Жанр: Драма
В списках не значился
...- сказал все тот же голос. - Наши-то скоро из города подойдут,
ничего не слышно?
- Подойдут, - сказал Плужников, вставая. - Должны подойти. - Он еще раз
оглянулся, смутно различил темную фигуру и тихо добавил: - Пожар наверху. Уходите
отсюда.
- Куда? Здесь - раненые.
- Опасно оставаться.
Женщина промолчала. Подавленный не столько отсутствием патронов, сколько смертью
командира, Плужников выбрался из задымленного подвала. В подъезде уже невозможно
было стоять: над головой занимались перекрытия. У входа на ступеньках по-прежнему
сидел сержант, неторопливо, по-домашнему сворачивая цигарку.
- Надо бы из подвала раненых вынести, - сказал Плужников. - Огонь вход отрежет. И
женщина там.
- Надо, - спокойно согласился сержант. - А куда? Кругом горит.
- Ну, не знаю. Куда-нибудь...
- Не вертись, - вдруг перебил сержант. - Старшего лейтенанта аккурат тут стукнуло,
где ты стоишь.
Плужников поспешно вышел. Во дворе приутихла стрельба, слышались неразборчивые
голоса. Плужников вспомнил о патронах, хотел было опять вернуться к сержанту,
расспросить, но раздумал и, волоча пустую винтовку, побежал к людям.
Они толпились за углом вокруг черноволосого [178] замполитрука. Черноволосый
говорил решительно и зло, и все с видимым облегчением слушали его резкий голос.
- ...по моей команде. Не останавливаться, не отвлекаться. Только вперед! Ворваться в
клуб и ликвидировать автоматчиков врага. Задача ясна?
- Ясна! - с привычной бодростью отозвались бойцы.
- А ликвидировать чем? - хмуро спросил немолодой, видно, из приписников, боец в
синей майке. - Винтовки без штыков, а у меня так и вовсе нету.
- Зубами рви! - громко сказал замполитрук. - Кирпич вон захвати: зачем глупые
вопросы? Главное - всем вместе, дружно, с громким "ура!". И не ложиться! Бежать и
бежать прямо в клуб.
- Как в кино! - сказал круглоголовый, как мальчишка, боец.
Все засмеялись, и Плужников засмеялся тоже. И не потому, что круглоголовый боец
сказал что-то уж очень смешное, а потому, что все сейчас испытывали нетерпеливое
волнение, знали задачу и видели перед собой человека, который брал на себя самое
трудное: принимать решения за всех.
- У кого нет винтовок, вооружиться лопатами, камнями, палками - всем, чем можно
проломить фашисту голову.
- Она у него в каске! - опять крикнул круглоголовый: он числился ротным шутником.
- Значит, бей сильней! - улыбнулся замполитрук. - Бей, как хороший хозяин грабителя
бьет. Пять минут на сбор оружия. В атаку идти всем! Кто останется - дезертир... - Тут
он замолчал, заметив Плужникова. И спросил: - Какого полка, товарищ лейтенант?
- Я в списках не значусь. Вот командировочное...
- Документы потом. Полковой комиссар приказал мне лично возглавить атаку.
- Конечно, конечно! - торопливо согласился Плужников. - Я - в вашем полном
распоряжении...
- Возьмите на себя окна, - подумав, сказал замполитрук. - Десять человек - в
распоряжение лейтенанта!
Из толпы вразнобой вышли десятеро: оба пограничника, хмурый приписник, ротный
острослов, сержант с забинтованной головой, молоденький боец в трусах и майке с
расцарапанной щекой, еще кто-то, кого Плужников не успел приметить. Они молча
стояли перед ним, [179] ожидая указаний или распоряжений, а он не знал, что им сказать.
Старший пограничник держал на плече "дегтярь", будто дубину: ствол еще не остыл, и
пограничник все время перебирал по нему пальцами, словно играл на дудке. Сержант
курил цигарку, а приписник, жадно поглядывая, шептал:
- Оставь маленько, товарищ сержант. Разок, а?
- Значит, окна, - сказал Плужников. - Там стекла?
- Стекла все повылетали, - сказал сержант и дал приписнику окурок. - Тебя как зовутто?
- Фамилия - Прижнюк, - сказал тот, жадно затягиваясь.
