Жанр: Драма
Фокус-покус
...ивался жалостью к себе! Вот что было совершенно невыносимо, когда
я слушал собственные слова, записанные на пленку. Я так надрался, что
строил из себя жертву!
----------------------------------------------------------------------------
Зрелища неслыханной жестокости, идиотизма и опустошения, которые я им
описывал в тот вечер, были нисколько не ужаснее тех постановочнопоказушных
фильмов о Вьетнаме, которые заполонили экраны телевизоров.
Когда я поведал студентам про оторванную человеческую голову, уложенную
на кучу кишок домашнего буйвола, для них, я уверен, голова вполне могла
быть сделана из воска, а кишки могли принадлежать любому крупному
животному, было оно или не было настоящим домашним буйволом.
Какая разница, из воска голова или нет, и чьи там кишки - буйвола или
другой скотины?
Без разницы.
----------------------------------------------------------------------------
- Профессор Хартке, - сказал Джейсон Уайлдер негромко и
прочувствованно, проиграв мне эту пленку, - скажите-ка нам, что заставило
вас рассказывать такие небылицы молодым людям, которые должны любить свою
родину?
Я так хотел, чтобы меня оставили на работе, и чтобы у меня остался
дом, в котором я жил, что отвечал, как осел.
- Я рассказывал исторические события, - сказал я. - Просто хватил
лишнего. Обычно я так много не пью.
- Верю, - сказал он. - Мне говорили, что у вас много проблем, но
систематический алкоголизм среди них не значился. Давайте будем считать,
что ваша выходка в Павильоне была просто лекцией по истории, которую вы
начали с самыми благими намерениями, но случайно потеряли контроль над
собой.
- Вы правы, так оно и было, сэр, - сказал я.
Его руки, как у балерины, трепетали в ритме его мыслей, пока он не
заговорил. Он казался мне собратом-пианистом. Потом он сказал:
- Вас нанимали не для того, чтобы вы учили истории. Это первое.
Второе: студентам, поступающим в Таркингтон, не стоит объяснять, что
значит потерпеть поражение. Они бы здесь не были, если бы их прежняя
жизнь не состояла из сплошных поражений. Чудо озера Мохига, длящееся уже
больше века, на мой взгляд, заключается в том, что дети, не знавшие
ничего, кроме поражений, начинают верить в победу, их не преследует
сознание полной безнадежности.
- Так это же был 1-единственный раз, - сказал я. - И я больше не
буду.
----------------------------------------------------------------------------
Кхе. Кхе, и больше ничего.
----------------------------------------------------------------------------
Уайлдер сказал, что учитель, для которого нет ничего святого, вообще
не учитель.
- Я бы назвал эту личность "Разучителем". Разучитель вышибает мысли
из голов, вместо того, чтобы их туда вкладывать.
- Мне кажется, нельзя сказать, что для меня нет ничего святого, -
сказал я.
- А на что падает взгляд студента, как только он вступает в
библиотеку?
- На книги? - сказал я.
- На все эти вечные двигатели, - сказал он. - Я видел эту экспозицию,
и читал надпись, которая над ней висит. Я тогда не знал, что надпись -
дело ваших рук.
Он имел в виду надпись: ПУСТОПОРОЖНЕЕ ХИТРОУМИЕ НЕВЕЖЕСТВА.
- Я знаю только одно: я не хотел, чтобы моя дочь или еще чей-то
ребенок каждый раз, переступая порог библиотеки, читал слова, полные
черной безнадежности, - сказал он. - А потом я узнал, что это сочинили
вы.
- Что в них такого уж безнадежного? - сказал я.
- Что может быть безнадежнее слова "пустопорожнее"? - сказал он.
- "Невежество", - сказал я.
- Вот видите, - сказал он. Я как-то умудрился сыграть ему на руку.
- Не понял, - сказал я.
