИЛИ ВЫ МЕНЯ НЕ ПОНЯЛИ?
Голос Ковитского вдруг обрел такую оглушительную силу, что публика в зале охнула.
Герберт вскочил:
- Нарушение прав!
Задрал подбородок, в глазах - пламя. Похож на ракету, которая готова взмыть ввысь.
- Садитесь!
- Вы нарушаете мое право на свободу религиозных отправлений!
- САДИТЕСЬ, МИСТЕР 92-ИКС!
- Не по закону! - орет Герберт. - Несоблюдение прав! - Он обращает ярость на
сидящего с ним рядом Тесковитца:
- Чего расселись? Вставайте! Нарушение закона!
Растерянный и слегка испуганный Тесковитц поднимается.
- Ваша честь, мой клиент...
- Я СКАЗАЛ САДИТЕСЬ! ОБА!
Оба садятся.
- Вот что, мистер 92-Икс, этот суд отнесся к вам с большим терпением. Никто не
посягает на вашу свободу религиозных отправлений. Час уже не ранний, и в комнате для
присяжных, где двадцать пять лет не производили ремонта, давно ждут присяжные заседатели,
так что чтение Корана на этом заканчивается.
- Заканчивается? Запрещается! Вы нарушаете мои религиозные права!
- Обвиняемый, ПРЕКРАТИТЕ РАЗГОВОРЫ! Никакого права читать в суде Коран, или
Талмуд, или Библию, или Мормонскую книгу ангела Морони, или любой другой религиозный
текст, каким бы он священным ни был, у вас нет. Я напоминаю вам, сэр, что здесь - не
исламское государство. Страна, в которой мы живем, - республика, и в ней церковь отделена
от государства. Вы меня поняли? Этот суд подчиняется законам республики, записанным в
Конституции Соединенных Штатов.
- Вранье!
- Что вранье, мистер 92-Икс?
- Что церковь отделена от государства. Могу доказать.
- О чем вы говорите, мистер 92-Икс?
- А вы обернитесь! Посмотрите, что у вас на стене написано!
Герберт снова на ногах и указывает вытянутой рукой на стену над головой судьи.
Ковитский поворачивается в своем вращающемся кресле, смотрит под потолок Действительно,
там на деревянной панели вырезана надпись: "НА ГОСПОДА УПОВАЕМ".
- Вот вам и отделение! - торжествующе кричит Герберт. - Выбито большими буквами
у вас над головой!
Какая-то женщина в публике прыснула со смеху. Хохотнул было и один из судебных
приставов, но вовремя сдержался и посмотрел в другую сторону прежде, чем Ковитский успел
обернуться. Осклабился секретарь суда Бруцциелли. Патти Скуллиери прикрыла рот ладонью.
Крамер поглядывает на Майка Ковитского и ждет грома и молний.
Но вместо этого Ковитский с улыбкой пригнул голову, обвел зал зрачками, пляшущими
на волнах бурного белого моря, и сказал:
- Вы, я вижу, наблюдательны, мистер 92-Икс, и я вас с этим поздравляю. Но как человек
наблюдательный вы могли заметить, что сзади у меня глаз нет. А спереди есть, и они видят
перед собой подсудимого, которому предъявлено серьезное обвинение и которому грозит
тюремное заключение сроком от двенадцати с половиной до двадцати пяти лет в случае, если
присяжные, равные ему по положению, признают его виновным. И я хочу, чтобы у них было
время рассудить его вину или невиновность по всей справедливости... со всей тщательностью и
беспристрастностью! У нас свободная страна, мистер 92-Икс, и никто не может запретить вам
вообще верить в любое божество, в какое вам вздумается. Но здесь, в суде, вам придется верить
в Евангелие от Майка!
Эти слова прозвучали так свирепо, что Герберт 92-Икс молча плюхнулся на стул. И
только посмотрел с укоризной на Тесковитца. Но тот в ответ пожал плечами и покачал головой
- дескать, тут уж ничего не поделаешь.
- Пригласите присяжных, - распорядился Ковитский.
Пристав распахнул дверь комнаты для присяжных. Крамер за столом обвинения
приосанился. Запрокинул голову, демонстрируя мощную шею. Присяжные выходят гуськом,
друг за дружкой... трое негров, шесть пуэрториканцев... Где же она?.. Наконец-то появляется в
двери! Крамеру сейчас не до хороших манер. Он уставился прямо на нее. Чудесные, роскошные
каштановые волосы, так бы и зарылся лицом, расчесаны на прямой пробор и убраны с белого
лба. Глаза большие, в пушистых ресницах. И эти изогнутые темные губы... накрашенные
коричневой помадой. Да, да, опять та же помада цвета жженого сахара, с чертовщинкой, не как
у всех, ну до того элегантно!..