- Эх, гранатку бы! - вздохнул смуглый пограничник.
- Да, вооружиться всем, - спохватился Плужников. - Ну, кто что найдет. Только
быстро.
Солдаты разошлись, остались только пограничники. потому что у старшего был
"дегтярь", а младший уже раздобыл где-то старый кавалерийский клинок.
- Не думал не гадал, - усмехнулся старший. - Меня сегодня Ленка ждет. В семь
вечера, представляешь?
- Никуда Ленка не денется, - сказал второй. - Еще нацелуешься.
- Вопрос: когда...
Постепенно подходили бойцы, вооруженные кто саперной лопаткой, а кто и выломанным
из ограды железным прутом. Винтовка, которая досталась Плужникову после убитого,
тоже была без штыка, но он вспомнил о пистолете и отдал винтовку бойцу с
расцарапанной щекой.
- Не надо, - сказал боец и показал саперную лопатку. - Я ее на камне наточил, может,
автомат добуду.
- Без штанов, а тоже - автомат, - сказал старший пограничник. - Голову сбереги, и то
ладно.
Винтовку взял Прижнюк. Повертел ее в руках, как дубину, проворчал:
- Годится.
- Как окна поделим? - спросил пограничник с пулеметом. - Мое первое или ваше?
- Первое - мое, - торопливо сказал Плужников, потому что внутренне был убежден,
что первое - число счастливое. - Мое первое... [180]
- Готовы? - крикнул замполитрук. - Как только наши откроют огонь, я дам команду.
Прошло еще несколько томительных, как часы, минут. Плужников стоял за углом
горящего здания, покашливая от дыма. Ладони потели, он то и дело перекладывал
пистолет из руки в руку и вытирал их о гимнастерку. За плечом жарко и нетерпеливо
дышал пограничник с пулеметом.
- Ну, чего тянут?
- Тихо, - сказал Плужников. - Обычная атака... Атака была настоящей, и ему стало
неудобно за мальчишеские слова. Но никто сейчас уже не обращал внимания ни на слова,
ни на никому не известного лейтенанта. Слышалось только учащенное дыхание, редкое
позвякивание железа, рев пламени за кирпичной стеной да частая стрельба по всему
периметру кольцевых казарм. И еще - гул сражения в Бресте. Гул, который Плужников
слушал почти с восторгом: там были свои, там громили немцев, оттуда должна была вотвот
прийти помощь.
Как ни ловил Плужников близких выстрелов, а застали они его врасплох, и он
инстинктивно рванулся из-за угла, но пограничник схватил за плечо, потому что команды
еще не было. Плужников выглянул, увидел частые вспышки выстрелов из окон казарм,
веера ответных очередей из костела, и в этот миг замполитрук закричал сорвавшимся
голосом:
- Вперед! За родину!..
- Вперед! - закричал Плужников, бросаясь к ограде.
Он бежал, не видя дороги и крича "ура!", пока хватало сил. "Ура!" получалось коротким,
но он вновь глотал воздух широко разинутым ртом и вновь выдыхал его в тягучем крике.
Пули свистели над головой, взбивали пыль у ног, резали еще уцелевший кустарник, но он
одним из первых добежал до стены костела и прижался к ней, потому что из окна били и
били частые очереди. Где-то рядом кричали сорванными, напряженными голосами, чтото
звенело, и не переставая вспарывали воздух автоматные очереди.
- Окно! - крикнул пограничник. - Окно, мать вашу!..
Оттолкнув Плужникова, он бросился к оконному проему, тонко, по-мальчишечьи
взвизгнул и упал [181] грудью на подоконник. Плужников дважды выстрелил в
оскаленный вспышками сумрак костела, прыгнул на мокрую, вздрагивающую спину
пограничника и, перекатившись через него, свалился на кирпичный пол. По волосам
обжигающе ударило очередью, он выстрелил еще раз и на четвереньках побежал к стене.
Рядом упал кто-то из бойцов, что тоже прыгал через мертвого пограничника. Плужникова
больно ударили по голове сапогом, но он сумел вскочить и прижаться спиной к
кирпичам.
