Жанр: Драма
Военные рассказы
...оим,
дружно стоим, чинно и мирно.
Засмущались его соседи. Переглянулись, дубленка полного сигаретой угостила,
усмехнулись почти по-приятельски.
- Я ведь только ценой за место поинтересовался.
- Три рубля, - вздохнула дубленка. - Думаете, я из-за этого трояка расстроился? Да
наплевать, я из-за спекуляции расстроился. Сами же ее и порождаем, сами, добровольно!
То, понимаете ли, дефицитом, то неритмичным снабжением, то вот такими не очень
продуманными мерами по борьбе с пьянством накануне праздника.
- Тут они - мастаки, - угрюмо согласился полный. - Что им очередь наша, им ведь в
ней не стоять: в спецбуфете либо в спецзаказе наверняка бутылек-другой подсунут.
- Чего не знаю, о том не говорю, - строго определила свою позицию дубленка. - Но
ведь всем известно, что существуют народные и государственные праздники, так зачем же
усложнять населению жизнь? Надо усложнять, когда нет никаких праздников, когда в
очереди, как правило, либо употребляющие регулярно, либо бездельники, либо
спекулянты. Это был бы разумный государственный подход.
- Усложнять никогда не надо, - не согласился полный. - Упрощать надо, и так все за
усложняли - ни вздохнуть, ни пер... Извиняюсь, мамаша, конечно, сорвалось.
Он пытался порою вовлечь в общий разговор застенчиво помалкивающих стариков. То ли
симпатичны они ему были, то ли жалел он их, то ли, наоборот, с трудом выносил их
инородные в этой очереди смущенные лица. Как бы там ни было, а обращался он к ним с
неизменным грубоватым добродушием.
- А ведь раньше, до войны, не пили, правду я говорю, Ванечка? - сказала Лидия
Петровна, даже в этой лишенной сентиментальности очереди не утратив привычного
обращения к мужу. - Это ведь вы, молодые, не помните, а мы помним.
- Дешевая тогда была водка - ну, прямо, копейки, - поддержал ее супруг. - Но чтоб
так вот, как сейчас, или, особо если, как пять-шесть годков назад, так, конечно, не
употребляли. Не было этого в привычке.
- А потом сто граммов наркомовских ввели - и сразу привычка образовалась? -
насмешливо спросил мужчина в дубленке. - Упрощаете вы социальную нашу болезнь,
уважаемые товарищи фронтовики.
- У нас это не социальная болезнь, - негромко, но с неколебимой уверенностью сказал
Иван Степанович. - У нас не может быть социальных болезней, потому что у нас
бесклассовое общество. У нас распущенность нравов из-за периода застоя.
- Опять в исключительность играем? - усмехнулась дубленка. - У них все пороки, у
нас все добродетели. Удобно!
- Бред - ежу ясно, - поддержал его полный. - Лапшу на уши полвека людям вешают.
- Полвека полнейшей дезинформации и разухабистого вранья, - серьезно, даже строго
сказал мужчина в дубленке. - Помните знаменитую рубрику "Их нравы"? А выяснилось,
что это заодно и наши нравы: и взяточничество, и преступность, и наркомания, и
проституция, и алкоголизм, и казнокрадство, и даже, представьте себе, мафий разного
рода у нас оказалось предостаточно. Вот ведь какова объективная реальность, а вы и до
сей поры, как страусы, головы в песок: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего и знать
не хочу.
- Нельзя же огульно охаивать наши достижения, - тихо, но крайне твердо сказал Иван
Степанович. - Мы, между прочим, фашизм разгромили..
- Милиция!.. - вдруг прокатилось по очереди. - Милиция приехала! Становись в
затылок друг другу! Становись в затылок!
- И никого не пускать! - закричало сразу несколько женских голосов. - Живая
очередь! Живая!..
Очередь и впрямь ожила: задвигалась, загомонила, выстраиваясь строго в затылок друг
другу, прижимаясь к стене дома и от этого заметно отступая назад. Иван Степанович
заботливо поставил перед собой Лидию Петровну. Она оказалась за дубленкой, а за
спиной самого Костырева сопел и ворочался полный мужчина:
- Через полчаса пускать начнут. Первую двадцатку.
- А почему через полчаса? - удивился Костырев. - До открытия всего десять минут
осталось. Ровно десять: сейчас тринадцать пятьдесят.
- Разобраться должны, - прогудел полный. - Кому где стоять, кого куда пускать.
- Разобраться? - живо откликнулась дубленка. - Разобрать, а не разобраться. Кому
сколько бутылок сегодня принести поручено.
- А вы злой, - вздохнула Лидия Петровна и виновато улыбнулась.
- Я не злой. Прощать мне надоело, понимаете?
- И напрасно. Прощение - великая сила.
- Прощение - великое равнодушие. Вот когда все мы, весь народ, как в войну, научимся
ничего никому не прощать, тогда и случится то, что называется перестройкой. А будем
прощать, как прощали, так и останемся на том же месте. Догнивать на передовых идеях.
- Хана, мужики! Хана! Еще раз вздрючили, гады!..