Крамер быстро оглядывает возможных соперников. Толстопузый секретарь Бруцциелли,
конечно, ест ее глазами. Все трое приставов глазеют, забыв обо всем, - встань сейчас Герберт
92-Икс со своего места и уйди, они и не заметят. Но Герберт и сам к ней приглядывается. И
Тесковитц. И Салливан, стенографист, за своей стенографической машинкой. И даже
Ковитский! Да-да! Крамер о нем кое-что слышал. По виду не скажешь, но ручаться никогда
нельзя.
По пути в ложу присяжных она проходит мимо стола обвинения. На ней шерстяная
кофточка персикового цвета, пушистая, из ангоры или мохера, спереди открытая, и видна
атласная блузка в желто-розовую полоску, а под блузкой Крамер видит - угадывает -
пышную выпуклость бюста. А кремовая габардиновая юбка в обтяжку подчеркивает линию
бедер.
Одно досадно - что практически любой мужчина по эту сторону Барьера Правосудия
имеет тут определенные шансы на успех. Ну, положим, не Герберт, но его жидконогий
адвокатишка Тесковитц, бесспорно. И даже толстопузый пристав, эта бочка Каминский. Все
приставы, адвокаты, секретари, прокурорские помощники (еще бы!) и даже судьи (их тоже не
сбросишь со счетов), которые (знаем, знаем!), случалось, накладывали лапы на хорошеньких
присяжных заседательниц... Вот если бы это проникло в прессу... Но пресса в Окружной суд
Бронкса не заглядывает.
Людям, впервые попавшим в заседатели на уголовном процессе, поначалу дурманит
голову романтика, высокое напряжение жизни в этом мире зла, который им открывается из
ложи присяжных. Особенно млеют молодые женщины. В их глазах преступники - не питание
для судебной машины, какое там! Это отчаянные злодеи. И суд над ними - не типичная
бодяга, а жестокие трагедии из жизни многомиллионного города. А храбрецы, ведущие с ними
бой, обуздывающие их, - это настоящие мужчины, все, даже толстый пристав, у которого
брюхо нависает над ремнем четырехдюймовым валиком сала. Но разве не самый мужественный
из них всех - молодой прокурор, что стоит в пяти шагах от обвиняемого, без всякой
перегородки, и бросает ему в лицо обвинение именем народа?
Вот она поравнялась с Крамером. Смотрит прямо на него. Вроде бы без выражения, но
взгляд такой открытый, такой прямой! И коричневая помада на губах. Прошла мимо, поднялась
в ложу присяжных. Неприлично, конечно, оборачиваться и глазеть, но так и подмывает. Многие
ли из здесь присутствующих успели, как и он, узнать у секретаря ее адрес и телефон, домашний
и рабочий? Карточки с этими данными, так называемые бюллетени, стоят у Бруцциелли в
специальном ящичке прямо на столе, чтобы суд мог в любое время связаться с каждым
присяжным, если понадобится сообщить о переменах в расписании или что-нибудь еще.
Крамер в качестве обвинителя на суде может на полном законном основании подойти к
Бруцциелли и посмотреть карточку этой девушки, равно как и любого другого заседателя. Но
то же самое может сделать и защитник Тесковитц. И судья Ковитский - тоже, если уж на то
пошло. И конечно, самому Бруцциелли ничего не стоит при желании заглянуть в карточку.
Может и судебный пристав, например Каминский, подойти, подмигнуть и попросить у
секретаря девушкин номер телефона, хотя это уже будет личная любезность. И кстати сказать,
Крамер недавно видел, как Каминский и Бруцциелли о чем-то совещались, низко наклонясь над
секретарским столом... о чем бы это? Мысль, что даже такое животное, как жирный
Каминский, может тянуть лапы к этому... к этому цветку, вдохнула в Крамера большую
решимость: он будет ее защитником!