Со света казалось, что в костеле темно. В сумраке и кирпичной пыли, хрипя и яростно
матерясь, дрались врукопашную, ломали друг другу спины, душили, рвали зубами,
выдавливали глаза, раздирали рты, кромсали ножами, били лопатами, кирпичами,
прикладами. Кто плакал, кто кричал, кто стонал, а кто ругался - разобрать уже было
невозможно. Плужников видел только широко оскаленные рты и слышал только
протяжный звериный рев.
Все это пронеслось перед ним во мгновение, как моментальная фотография, потому что в
следующее мгновение он оторвался от стены и кинулся в глубину, где еще вспыхивали
короткие веера очередей. Он не решался стрелять издалека, потому что между ним и
вспышками то появлялись, то исчезали фигуры. Он оттолкнул кого-то, кажется, своего,
выстрелил в близкое ощеренное чужое лицо, споткнулся, упал на клубок тел, катавшихся
по полу, бил тяжелым ТТ по стриженому затылку, и затылок этот дергался все медленнее,
все безвольнее, а когда совсем перестал дергаться, самого Плужникова с такой силой
ударили по голове, что на какое-то время он потерял сознание и сунулся лицом в
раздробленный им же самим немецкий, недавно подстриженный затылок.
Очнувшись, он не нащупал пистолета, а встать не смог и опять на четвереньках пополз к
стене, размазывая по лицу чужую кровь. Голова не хотела держаться прямо, клонилась, и
он уговаривал себя не терять сознания, смутно соображая, что растопчут. Он почти
добрался до стены, как кто-то схватил его за сапог и потащил назад, под ноги надсадно
хрипящих солдат. Он извернулся, увидел широкое, залитое кровью лицо, остро торчащие
остатки зубов в раздробленной челюсти, кровавую слюну, распухший, вывалившийся [182]
язык и закричал. Он кричал тонко, визгливо, а немец, улыбаясь мертвой улыбкой, все
волок его к себе и волок, и Плужников вдруг с поразительной ясностью понял, что это -
смерть, и сразу вспотел, и продолжал визжать, а немец все тащил его и тащил, медленно и
неуклонно, как во сне. И совсем как во сне у Плужникова не было сил, а был только
липкий, черный, лишающий рассудка страх.
Кто-то упал на него и пополз от головы к ногам, к немцу, упираясь босой ногой в
подбородок лейтенанта. И Плужников почувствовал, как немец отпустил его ногу и как
странно подпрыгивает на его животе полуголый маленький боец. Это было больно, но
уже не страшно, и Плужников кое-как вылез из-под бойца и увидел, что боец этот - с
расцарапанной щекой, - стоя на коленях, бьет и бьет полотном саперной лопатки по шее
немца и что лопатка эта с каждым ударом все глубже и глубже входит в тело, и немец
судорожно корчится на полу.
Бой кончился, затихали последние стоны, последние крики и последняя ругань: немцы, не
выдержав, бежали из костела, а кто не мог убежать, доходил сейчас на окровавленном
кирпичном полу.
- Вы живой, товарищ лейтенант? А я лопаткой его, лопаткой! Хак! Хак! Как мамане
телушку!
Плужников сидел у стены, с трудом приходя в себя. Ломило голову, тошнота волнами
подступала к горлу, и он все время глотал, а слюны не было, и сухие колючие спазмы
сжимали гортань. Он понимал, что бой закончился, что сам он уцелел и, кажется, даже не
ранен, но не испытывал сейчас ничего, кроме тошноты и усталости. А маленький боец
говорил и говорил, захлебываясь от восторга:
- Я ему жилу перерубил. Жилу подрезал, как телку. Тут, на шее, место такое...
- Пистолет, - с трудом сказал Плужников: ему было неприятно это восторженное
оживление. - Пистолет мой...
- Найдем! А меня и не зацепил никто. Я верткий. Я, знаешь...
- Мой пистолет, - упрямо повторил Плужников. - Он в удостоверении записан.
Личное оружие.
- А я автомат раздобыл! А пограничник говорил: без штанов, мол. А сам - убитый, а я
- с автоматом. [183]
- Лейтенант! - позвали откуда-то из глубины забитого пылью костела. - Лейтенант
живой, никто не видал?
- Живой я. - Плужников поднялся, шагнул и сел на пол. - Голова только. Сейчас
пройдет.