С этими непонятными криками вдоль очереди семенили давешние знакомцы, которых
полный мужчина назвал таксистами - черный и белесый. Вид у них был настолько
взволнованный, что полный, не утерпев, схватил белесого за рукав:
- Здесь вы стоите, за мной. Чего орешь?
- А то, что водки в два раза меньше обычного, понял? Двадцать ящиков вместо полста!
- И вина тоже урезали, - возмущенно подтвердил чернявый. - Мы точно знаем, сами
грузчиков спрашивали.
- Что хотят, то и делают. Ну, что хотят, то и делают!..
С этими патетическими возгласами оба таксиста стали энергично втискиваться в уже
чинно выстроившуюся очередь.
- Вы тут не стояли!
- Стояли! Вон, у мужика спроси! Мужик, поддержи!
- Стояли они, стояли, - подтвердил полный, потому что они влезали как раз за его
спиной, и он не хотел напрасных осложнений.
- Не видела я их! Не видела! - истерично кричала женщина сзади. - Не пускайте их!
Не пускайте, граждане, что ж это делается!..
- Молчи, тетка. Мы в разведку ходили.
- Милиция! Милицию позовите!..
Участок очереди, где смирно стояли Костыревы, вдруг ожил, зашевелился, задвигался,
качаясь и выпучиваясь. Люди испуганно хватали друг друга за одежду, за плечи, за пояса,
чтобы только удержаться в строю, чтобы случаем не вылететь из него.
- Милиция!..
- Не пускайте никого! Не пускайте!..
- Держитесь друг за друга! Плотнее, плотнее!..
- Никого не пускать! Никого! Живая очередь! Живая!..
Очередь оживала все энергичнее, хотя таксистам уже удалось в нее вклиниться, и они
теперь тоже крепко держались за соседей. Начавшаяся в этом месте суета, толкотня и
неразбериха перекатывалась в обе стороны: удав просыпался, и дрожь его тела ощущалась
во всех звеньях. И все цеплялись друг за друга, ворочаясь одновременно, слепо и
бессмысленно. И чем дальше происходила подвижка от центра возмущения, тем все
больше она теряла конкретный смысл, заменяясь интересами всеобщими.
- В два раза меньше, говорят.
- Говорят! А в четыре не хотите?..
- Борьба за нашу трезвость. Лучше бы за свою поборолись.
- На скольких же сегодня хватит, а? Нам-то хоть достанется?
- Может и не достаться.
- Как это то есть, может? Я четыре часа стою!..
- Эй, милиция! На сколько человек завезли?
- Продавца сюда! Давайте продавца, пусть объяснит!
- И пусть по одной бутылке в руки!..
- Это еще почему? А если у меня гости?..
- В порядке живой очереди!..
- Живой...
В это время открылась одна из створок магазинных дверей: вторая была заделана наглухо
да еще дополнительно укреплена. Так было легче сдерживать напор очереди, легче
бороться с попытками проникнуть в магазин сбоку, легче отсчитывать двадцатки
счастливчиков, которых допускали внутрь. Это была вполне разумная мера, рассчитанная
на спокойную, "мертвую" очередь, но сегодня очередь оказалась "живой".
- Открыли!..
Никто потом не мог объяснить, почему вдруг привыкшая к безмолвному послушанию,
выстроенная строго в затылок друг другу очередь именно в этот миг безудержно
устремилась вперед. Половина двустворчатых дверей была уже распахнута настежь, двух
милиционеров и продавщицу смели с порога, отбросили в тамбур, прижали к стене, и уже
не очередь, а охваченная единым движением толпа повалила в магазин, в считанные
секунды до отказа переполнив его. Затрещали прилавки, закричали женщины, зазвенели
стекла.
- А-а-а-а!..
Рев возник сам собою, как выдох из множества зажатых, стиснутых, смятых грудных
клеток. Звериный рев вместе с истошными, полными ужаса женскими криками,
громогласной матерщиной, треском ломаемых перегородок. Ни о каких покупках,
естественно, и речи идти не могло: распихивая окружающих, наиболее сильные
прорывались за разгромленные прилавки, хватали из ящиков столько бутылок, сколько
успевали, и начинали тут же яростно прорываться к единственному выходу - к
служебным подсобкам, где были двери на улицу. Уже кто-то кого-то ударил, уже вовсю
работали кулаками, плечами, ногами, уже никого и ничего не видели, кроме заветных
бутылок, и уже никто никого не жалел и не щадил.
- Что ж вы делаете, что де-е!..
- Тише!.. Тише!..
- Люди!..
- Спаси-и!..
Гулко треснуло и со звоном вылетело витринное стекло. Кого-то бросали на него, кого-то
прижимали к его осколкам: брызнула первая кровь, упали первые люди, но и по крови, и
по людям неудержимо, с бессмысленной силой и яростью топали новые семенящие ноги.
Конечно, большинство шло не по своему желанию и вопреки своей воле, но у толпы свои
законы, не подчиняться которым не может ни один самый отчаянный одиночка: его
сомнут и раздавят. С толпой есть лишь один способ борьбы: не допустить ее
возникновения. Но здесь она уже вышла из-под контроля.