Мисс Шелли Томас, проживающая в Ривердейле. В самой лучшей части Ривердейла,
пригородной и зеленой, которая географически уже относится к Вестчестеру, но политически
входит в Бронкс. В Северном Бронксе еще сохранились "чистые" жилые районы. Жители
Ривердейла - по большей части люди обеспеченные, у них есть деньги и возможности
отвертеться от неприятной обязанности сидеть в жюри присяжных. Пока не испробуют все
средства, не задействуют все свои связи, они ни за что не поедут заседать в 44-м полицейском
участке Южного Бронкса, в цитадели на Гибралтарской скале. Так что присяжные в Бронксе -
это, главным образом, негры и пуэрториканцы с небольшой примесью итальянцев и евреев.
Но время от времени в ложу присяжных здесь все-таки попадают экзотические цветки
вроде мисс Шелли Томас, прож. в Ривердейле. Интересно, что это за фамилия - Томас? Вроде
бы протестантская англосаксонская. Хотя есть же, например, Дэнни Томас, а он - араб,
ливанец, что ли. Белые протестанты англосаксонского происхождения в Бронксе - редкие
птицы. Разве что какая-нибудь знаменитость прикатит из Манхэттена в лимузине с шофером -
по благотворительному делу, помочь молодежи негритянского гетто. Приезжают из таких
организаций, как "Старший брат", "Поддержка англиканскому юношеству", "Фонд Дедалуса",
присутствуют на заседаниях Семейного суда, перед которым предстают правонарушители
моложе 17 лет. У них всегда и фамилии особенные: Фарнсворт, Фиск, Фипс, Симпсон, Торнтон,
Фрост... И самые благие намерения.
Нет, что мисс Шелли Томас протестантского вероисповедания и англосаксонского корня,
это маловероятно. Тогда кто же? Когда шел отбор присяжных, Крамер выяснил у нее, что она
работает художественным редактором в рекламном агентстве "Пришкер и Болка", в
Манхэттене. На слух Крамера это означает нечто невыразимо шикарное - просторное
помещение, белоснежные стены, полупрозрачные перегородки, очаровательные девушки,
которые пробегают туда-сюда под записи новой волны... ну как в телестудии Эм-ти-ви...
Роскошные обеды и ужины в дорогих ресторанах, светлое дерево, медь, матовые стекла с
гербами, скрытое освещение. Печеная куропатка под соусом из лисичек на сладком картофеле с
бордюром из листьев одуванчика... Как ясно он все это себе представляет! И она принадлежит
к этой сказочной жизни и бывает в этих сказочных заведениях, куда ходят девушки, красящие
губы коричневой помадой!.. У него есть оба ее телефона, у "Пришкера и Болки" и домашний.
Естественно, пока длится суд, руки у него связаны. Но когда суд кончится... Мисс Томас? Это
говорит Лоренс Крамер. Я был... Ах, вы меня помните? Чудесно! Мисс Томас, я позвонил
потому, что часто после окончания большого процесса я задаюсь вопросом: что именно
убедило присяжных? Но тут на Крамера нападают опасения. Что, если у нее на глазах он это
дело бесславно проиграет? В Бронксе присяжные вообще не подарок для прокурора. Их
набирают из той среды, где люди знают, что полицейские вовсе не обязательно говорят правду.
Присяжные в Бронксе часто испытывают сомнения, и обоснованные, и необоснованные, и
не раз бывало, что подсудимые негры и пуэрториканцы, заведомо, стопроцентно виновные,
уходили из зала суда свободными, как пташки. К счастью, Герберт 92-Икс застрелил хорошего
человека, бедняка, многодетного отца, обитателя гетто. Слава богу, что так. Ни один житель
Южного Бронкса не посочувствует такому крикливому психу, как Герберт. Единственно, кто
может проникнуться к нему сочувствием, - это как раз сказочная мисс Шелли Томас из
Ривердейла. Образованная белая девушка, живущая в достатке, художественная натура,
возможно, еврейка... Тот самый тип, что склонен к идеализму. Глядишь, еще подложит
Крамеру свинью - заступится за Герберта 92-Икс на том основании, что он и без того
чернокожий, необыкновенный и вообще пасынок судьбы. Что ж, Крамер будет сражаться.
Такую девушку нельзя упустить. Эта девушка ему нужна. Он должен одержать победу.
Он сидит в центре зала, в середине арены. И девушка не спускает с него глаз. Он это
знает, чувствует кожей. Между ними уже возникла некая связь. Между ним, Ларри Крамером, и
девушкой, которая красит губы коричневой помадой.
В тот день завсегдатаев судебных заседаний поразил воинственный раж прокурорского
помощника Крамера - и это в каком-то копеечном деле о непредумышленном убийстве!