Он поискал, на что можно опереться, и нащупал немецкий автомат. Поднял, с усилием
передернул затвор: выпал тускло блеснувший патрон. Плужников поставил автомат на
предохранитель, оперся на него и кое-как встал на ноги.
К нему шел черноволосый замполитрук. Гимнастерки на замполитруке не было, белая,
залитая кровью рубашка была надета поверх свежих бинтов.
- Ранило вас? - спросил Плужников.
- Немец спину кинжалом порезал, - сказал черноволосый. - Вам тоже досталось?
- Прикладом по голове, что ли. Или душили. Не помню.
- Глотните. - Замполитрук протянул фляжку. - Бойцы с убитого немца сняли.
Непослушными пальцами Плужников отвинтил пробку, глотнул. Теплая вонючая водка
перехватила дыхание, и он тотчас же вернул фляжку.
- Водка.
- Хороши вояки? - спросил замполитрук, вешая фляжку на брючный пояс. -
Полковому комиссару покажу. Кстати, как мне доложить о вас?
Плужников показал документы. Замполитрук внимательно посмотрел их, вернул:
- Вам придется остаться здесь. Комиссар сказал, что костел - ключ обороны цитадели.
Я пришлю станковый пулемет.
- И воды. Пожалуйста, пришлите воды.
- Не обещаю: вода нужна пулеметам, а до берега не доберешься. - Замполитрук
оглянулся, увидел молоденького бойца с расцарапанной щекой. - Товарищ боец,
соберите все фляжки и лично сдайте их лейтенанту.
- Есть собрать фляжки.
- Минуточку. И оденьтесь: в трусах воевать не очень удобно.
- Есть.
Боец бегом кинулся выполнять приказания: сил у него хватало. А замполитрук сказал
Плужникову: [184]
- Воду берегите. И прикажите всем надеть каски: немецкие, наши - какие найдут.
- Хорошо, Это правильно: осколки.
- Кирпичи страшней, - улыбнулся замполитрук. - Ну, счастливо, товарищ лейтенант.
Раненых мы заберем.
Замполитрук пожал руку и ушел, а Плужников тут же сел на пол, потому что в голове
опять все поплыло: и костел, и замполитрук с изрезанной ножом спиной, и убитые на
полу. Он качнулся, закрыл глаза, мягко повалился на бок и вдруг ясно-ясно увидел
широкое лицо, оскал изломанных зубов и кровавые слюни, капающие из раздробленной
челюсти.
- Черт возьми!
Огромным усилием он заставил себя сесть и вновь открыть глаза. Все по-прежнему
дрожало и плыло, но в этой неверной зыби он все-таки выделил знакомого бойца: тот шел
к нему, брякая фляжками.
"А все-таки я - смелый, - подумал вдруг Плужников. - Я ходил в настоящую атаку и,
кажется, кого-то убил. Есть что рассказать Вале..."
- Вроде две с водой. - Боец протянул фляжку. Плужников пил долго и медленно, смакуя
каждый глоток. Он помнил о совете политрука беречь воду, но оторваться от фляжки не
смог и отдал ее, когда осталось на донышке.
- Вы два раза мне жизнь спасли. Как ваша фамилия?
- Сальников я. - Молоденький боец засмущался. - Сальников Петр. У нас вся деревня
- Сальниковы.
- Я доложу о вас командованию, товарищ Сальников.
Сальников был уже одет в гимнастерку с чужого плеча, широченные галифе и короткие
немецкие сапоги. Все это было ему велико, висело мешком, но он не унывал:
- Не в складе ведь.
- С погибших? - брезгливо спросил Плужников.
- Они не обидятся!
Голова почти перестала кружиться: осталась только тошнота и противная слабость.
Плужников поднялся, с горечью обнаружил, что гимнастерка его залита кровью, а
воротник разорван. Он кое-как оправил ее, [185] подтянул портупею и, повесив на грудь
трофейный автомат, пошел к дверному пролому.
Здесь толпились бойцы, обсуждая подробности боя. Хмурый приписник и круглоголовый
остряк были легко ранены, сержант в порыжевшей от засохшей крови рубахе сидел на
обломках и курил, усмехаясь, но не поддерживая разговора.
- Досталось вам, товарищ лейтенант?
- На то и бой, - строго сказал Плужников.