В тесном магазинчике - местные власти сделали все, чтобы затруднить жителям
приобретение спиртного, - был ад. Кричали, дрались, топтали упавших, рвали за одежду,
за волосы, визжали от ужаса, матерились и били, били, били, прорываясь то ли к ящикам с
водкой, то ли просто на волю. Но улица, слыша вопли и топот, не представляла себе
истинного положения дела, а если бы и представляла, уже ничего не смогла бы сделать.
Массовый психоз, превращающий нормальных, спокойных, даже выдержанных людей в
одичавших громил, не знающих ни жалости, ни милосердия, уже поразил ее. Все
стремились только к одной цели: попасть в магазин, и даже те немногие, которые уже не
хотели этого, поделать ничего не могли. Они могли лишь подчиниться законам толпы, то
есть идти туда, куда она вела...
- А-а-а!..
- Люди!.. Товарищи-и!..
- Лидочка!.. Лидочка, держись за дубленку товарища!.. Держись, Лидочка!..
Сам Иван Степанович за свою Лидочку держаться не решался. Он изо всех сил оберегал ее
от толчков, и его мотало в толпе, как щепку. Старики все время пытались выбраться из
очереди (бог с ним, с шампанским и кагором "Араплы"!), но чинная очередь давно
сломалась, давно образовала несколько параллельных рядов, а задние все нажимали и
нажимали, и приходилось старательно семенить, чтобы не упасть, не споткнуться, не
позволить оторвать себя от стены, вдоль которой они когда-то выстраивались, потому что
с этой стороны никто не давил, не жал, не дергал.
- Лидочка, держись!..
- Ванечка, обопрись на меня. Ванечка, обопрись...
- Люди, опомнитесь! - кричала дубленка, покорно семеня к входным дверям под
напором сзади стоящих. - Что же вы делаете, люди?!.
Торопливо семенящая очередь - уже не в один, а в два-три ряда! - втягивалась в узкую
дверь магазина, как в воронку. Вторая, наглухо заделанная створка, в которую
беспрестанно ударялись то плечами, то грудью, то головами те, кого несло с перекосом,
мимо открытой двери, вздрагивала под этими ударами, но пока стояла несокрушимо,
заблаговременно укрепленная железными полосами. Здесь было самое узкое место,
резкий перепад, за которым следовал относительно свободный тамбур и еще одни
двустворчатые двери, ведущие непосредственно в магазин. Эти двери, ничем не
укрепленные, были сметены первым же людским потоком, разбиты и распахнуты
настежь. Таким образом, сразу же за узким выходом движение на некотором промежутке
ускорялось, чтобы затем тупо упереться в неразбериху, крики, стоны, слезы, матерщину,
звон посуды и треск ломаемых переборок.
- Держись, Лидочка!.. - отчаянно закричал Иван Степанович.
А закричал он, потому что сильным нажимом пристроившейся "незаконной" очереди его
оторвало от Лидии Петровны. Между ним и его женой вклинились широкие суконные
спины, кто-то локтем двинул Костырева в лицо, но он не почувствовал боли. Он весь был
впереди, он думал только о ней, о своей Лидочке, унесенной человеческим потоком,
пытался увидеть хотя бы ее платок, но Лидия Петровна была маленького роста, и
суконные спины напрочь перекрывали ее.
- Говорил, держись за старуху! - зло кричал над ухом полный, приклеившийся к
Костыреву, как пластырь. - Скольких вперед пропустил, дерьмач старый!
- Лидочка!.. Лидочка!.. - не слушая, надрывно кричал старик, покорно семеня к дверям
в объятиях полного соседа.
Крик потонул в отчаянном женском вопле, полном боли и ужаса, и Костырев не то чтобы
узнал - животный крик этот узнать было уже немыслимо, - Костырев, понял, кто это
кричит.
- Лидочка!.. Тише!.. Прошу, товарищи, милые, прошу...
А впереди в узком проеме дверей творилось нечто непонятное. Очередь вдруг заметалась,
многие неожиданно начали подпрыгивать у самого порога, резко усилились крики, но,
кроме мата да отдельных междометий, ничего нельзя было разобрать.
- Лидочка!..
Костырева уже поднесло к двери, и он увидел ее. Свою жену, с которой прожил сорок лет
без четырех дней, женщину, родившую ему троих детей. Боевого товарища, фронтовую
радистку, раненную за неделю до конца войны.
- Лидочка...
Она лежала ничком на самом пороге, платок сбился с седой головы, и на этой седине
особенно ярко проступила кровь. Видно, ударило Лидию Петровну виском о косяк, видно,
уронили ее те, кто давил сзади, видно, отшатнулся в естественном порыве тот, в дубленке,
и она упала лицом вниз, а правая, неестественно вывернутая рука пересекла порог. И на
какую-то долю секунды, сдержав чудовищный напор толпы собственным старческим
телом, Иван Степанович с необычайной, неестественной ясностью увидел и
окровавленную голову, и растоптанную откинутую руку, и тут силы покинули его, и он
рухнул на ее тело...
Закладка в соц.сетях