Начал он с того, что изничтожил свидетелей защиты:
- Правда ли, мистер Вильямс, что ваши, если можно так выразиться, "показания" -
результат денежной сделки между вами и обвиняемым?
Да что такое творится с Крамером? Тесковитц мало-помалу вознегодовал. Сукин сын
выставляет его в невыгодном свете! Крушит всех направо и налево, можно подумать, что этот
суд - не бодяга, а Процесс Века.
Но Крамеру нет дела до оскорбленных чувств Тесковитца, до Герберта 92-Икс и до всех
остальных. Потому что в этом мрачном зале, в этих стенах, одетых панелями красного дерева,
их сейчас только двое - Ларри Крамер и девушка с губами, накрашенными коричневой
помадой.
В перерыве Крамер пошел к себе в отдел. Рэй Андриу-ти и Джимми Коуфи явились тоже.
В Бронксе прокурорскому помощнику и его свидетелям в те дни, когда они участвуют в
судебном разбирательстве, полагается бесплатный ланч за счет штата Нью-Йорк. На практике
это означает, что все служащие отдела могут поесть на дармовщину. И Андриутти с Коуфи
дважды приглашать не приходится. В отделе к этому пиршеству отношение самое серьезное.
Секретарша Берни Фицгиббона Глория Доусон заказывает сандвичи из соседней кулинарии. В
том числе и на себя. Крамер взял ростбиф на луковой булке и к нему горчицу. Горчица в
прозрачном пластиковом пакетике, который приходится разрывать зубами. У Рэя Андриутти -
длинный, в полбатона, бутерброд с копченой колбасой и со всеми мыслимыми добавками,
которые только удалось туда засунуть, да еще две половинки здоровенного маринованного
огурца, лежащие отдельно на вощеной бумажке. Густой аромат укропного маринада наполнил
комнату. Крамер с брезгливым интересом смотрит, как Андриутти кусает свой батон, далеко
вытянув шею над столом, чтобы крошки и брызги, низвергаясь, не попали на галстук. Вытянет
шею и ам! - а из пасти течет обратно. Точно кит или тунец. А на столе стоит картонный стакан
с кофе из их собственной кофеварки. Стакан до того полон, что кофе вспучился от
поверхностного натяжения и вдруг перелился через край. Желтая струйка-ниточка протянулась
снаружи по стакану. Но Андриутти даже не замечает. Достигнув столешницы, желтая жидкость
скапливается круглой лужицей размерами с сувенирный полудоллар памяти Кеннеди, потом
разливается как большая желтая оладья. Промокли две обертки от кусочков сахара. Андриутти
всегда наваливает в кофе столько сахара и молочного порошка, что получается какой-то
тошнотворный желчный сироп. Выпячивая подбородок над столом и стаканом, Андриутти
набивает рот. Радостное событие дня! Дармовая кормежка!
И так всюду, думает Крамер. Сейчас не только молодые прокурорские помощники вроде
него или Андриутти и Коуфи, но и все представители власти в Гибралтарской цитадели
Бронкса, сверху донизу, заперлись в своих кабинетах и, сгорбившись, пожирают доставленные
из кулинарии сандвичи. В кабинете Эйба Вейсса он сам и с ним все присутствующие, кого там
он счел сегодня человеком нужным и сумел к себе заманить в своей вечной погоне за
гласностью, сидят у круглого стола для совещаний и едят сандвичи из кулинарии. И в кабинете
у главного судьи всего Уголовного сектора Луиса Мастрояни едят сандвичи из кулинарии. И
даже если этот достойный законовед принимает у себя сейчас какое-нибудь светило, пусть хоть
сенатора Соединенных Штатов, все равно они в эту минуту сидят и едят сандвичи из
кулинарии, и светило в том числе. Можно подняться на самую вершину системы уголовного
судопроизводства в Бронксе и, пока ты не пенсионер или покойник, кормиться сандвичами из
кулинарии.