- Бой - для победы, - усмехнулся сержант. - А досталось тем, кто без цели бежал. Я в
финской участвовал и знаю, что говорю. В рукопашной нельзя кого ни попадя, кто под
руку подвернулся. Тут, когда еще на сближение идешь, надо цель выбрать. Того, с кем
сцепишься. Ну, по силам, конечно. Приглядел и рвись прямо к нему, не отвлекайся. Тогда
и шишек будет поменьше.
- Пустые разговоры, - сердито сказал Плужников: сержант сейчас очень напомнил ему
училищного старшину и этим не понравился. - Надо оружие собрать...
- Собрано уже, - опять усмехнулся сержант. - Долго отдыхали...
- Воздух! - крикнул круглоголовый боец. - Штук двадцать бомбовозов!
- Ховайтесь, хлопцы, - сказал сержант, старательно притушив окурок. - Сейчас дадут
нам жизни.
- Наблюдателю остаться! - крикнул Плужников, приглядываясь, куда бы спрятаться. -
Они могут снова...
- Станкач волокут! - снова закричал тот же боец. - Сюда...
- Каски! - вспомнил Плужников. - Каски надеть всем!..
Нарастающий свист первых бомб заглушил слова. Рвануло где-то близко, с потолка
посыпалась штукатурка, и горячая волна подняла с пола кирпичную пыль. Схватив чью-то
каску, Плужников метнулся к стене, присел. Бойцы побежали в глубину костела, а
Сальников, покрутившись, сунулся в тесную нишу рядом с Плужниковым, лихорадочно
натягивая на голову тесную немецкую каску. Вокруг все грохотало и качалось.
- В укрытие! - кричал Плужников сержанту, все [186] еще лежавшему у дверного
пролома. - В укрытие, слышите?..
Удушливая волна ударила в разинутый рот. Плужников мучительно закашлялся, протер
запорошенные пылью глаза. От взрывов тяжело вздрагивала земля, ходуном ходили
толстые стены костела.
- Сержант!.. Сержант, в укрытие!..
- Пулемет!.. - надсадно прокричал сержант. - Пулемет бросили! От дурни!..
Пригнувшись, он бросился из костела под бомбежку. Плужников хотел закричать, и снова
тугая вонючая волна горячего воздуха перехватила дыхание. Задыхаясь, он осторожно
выглянул.
Низко пригнувшись, сержант бежал среди взрывов и пыли. Грудью падал в воронки, в миг
скрываясь, выныривал и снова бежал. Плужников видел, как он добрался до лежащего на
боку станкового пулемета, как стащил его вниз, в воронку, но тут вновь где-то совсем
близко разорвалась бомба. Плужников поспешно присел, а когда отзвенели осколки,
выглянул снова, но уже ничего не мог разобрать в сплошной завесе дыма и пыли.
- Накрыло! - кричал Сальников, и Плужников скорее угадывал, чем слышал его слова.
- По нем жахнуло! Одни пуговицы остались!..
Новая серия бомб просвистела над головой, ударила, качнув могучие стены костела.
Плужников упал на пол, скорчился, зажимая уши. Протяжный свист и грохот тяжко
давили на плечи, рядом вздрагивал Сальников.
Вдруг стало тихо, только медленно рассасывался противный звон в ушах. Тяжело ревели
моторы низко круживших бомбардировщиков, но ни взрывов, ни надсаживающего душу
свиста бомб больше не слышалось. Плужников поправил сползающую на лоб каску и
осмотрелся.
Сквозь дым и пыль кровавым пятном просвечивало солнце. И больше Плужников ничего
не увидел, даже контуров ближних зданий. Рядом, толкаясь, пристраивался Сальников.
- Повзрывали все, что ли?
- Все взорвать не могли. - Плужников тряс головой, чтобы унять застрявший в ушах
звон. - Долго бомбили, не знаешь? [187]
- Долго, - сказал Сальников. - Бомбят всегда долго. Глядите: сержант!
В тяжелой завесе дыма и пыли показался сержант: он катил пулемет. За ним бежал боец,
волоча коробки с лентами.
- Целы? - спросил Плужников, когда сержант, тяжело дыша, вкатил пулемет в костел.
- Мы-то целы, - сказал сержант. - А одного дурня убило. Разве ж можно - под
бомбами...