- Вот именно, - сказал он. - Вы явно не отдаете себе отчета в том,
как легко подорвать веру в себя у типичного студента Таркингтона, как
ранят намеки на то, что он или она все равно ничего не добьются, как ни
бейся. Вот что означает слово "пустопорожнее": "бросай вес, бросай,
бросай!"
- А что значит "невежество"? - сказал я.
- Если вы пишете это слово крупными буквами и вешаете на стену, как
вы и сделали, - сказал он, - это злорадное эхо тех слов, которые многие
таркингтонцы слышали, пока не попали сюда: "ты тупица, ты тупица, ты
тупица". А они на самом деле вовсе не тупицы.
- Я этого никогда не говорил, - сказал я.
- Вы поддерживаете их низкую самооценку, не ведая, что творите, -
сказал он. - Вы еще и нарушаете их душевное равновесие своими солдатскими
шуточками, годными для казарм, а не для высшего учебного заведения.
- Вы имеете в виду - про Иены и минет? - сказал я. - Да я бы ни за
что этого не сказал, если бы думал, что кто-то из учеников может меня
услышать.
- Я говорю все о том же вестибюле библиотеки, - сказал он.
- Не могу себе представить, что еще могло вас обидеть, - сказал я.
- Обида нанесена не мне, - сказал он. - Она нанесена моей дочери.
- Сдаюсь, - сказал я. Я не сопротивлялся. Я был морально уничтожен.
- В тот же день, когда Кимберли слышала ваши слова про Иены и минет,
- сказал он, - один из старшекурсников привел ее и другую девочку в
библиотеку и на полном серьезе сказал, что языки колоколов, подвешенные
на стене, - это окаменевшие пенисы. Истинный казарменный юмор, которому
студент, конечно, научился от вас.
На этот раз мне не пришлось оправдываться. Несколько членов Совета
заверили Уайлдера: традиция - говорить новичкам, что языки - окаменевшие
пенисы, - возникла лет за 20 до моего появления в колледже.
Но они вступились за меня только 1 раз, хотя одна из них была моей
студенткой, ее звали Мадлен Астор, урожденная Пибоди, а 5 из них были
родителями моих учеников. Мадлен впоследствии продиктовала письмо ко мне,
в котором объясняла, что Джейсон Уайлдер пригрозил разнести колледж в пух
и прах, если меня не выгонят, - ив своих обзорах, и в ТВ-шоу.
Так что они и пикнуть не смели.
----------------------------------------------------------------------------
Она говорила в письме и о том, что, будучи католичкой, как и Уайлдер,
она была шокирована моим утверждением, что Гитлер принадлежал к римскокатолической
церкви и что нацисты рисовали кресты на своих танках и
самолетах, потому что считали себя христианской армией. Уайлдер поставил
эту пленку сразу же после того, как с меня сняли вину за утверждение, что
языки от колоколов - окаменелые пенисы.
И снова я угодил в переделку, повторив чужие слова. На этот раз слова
не принадлежали ни моему дедушке, ни другому лицу, недосягаемому для
членов Совета, как Полу Шлезингеру. Эти слова мой лучший друг, Дэмон
Стерн, сказал на лекции по истории месяца 2 назад.
Если Джейсон Уайлдер считал, что я "разучитель", послушал бы он
Дэмона Стерна! Напомню, что Стерн никогда не сообщал ужасную правду о
"благородных" человеческих деяниях, совершенных сравнительно недавно. Он
громил и разоблачал дела, с которыми было покончено году этак в 1950.
Я просто оказался на лекции и слышал, как он говорил, что Гитлер был
набожным католиком. Он сказал еще нечто, над чем я раньше не задумывался,
а позднее понял, что христиане в большинстве своем и слышать об этом не
хотят: что нацисткая свастика по первоначальному замыслу была
видоизмененным христианским крестом, крестом, составленным из боевых
топоров. По словам Стерна, христиане не щадя сил спорили, что свастика не
имеет ничего общего с крестом, утверждая, что это всего лишь примитивный
символ, дикое наследие языческого прошлого.