А почему? Да потому, что они, носители власти в Бронксе, боятся. Боятся среди бела дня
выйти в центр Бронкса и пойти поесть в ресторан. Боятся! А ведь они управляют Бронксом,
районом с населением в один миллион сто тысяч человек! Центр Бронкса представляет собой
теперь такую трущобу, что там не найдется ничего и отдаленно похожего на ресторан для
служащего человека. А если бы, допустим, и нашлось, какой судья, прокурор, прокурорский
помощник или даже судебный пристав с револьвером на боку решится покинуть цитадель и
туда отправиться? Обыкновенная боязнь, это в первую голову. Ходят, конечно, если нужда
заставит, из здания Верховного суда Бронкса через Большую Магистраль и дальше под гору по
Сто шестьдесят первой улице в здание Уголовного суда, это полтора квартала. Но
благоразумный носитель власти остается всегда начеку. Нападения на прохожих случались
прямо при переходе через Большую Магистраль, этого бывшего украшения Бронкса, в
одиннадцать часов ясного солнечного утра. А почему бы нет? В одиннадцать часов ясного
солнечного утра на улицах больше бумажников и дамских сумок. Дальше же здания
Уголовного суда вообще никто не ходит. Есть помощники прокурора, которые десять лет
проработали в Гибралтаре, а на пари не ответят, что находится на Сто шестьдесят второй или
Сто шестьдесят третьей улице, то есть в одном квартале от Большой Магистрали. Которые ни
разу не были в Бронксе в Музее искусств, что на Сто шестьдесят четвертой улице. Но даже,
допустим, вы человек в этом смысле безбоязненный. Существует еще другой, более сложный
страх. На улицах 44-го полицейского участка вы - чужак, и это ощущаешь сразу, как только,
по воле рока, попадаешь на их территорию. Как на вас тут смотрят! Как смотрят! С каким
убийственным недоверием! Вас сюда не звали. Вам тут делать нечего. Гибралтар и власть в
Бронксе принадлежат Демократической партии, в основном - евреям и итальянцам. А вот
улицы Бронкса - это владения Локвудов, и Артуров Риверов, и Джимми Доллардов, и
Гербертов 92-Икс.
Мысль эта Крамера угнетает. Вот они с Андриутти, один еврей, другой итальянец, сидят
за стенами крепости, внутри каменной скалы, и поедают сандвичи, заказанные по телефону. А
во имя чего? Что им светит в будущем? Разве может сохраниться такой порядок вещей, пока
они не докарабкаются до самого верха, даже если место на самом верху стоит того, чтобы к
нему карабкаться? Рано или поздно негры и пуэрториканцы соберутся с силами - политически
- и завладеют тут всем, в том числе и Гибралтаром, включая его содержимое. А до той поры
он, Крамер, будет тут шуровать отбросы... шуровать отбросы... покуда у него не отнимут
палку.
В это время зазвонил телефон.
- Алло?
- Берни?
- Другой добавочный, - отвечает Крамер. - Но его, кажется, все равно нет на месте.
- А кто у телефона?
- Крамер.
- А-а, я вас помню. Говорит следователь Мартин.
Никакого Мартина Крамер не помнит, но имя и голос ассоциируются с чем-то
неприятным.
- Чем могу быть полезен?
- Понимаете, мы с моим напарником Гольдбергом находимся в клинике Линкольна, у
нас тут такой случай, наполовину вроде как убийство, и я подумал, надо доложить Берни.
- Вы уже звонили сюда часа два назад? Говорили с Рэем Андриутти?
- Точно.
Крамер вздохнул.
- Ну, не знаю. Берни еще не вернулся. Где он, мне неизвестно.
Пауза.
- Дьявольщина. Может, передадите ему?
Еще вздох.
- Ладно.
- Тут парнишка один, Генри Лэмб, эль, э, эм, бэ, восемнадцать лет, лежит в блоке
интенсивной терапии. Вчера вечером обратился в клинику по поводу перелома запястья. Все
ясно? Вчера, когда он здесь был, так, во всяком случае, тут записано, о том, что его сбила
машина, разговору не было. Значится просто - упал. Пока все ясно? Ему наложили гипс в
отделении неотложной помощи и отпустили домой. А утром мать привозит его снова, и у него
оказывается сотрясение мозга, он впадает в кому, и врачи считают, что вряд ли выживет. Ясно?
- Да.
- Когда нас вызвали, он уже был в коме, но тут одна медсестра говорит, он сказал
матери, что его сбила машина, "мерседес", и не остановилась, и он запомнил часть номера.
- Свидетели?
- Свидетелей нет. Сведения получены от этой медсестры. Даже мамашу неизвестно, где
искать.
- Так что там было, два происшествия или одно? Вы сказали, перелом запястья и
сотрясение мозга?
- Одно происшествие, по словам медсестры. Она подняла шухер, что, мол, был наезд и
виновник скрылся с места, голову мне проела. Все бред, но я решил поставить Берни в
известность, может, он захочет предпринять шаги какие-нибудь.