- Хороший был пулеметчик, - вздохнул боец, что нес ленты.
- Товарищ лейтенант! - гулко окликнули из глубины. - Тут гражданские!
К ним шли бойцы и среди них - три женщины. Молодая была в белом, сильно
испачканном кирпичной пылью лифчике, и Плужников, нахмурившись, сразу отвел глаза.
- Кто такие? Откуда?
- Здешние мы, здешние, - торопливо закивала старшая. - Как стрелять начали, так мы
сюда.
- Они говорят, немцы в подвалах, - оказал смуглый пограничник - тот, что был
вторым номером у ручного пулемета. - Вроде мимо них пробежали. Надо бы подвалы
осмотреть, а?
- Правильно, - согласился Плужников и посмотрел на сержанта, что стоял на коленях
возле станкового пулемета.
- Ступайте, - сказал сержант, не оглядываясь. - Мне пулеметик почистить треба.
- Ага. - Плужников потоптался, добавил неуверенно: - Остаетесь тут за меня.
- Вы в темноту-то не очень суйтесь, - сказал сержант. - Шуруйте гранатами.
- Взять гранаты. - Плужников поднял лежавшую у стены ручную гранату с непривычно
длинной ручкой. - Шесть человек - за мной.
Бойцы молча разобрали сложенные у стены гранаты. Плужников снова покосился на
женщину в испачканном лифчике, снова отвел глаза и сказал:
- Укройтесь чем-нибудь. Сквозняк. Женщины смотрели испуганными глазами и
молчали. Круглоголовый остряк сказал:
- Там на столе - скатерка красная. Может, дать ей? И побежал за скатеркой, не
дожидаясь приказа. [188]
- Ведите в подвалы, - сказал Плужников пограничнику.
Лестница была темной, узкой и настолько крутой, что Плужников то и дело оступался,
всякий раз хватаясь за плечи идущего впереди пограничника. Пограничник недовольно
поводил плечами, но молчал.
С каждым шагом все тише доносился рев немецких бомбардировщиков, и частые
выстрелы, что начались сразу после бомбежки в районе Тереспольских ворот. И чем тише
звучали эти далекие шумы, тем все отчетливее и звонче делался грохот их сапог.
- Шумим больно, - тихо сказал Сальников. - А они как жахнут на шум...
- Тут они и сидели, женщины эти, - сказал пограничник, останавливаясь. - Дальше я
не ходил.
- Тише, - сказал Плужников. - Послушаем. Все замерли, придержав дыхание. Где-то
далеко-далеко звучали выстрелы, и звуки их были здесь совсем не страшными, как в кино.
Глаза постепенно привыкали к мраку: медленно прорисовывались темные своды, черные
провалы ведущих куда-то коридоров, светлые пятна отдушин под самым потолком.
- Сколько тут проходов? - шепотом спросил Плужников.
- Вроде три.
- Идите прямо. Еще двое - левым коридором, я - правым. Один боец останется у
выхода. Сальников, за мной.
Плужников с бойцом долго бродили по сводчатому, бесконечному подвалу.
Останавливались, слушали, но ничего не было слышно, кроме собственного учащенного
дыхания.
- Интересно, здесь есть крысы? - как можно проще, чтобы боец не заподозрил, что он
их побаивается, спросил Плужников.
- Наверняка, - шепотом сказал Сальников. - Боюсь я темноты, товарищ лейтенант.
Плужников и сам пугался темноты, но признаться в этом не решался даже самому себе.
Это был непонятный страх: не перед внезапной встречей с хорошо укрытым врагом и не
перед неожиданной очередью из мрака. Просто в темноте ему все время мерещились
непонятные ужасы вроде крыс, гигантских пауков и хрустящих под ногами скелетов,
бродил он впотьмах с огромным [189] внутренним напряжением и поэтому, пройдя еще
немного, не без облегчения решил:
- Показалось им. Возвращаемся.
Круглоголовый у лестницы доложил, что одна группа уже поднялась наверх, никого не
обнаружив, а пограничник еще не вернулся.
- Скажите, чтоб выходили.
Чем выше он поднимался, тем все отчетливее слышались взрывы. Перед самым выходом
стояли женщины: наверху опять бомбили.
Плужников переждал бомбежку. Когда взрывы стали затихать, снизу поднялись бойцы.