А самым почетным орденом в армии нацистов был Железный Крест.
И нацисты малевали самые настоящие кресты на всех своих танках и
самолетах.
Я вышел из аудитории с довольно ошарашенным видом, надо полагать. И с
кем же я столкнулся нос к носу, как не с Кимберли Уайлдер?
- Что он сегодня говорил? - спросила она.
- Гитлер был христианином, - сказал я. - Свастика была христанским
крестом.
И она все это записала на пленку.
----------------------------------------------------------------------------
Я не настучал на Дэмона Стерна Попечительскому Совету. Таркингтон -
не Уэст-Пойнт, где донос был делом чести.
----------------------------------------------------------------------------
Мадлен была согласна с Уайлдером, как говорилось в письме, и в том,
что я не должен был говорить своим ученикам на лекции по физике, будто
вовсе не Американцы, а Русские первыми сделали водородную бомбу
достаточно малых габаритов, чтобы она годилась в дело. "Даже если это
правда, - писала она, - а я в это не верю, - вы не имели права говорить
об этом студентам".
Более того, она писала, что вечный двигатель можно построить, только
ученые не хотят работать как следует.
Она явно стала еще более умственно отсталой с тех пор, как сдала
устные экзамены и получила справку, что прослушала курс Гуманитарных и
Естественных наук.
----------------------------------------------------------------------------
Я не раз говорил своим ученикам, что каждого, кто верит в возможность
вечного двигателя, следует сварить живьем, как омара.
Я был к тому же ярым приверженцем метрической системы мер. Было
широко известно, что я терпеть не могу студентов, которые упоминают при
мне футы, фунты или мили.
Это им было не понутру.
----------------------------------------------------------------------------
Вместо того, чтобы оговорить Дэмона Стерна перед членами
Попечительского Совета, я им сказал, что слышал все это по Национальному
Радиовещанию.
Глубоко сожалею, что сообщил это студентке. Я готов откусить
собственный язык, - сказал я.
- Какое отношение имеет Гитлер к Физике или к Слушанию Музыки? -
сказал Уайлдер.
Я мог бы ответить, что Гитлер, вероятно, разбирался в Физике не
лучше, чем Попечительский Совет, но музыку он любил. Каждый раз, как
Концертный зал подвергался бомбежке, он его заново отстраивал, как объект
первостепенного назначения. Это я, кажется, и вправду -слышал по
Национальному Радиовещанию.
Вместо этого я сказал:
- Если бы я знал, что огорчил Кимберли, что я ее обидел, как вы
выразились, я бы непременно извинился. Мне это и в голову не приходило,
сэр. Она виду не подала.
----------------------------------------------------------------------------
Но что меня окончательно подкосило - это когда я понял, что ошибался,
думая, что я здесь в своей семье и члены Попечительского Совета, и все
родители и опекуны таркингтонцев, как и сами они, давно смотрят на меня,
как на доброго дядю. Господи - сколько семейных секретов я узнал за эти
годы и сохранил, не выдавая! Я был нем, как могила. Я был верный старый
служака. Но ничем другим я не был ни для членов Совета, ни для студентов.
Я не был добрым дядей. Я был представитель класса услужающих.
И они отказывали мне от места.
Солдат демобилизуют. Рабочих выгоняют с работы. А прислуге отказывают
от места.
- Значит, меня выгоняют? - спросил я у Председателя Совета, еще не
веря в это.
- Весьма сожалею, Джин, - сказал он, - но мы вынуждены отказать вам
от места.
----------------------------------------------------------------------------
Президент колледжа, Текс Джонсон, сидел недалеко от меня и даже не
пикнул. Вид у него был совсем больной. Я было подумал - ему досталось за
то, что он продержал меня на факультете так долго, что я получил
постоянную должность. А он был не в своей тарелке, потому что дело
касалось его лично, хотя все же имело непосредственное отношение к Юджину
Дебсу Хартке.