- Хорошо, я передам, но, по-моему, к нам это не относится. Никто не видел, водитель
скрылся, пострадавший в коме - но я все передам.
- Да, ладно. Скажите Берни, если мы отыщем мать и узнаем от нее еще что-нибудь, я
позвоню.
- Ладно.
Крамер повесил трубку и написал записку Берни Фицгиббону. Пострадавший умолчал о
том, что его сбила машина. Характерный для Бронкса случай. Опять типичная бодяга.
6
Вождь народа
На следующее утро с Шерманом Мак-Коем случилось то, чего за восемь лет работы в
"Пирс-и-Пирсе" не было до сих пор ни разу: он не смог сосредоточиться. Обычно, как только
он входил в зал ценных бумаг и в глаза ему ударял свет из окна во всю стену, а в уши
обрушивался рев легиона молодых мужчин, воспламененных алчностью и жаждой успеха, -
тотчас вся остальная его жизнь отодвигалась на задний план и мир сжимался до зеленых
светящихся символов, бегущих по темным экранам компьютеров. Даже после того глупейшего
телефонного звонка, когда утром он проснулся с мыслью, что жена теперь еще, пожалуй,
оставит его и заберет с собой главное сокровище его жизни, дочурку Кэмпбелл, даже тогда он
едва переступил порог зала операций с ценными бумагами, как словно по волшебству - рраз!
и все существование свелось к французскому золотому займу и двадцатилетним облигациям
федерального правительства. А сегодня у него в мозгу будто крутилась магнитофонная лента с
двумя дорожками и механизм без конца перескакивал с одной на другую, а он ничего не мог с
этим поделать.
"Ю. Фрэг. 10'1 96 102" Упали на целый пункт! Вчера тринадцатилетние облигации
компании "Юнайтед Фрэгранососрокомв 1996 году упали со 103 до 102,5. А теперь до 102, и
это дает 9,75% - а Шерман думает вот о чем.
Разве так уж несомненно, что "мерседес", когда она подала назад, задел человека? Ведь
это могла быть та старая покрышка, или один из мусорных баков, или вообще что-нибудь еще.
Он постарался припомнить, что он тогда ощутил. Чпок... Слабенький такой толчок. Тряхнуло
совсем чуть-чуть. Могло быть что угодно. Но тут же он снова пал духом. Чему же еще быть,
как не тому долговязому, щуплому юнцу? Шерман ясно представил себе молодое темнокожее
лицо, приоткрытый в страхе рот... Еще не поздно заявить в полицию! Через тридцать шесть
часов - сейчас уже все сорок... А что он им скажет? Мне кажется, что мы - то есть моя
знакомая миссис Раскин и я - возможно... Возьми себя в руки, приятель, слышишь? Через
сорок часов это уже будет не заявление о происшествии, а явка с повинной! Ты же Властитель
Вселенной. И на пятидесятый этаж "Пирс-и-Пирса" попал не потому, что слаб в коленках. Эта
счастливая мысль укрепила его дух, и он смог сконцентрировать внимание на экране.
По экрану бегут строчки цифр, словно выписываемые ядовито-зеленой кисточкой, бегут
уже давно и преображаются на бегу прямо у него перед глазами, не доходя до сознания. Теперь
он встрепенулся. "Юнайтед Фрэграно упали до 101 7/8, что означало прибыль почти в 10%.
Что-то не так? Но он только вчера проверял в Аналитическом отделе, "Юнайтед
Фрэгранс" были в полном порядке, твердо шли по первому разряду. Сейчас ему надо узнать
только одно: нет ли сообщения в "Сити лайт"?
Газета лежит и тлеет у его ног. В утренних - ни в "Таймс", ни в "Пост", ни в "Дейли
ньюс" - ничего не было, он их просмотрел в такси по дороге. Но первый выпуск "Сити лайт"
появляется после 10 часов, эта газета дневная. Поэтому двадцать минут назад он дал
чистильщику сапог Феликсу пять долларов, чтобы он спустился и принес ему номер "Сити
лайт". А прочитать все равно нельзя. Нельзя даже, чтобы кто-нибудь увидел газету, пусть и
сложенную, у него на столе. У кого-нибудь, но только не у него. Тем более после того как он
отчитал молодого сеньора Аргуэльо. Вот почему газета лежит под столом, на полу, и тлеет у
его ног. Она тлеет, а он полыхает. Сгорает от желания развернуть и удостовериться... прямо
сейчас... и наплевать, пусть видят... Но это, ко
...Закладка в соц.сетях