- Ход там какой-то, - сказал пограничник. - Темень - жуткое дело.
- Немцев не видели?
- Я же говорю: темень. Гранату туда швырнул: вроде никто не закричал.
- Показалось бабам с испугу, - сказал круглоголовый.
- Женщинам, - строго поправил Плужников. - Баб на свете нет, запомните это.
Резко застучал станковый пулемет у входа. Плужников бросился вперед.
Полуголый сержант строчил из пулемета, рядом лежал боец, подавая ленту. Пули сшибали
кирпичную крошку, поднимали пыль перед пулеметным стволом, цокали в щит.
Плужников упал подле, подполз.
- Немцы?
- Окна! - ощерясь, кричал сержант. - Держи окна!..
Плужников бросился назад. Бойцы уже расположились перед окнами, и ему досталось то,
через которое он прыгал в костел. Мертвый пограничник свешивался поперек
подоконника: голова его уперлась Плужникову в живот, когда он выглянул из окна.
Серо-зеленые фигуры бежали к костелу, прижав автоматы к животам и стреляя на бегу.
Плужников, торопясь, сбросил предохранитель, дал длинную очередь: автомат забился в
руках, как живой, задираясь в небо.
"Задирает, - сообразил он. - Надо короче. Короче".
Он стрелял и стрелял, а фигуры все бежали и бежали, и ему казалось, что они бегут прямо
на него. Пули били в кирпичи, в мертвого пограничника, и загустевшая чужая кровь
брызгала в лицо. Но утереться было [190] некогда: он размазал эту кровь, только когда
отвалился за стену, чтобы перезарядить автомат.
А потом все стихло, и немцы больше не бежали. Но он не успел оглянуться, не успел
спросить, как там у входа, и есть ли еще патроны, как опять тяжко загудело небо, и
надсадный свист бомб разорвал продымленный и пропыленный воздух.
Так прошел день. При бомбежках Плужников уже никуда не бегал, а ложился тут же, у
сводчатого окна, и мертвая голова пограничника раскачивалась над ним после каждого
взрыва. А когда бомбежка кончалась, Плужников поднимался и стрелял по бегущим на
него фигурам. Он уже не чувствовал ни страха, ни времени: звенело в заложенных ушах,
муторно першило в пересохшем горле и с непривычки сводило руки от бьющегося
немецкого автомата.
И только когда стемнело, стало тихо. Немцы отбомбились в последний раз, "юнкерсы" с
ревом пронеслись в прощальном круге над горящими задымленными развалинами, и
никто больше не бежал к костелу. На изрытом взрывами дворе валялись серо-зеленые
фигуры: двое еще шевелились, еще куда-то ползли в пыли, но Плужников не стал по ним
стрелять. Это были раненые, и воинская честь не допускала их убийства. Он смотрел. как
они ползут, как подгибаются у них руки, и спокойно удивлялся, что нет в нем ни
сочувствия, ни даже любопытства. Ничего пет, кроме тупой, безнадежной усталости.
Хотелось просто лечь на пол и закрыть глаза. Хоть на минуту. Но он не мог позволить
себе даже этой минуты: надо было узнать, сколько их осталось в живых, и где-то
раздобыть патроны. Он поставил автомат на предохранитель и, пошатываясь, побрел к
входному проему.
- Живы? - спросил сержант: он сидел у стены, вытянув ноги. - Это хорошо. А
патронов больше нет.
- Сколько людей? - спросил Плужников, тяжело опустившись рядом.
- Целехоньких - пятеро, раненых - двое. Один вроде в грудь.
- А пограничник?
- Дружка, сказал, пойдет хоронить.
Медленно подходили бойцы: почерневшие, притихшие, [191] с ввалившимися глазами.
Сальников потянулся к фляжкам:
- Горит все.
- Оставь, - сказал сержант. - В пулемет.
- Так патронов нет.
- Достанем.
Сальников сел рядом с Плужниковым, облизал сухие, запекшиеся губы:
- А если я к Бугу сбегаю?
- Не сбегаешь, - сказал сержант. - Немцы отсеки у Тереспольских ворот заняли.
Подошел пограничник. Молча сел у стены, молча взял протянутый сержантом окурок.
- Схоронил?
- Схорон
...Закладка в соц.сетях