На должность Президента он перешел из Роллинз-Колледжа, в Зимнем
Парке, что во Флориде, где он был Проректором, после того, как Сэм
Уэйкфилд выкинул штуку - застрелился. Генри "Текс" Джонсон получил
степень бакалавра Технических Наук в Техасском Технологическом институте
в Лаббоке и всем говорил, что он прямой потомок того Джонсона, что погиб
при Аламо. Дэмон Стерн, который вечно раскапывал какие-то малоизвестные
исторические факты, сказал мне, между прочим, что Битва при Аламо
разыгралась из-за рабовладения. Храбрецы, павшие в этой битве, хотели
отделиться от Мексики, потому что в Мексике рабовладение было запрещено
законом. Они сражались за право быть рабовладельцами.
Благодаря роману с женой Текса я узнал, что предки его были вовсе не
из Техаса, они были литовцами. Его отец - разумеется, никакой не Джонсон
- был вторым помощником на русском грузовом судне, и он удрал, когда
судно стояло на срочном ремонте в Корпус-Кристи. Зузу мне сказала, что
отец Текса был не просто нелегальный иммигрант - он был родной племянник
бывшего коммунистического правителя Литвы.
Вот вам и Аламо.
----------------------------------------------------------------------------
На заседании Совета я обернулся к нему и сказал:
- Текс, ради всего святого - скажи хоть что-нибудь! Ты же знаешь
меня, как облупленного, знаешь, что я лучший учитель, какой у тебя есть!
И это не мое мнение. Студенты так говорят! Может, сюда вызовут всех
учителей, или я должен один отдуваться? Текс?!
Он смотрел прямо перед собой. Можно было подумать, что он застыл, как
цемент. "Текс?" Да, вот оно начальство, ничего не скажешь.
Я задал тот же вопрос председателю, которого Космический Телемаркет
сделал нищим, только он об этом пока не знал.
- Боб... - начал я. Его передернуло.
Я начал снова, верно истолковав этот красноречивый жест (какой я
родственник, я просто слуга!).
- Мистер Мелленкамп, сэр, - сказал я, - вы отлично знаете, как и все
присутствующие, что если целый год ходить с магнитофоном по пятам за
самым горячим патриотом, глубоко религиозным, самым истинным американцем,
какого только можно найти, то легче легкого доказать, что он предатель
родины, хуже Бенедикта Арнольда*, и вдобавок Прислужник Сатаны. Покажите
мне человека, который бы в запальчивости или по рассеянности не ляпнул
что-нибудь, что готов потом взять назад. И я вас еще раз спрашиваю, вы
производили этот опыт над каждым или только надо мной, и если так, то
почему?
/* Бенедикт Арнольд (1741-1801), американский генерал, предатель./
Он заледенел.
- Мадлен? - сказал я Мадлен Астор, той самой, что потом прислала мне
дурацкое письмо.
Ей, оказывается, не понравилось, что я сказал студентам, будто
близится новая Эпоха Оледенения, даже если я и прочел это в "Нью-Йорк
Тайме". Это тоже было записано на пленке Уайлдера. Но эти слова по
крайней мере имели хоть какое-то отношение к науке, и по крайней мере я
не повторил их за Шлезингером, или Дедушкой Уиллсом, или Дэмоном Стерном.
По крайней мере это были мои собственные слова.
- У здешних студентов и без того забот хватает, - сказала она. - По
себе знаю.
Еще она сказала, что всегда находились люди, которые пытались
прославиться, возвещая Конец Света, но Конец Света так и не настал.
Все дружно закивали. Среди сидящих за столом не было ни одного
человека, близкого к науке. Я знаю.
- Когда я тут училась, вы предсказывали Конец Света, - сказала она, -
только в тот раз нас должны были убить радиоактивные отходы и кислотные
дожди. Но мы живехоньки. И в добром здравии. И все тут в добром здравии.
Вот вам!
Она пожала плечами.
- А что касается всего прочего, - добавила она, - мне жаль, что я это
слышала. Это отвратительно. Если вы будете еще раз слушать эти гадости,
я, скорее всего, встану и уйду.
Господи, пронеси! Что она имела в виду, говоря "все прочее"? Что это
они уже слушали без меня и собираются слушать снова в моем присутствии?
Неужели я еще не слышал самое ужасное?
Оказывается, нет.
16
----------------------------------------------------------------------------
"Все прочее" хранилось в папке из манильского картона, лежавшей на
столе перед Джейсоном Уайлдером. Так Манила снова сыграла важную роль в
моей жизни. На этот раз, однако, обошлось без "Сладкого Роб Роя" со
льдом.
В папке хранились рапорты частного детектива, которого Уайлдер нанял
следить за моей личной жизнью. Они касались только второго семестра, так
что эпизода в скульптурной студии там не было. Легавый донес о 3 из 7
встреч с Приглашенной Художницей, о 2 с женщиной от ювелирной компании,
принимавшей заказы на кольца классов, и о 30 или около того - с Зузу
Джонсон, женой Президента. Он не пропустил ничего из наших с Зузу выходок
за весь второй семестр. Только 1 эпизод он истолковал неправильно: когда
я поднялся на чердак конюшни, где покоились Лютцевы колокола до постройки
башни и где 2 года назад был распят Текс Джонсон Я пошел туда с теткой
студента. Она хотела посмотреть на старинные соединения балок с
центральным брусом - по профессии она была архитектор. Оперативник решил,
что мы с ней занимались там любовью. Ничего подобного.
Любовью мы занимались поближе к вечеру, в каптерке при конюшне, в
тени Мушкет-горы на закате.
----------------------------------------------------------------------------
Ознакомиться с содержимым уайлдеровской папки мне предстояло только
через 10 минут. Уайлдер и еще кое-кто из присутствующих хотели
разобраться, обсудить, что их так беспокоит в моем поведении - а именно,
тот вред, который я, по их соображениям, причиняю юным умам. Мои
сексуальные подвиги с женщинами старше меня Попечителей не особенно
интересовали - о Президенте Колледжа я не говорю, - разве что в качестве
подручного средства, которое очень пригодится, чтобы не пришлось возиться
с выяснением щекотливого вопроса - нарушены мои права в свете Первой
поправки к Конституции или нет.
Прелюбодеяние оставили напоследок, как пулю в лоб, после того, как
расстрельная команда изрешетит меня, как швейцарский сыр.
----------------------------------------------------------------------------
Для Текса Джонсона, тайного литовца, содержание папки было куда
серьезнее, чем для тех, кто просто собирался с ее помощью сковырнуть меня
с места. Для него это было унижение похуже, чем для меня.
Хорошо еще, что они ему сказали, что мой роман с его женой - дело
прошлое.
Он встал и попросил разрешения покинуть собрание. Он сказал, что
предпочел бы не присутствовать, когда Совет вторично будет рассматривать
"все прочее", по выражению Мадлен.
Ему разрешили выйти, и он собирался, судя по всему, уйти молча. Но
когда он уже взялся за ручку двери, у него вырвались два слова, словно
они его душили. Это было название романа Постава Флобера. Флобер написал
про жену, которой надоел ее муж и она впуталась в неописуемо глупую
интрижку, а потом покончила с собой. - "Мадам Бовари", - сказал Текс. И
вышел.
----------------------------------------------------------------------------
Он уже был рогоносцем, а впереди его ждало распятие. Интересно,
сбежал бы его отец с корабля в Корпус-Кристи, знай он, какой уготован
конец его единственному сы' ну в условиях Американского Свободного
Предпринимательства.
----------------------------------------------------------------------------
Я читал "Мадам Бовари" в Уэст-Пойнте. Роман был в списке
обязательного чтения для студентов, на тот случай, если нам придется
общаться с культурными людьми, чтобы мы не ударили в грязь лицом.
Конечно, если такой случай представится. Мы с Джеком Паттоном читали
"Мадам Бовари" одновременно, в одном классе. Я потом спросил, какого он
мнения о романе. Как вы догадываетесь, он сказал, что чуть не лопнул со
смеху.
Точно так же он отозвался и об "Отелло", и о "Гамлете", и о "Ромео и
Джульетте".
----------------------------------------------------------------------------
Скажу вам как на духу: я до сих пор так и не решил, был Джек Паттон
умный или тупой как пробка. До сих пор не могу понять, зачем он прислал
мне ко дню рождения, незадолго до того, как снайпер достал его
великолепным выстрелом в Хюе, (произносится как Уэй), завернутый в
подарочную обертку номер порно-журиала "Черный поясок". Но вот чего ради
он прислал этот номер - чтобы я разлакомился, глядя на девочек, одетых
только в черные пояски для подвязок, или чтобы я прочел потрясный научнофантастический
рассказ, который назывался "Протоколы Тральфамадорских
Мудрецов"?
Но к этому я еще вернусь.
----------------------------------------------------------------------------
Понятия не имею, читал ли кто-нибудь из членов Совета "Мадам Бовари".
Двоим из них пришлось бы заставить кого-то читать книгу вслух. Так что не
я один был озадачен последними словами Текса Джонсона под занавес.
Я бы на месте Текса, пожалуй, постарался как можно быстрее исчезнуть
из студенческого городка - может быть, утопить свои горести в компании
неученых типов в "Черном Коте". Я сам оказался там к концу дня. Вот было
бы забавно, если бы мы с ним встретились там - пара пьяных вдрызг
неразлучных друзей в кафе "Черный Кот". Было бы что вспомнить.
----------------------------------------------------------------------------
Представьте себе, как я ему говорю - или он мне говорит, - и оба мы
лыка не вяжем:
- Я тя люблю, фукин ты фын... Ты мя поммаешь?
----------------------------------------------------------------------------
У одного из членов Совета был на меня зуб, по личным причинам. Это
был Сидней Стоун, который, по слухам, сколотил состояньице в 1 000 000
000 долларов всего за 10 лет, главным образом за счет комиссионных при
распродаже движимой и недвижимой собственности Америки иностранцам. Его
коронным номером оказалась перепродажа И,Г. Фарбениндустри в Германии,
так сказать, собственности прежнего хозяина моего отца, И. Ай. Дюпона и
Компании.
- Я многое мог бы простить под дулом пистолета, так сказать,
Профессор Хартке, - сказал он. - Но только не то, что вы сделали моему
сыну.
Сам он не учился в Таркингтоне. Он одолел школу бизнеса в Гарварде и
экономический факультет Лондонского Университета.
- Фреду? - сказал я.
- На случай, если вы этого не заметили, - сказал он, - у меня только
1 сын в Таркингтоне. У меня вообще 1 сын, где бы то ни было.
Значит, этот 1-ственный сын, пальцем не пошевельнув, в 1 прекрасный
день будет тоже стоить 1 000 000 000.
- Что я сделал Фреду? - сказал я.
А вот что я сделал Фреду: я видел, как он украл в Таркингтоне пивную
кружку из нашего книжного магазина. Но то, что сделал Фред Стоун, было
хуже, чем кража. Он взял кружку, выпил несколько воображаемых тостов за
меня и кассира - кроме нас там никого не было - и вышел.
Я только что пришел с педагогического совета, где проблема воровства
в студенческом городке обсуждалась в энный раз. Директор книжной лавки
сказал нам, что есть только одно заведение, где процент похищаемого
товара выше, чем в его лавке: это Гарвардский Кооперативный книжный
ларек, в Кембридже.
Поэтому я вышел следом за парнем на Центральную Лужайку. Он шел к
своему мотоциклу "Кавасаки" на студенческой стоянке. Я подошел к нему
сзади и сказал спокойно, очень вежливо:
- Я думаю, тебе лучше пойти и поставить эту кружку на место, Фред.
Или заплатить за нее.
- Ах, неужели? - сказал он. - Вы так думаете? И он швырнул кружку о
парапет Воннегутовского Мемориального Фонтана. Она разлетелась на мелкие
кусочки.
- Если вы так думаете, - сказал он, - можете сами поставить ее на
место.
Я доложил об этом случае Тексу Джонсону, который посоветовал мне не
брать в голову.
Но меня это задело за живое. И я написал письмо отцу парня, но
никакого ответа, до сегодняшнего дня, не получил.
- Я никогда не прощу вам того, что вы обвинили моего сына в
воровстве, - сказал его отец на собрании Совета. Он привел мне цитату из
Шекспира как бы от лица Фреда. Мне, очевидно, следовало вообразить, будто
со мной говорит сам Фред.
- "Кто тащит деньги - похищает тлен, - сказал он. - Что деньги? Были
деньги, сплыли деньги. Они прошли чрез много тысяч рук. Иное -
незапятнанное имя. Кто нас его лишает, предает нас нищете, не сделавшись
богаче*".
/* "Отелло". Акт 3, сцена 3. Перевод Б. Пастернака./
- Виноват, сэр, прошу прощения, - сказал я.
- Поздно, - сказал он.
----------------------------------------------------------------------------
Среди членов Совета был 1, которого я считал своим надежным другом.
Мои слова, записанные на пленку, показались бы ему забавными и не
лишенными интереса. Но его как раз и не было. Его звали Эд Бержерон, и мы
с ним много раз вели откровенные разговоры о загрязнении окружающей
среды, и о нечестных махинациях на бирже и в банковском деле, и так
далее. По пессимизму он мне мог дать сто очков вперед.
Свое состояние, такое же старинное, как у Мелленкампов, и заключенное
в наследственных нефтяных скважинах, угольных шахтах и железных дорогах,
он превратил в деньги, распродав все иностранцам, чтобы всецело посвятить
себя изучению и охране природы. Он был Президентом Федерации охраны живой
природы, и его фотографии природы и диких животных Галапагосских островов
печатались в "Нешнл Джеографик". Журнал даже поместил на обложке его
фотографию, изображавшую морскую ящерицу, игуану, которая грелась на
солнышке, жуя водоросли, а рядом с ней отощавший пингвин явно подумывал о
других злободневных событиях, каковы бы они ни были в тот день.
Эд Бержерон был не просто моим закадычным другом. Он был ветераном
нескольких ТВ-шоу Джейсона Уайлдера, посвященных борьбе за сохранение
окружающей среды. В библиотеке я не нашел ни одной видеопленки с записью
этих страстных перепалок, но в тюрьме 1 была. Она возникала откуда ни
возьмись примерно каждые 6 месяцев на телеэкранах, которые никогда не
выключались.
Помню, на этой встрече Уайлдер сказал, что у "зеленых" есть один
недостаток - они никогда не оценивают, какие затраты труда и снижение
уровня жизни потребуются, чтобы отказаться от ископаемого топлива или
перерабатывать отбросы, вместо того, чтобы просто сбрасывать их в океан,
и так далее.
Эд Бержерон ему сказал:
- Хорошо! Тогда мне остается только сочинить эпитафию для этого
некогда благодатного зелено-голубого небесного тела. Он имел в виду нашу
планету.
Уайлдер ответил ему заносчивой, покровительственной, коварной
лицемерной улыбкой заядлого спорщика.
- Большинство ученых в нашем обществе, если я не ошибаюсь, - сказал
он, - сочли бы эту эпитафию не сколько преждевременной - она не
понадобится еще несколько тысяч лет, как минимум.
Это обсуждение произошло лет за 6 до того, как меня выгнали, значит,
еще в 1985, и я не понимаю, каких ученых он цитир
...Закладка в соц.сетях
