Жанр: Драма
Военные рассказы
... мужской складкой между сгоревших бровей. Взорвалась в
светлом, как храм, березняке, и птичий гомон заглушил Катин девичий вскрик... И Катя
до сих пор помнила этот гомон и этот вскрик, до сих пор улыбалась им, улыбалась тихо и
печально, осторожно, кончиками пальцев снимая с ресниц слезинки.
Лейтенант был горяч и настойчив. Катя смущенно и сбивчиво втолковывала ему про
смятую юбку, про людские глаза, про стыд, а он молча вел ее мимо этих глаз к
помощнику по разведке. Почти силой втащил в избу.
- Это моя жена, товарищ полковник. Прошу официально оформить брак.
- Выйди, - помолчав, сказал полковник Кате.
- Нет. - Лейтенант сжал ее руку. - Говорите при ней все, что хотели.
- Хорошо. - Полковник опять помолчал. - Сначала - война, потом - семья.
- Одно другому не помешает.
- Не помешает, если вернешься с задания...
Он не вернулся с задания. Полковник рассказал Кате, что лейтенант отстреливался до
последнего патрона и взорвал себя противотанковой гранатой: поиск сложился неудачно.
Но для Кати этот лейтенант остался тем, кто приходит в девичью жизнь с любовью и
уходит из нее, унося эту любовь. И с того звонкого майского дня она писала в анкетах, что
муж ее погиб на войне...
Ах, как стучит за стеной машинка! Как пулемет...
- Понимаете, это очень срочно. Девяносто страниц. Я опоздал со сроками.
- Я сделаю, не беспокойтесь.
Катя сделает. Будет стучать всю ночь, а утром пойдет на работу. И там тоже будет стучать,
и там тоже будут просить поскорее, и она скажет, что успеет. И успеет все сделать, не
успев пообедать...
...Победу Катя встретила в Германии. Три дня она пела и плакала, плясала и стреляла в
чужое, наконец-таки затихшее небо, опьяненная немыслимым счастьем. Это счастье было
так велико, что притупило даже ту страшную боль, которая жила в ней с марта сорок
пятого. Тогда, в марте, она получила письмо, где сообщалось, что отец ее был убит в
январе под Варшавой, а мать умерла месяц спустя. Это письмо писал я сразу после
похорон на нашей коммунальной кухне. Поседевшие соседки тихо звякали стаканами,
готовя суровые военные поминки, а я мучительно искал, чем бы заменить слово "смерть".
Летом Катя вернулась в пустую комнату. Мы - вся квартира - сидели за ее столом, пили
привезенное ею вино и закусывали американской колбасой из последнего Катиного
пайка. И я был единственным мужчиной за этим столом, потому что все остальные наши
мужчины, отцы, мужья и сыновья, все наши семь звонков остались в братских могилах
войны.
Катя очень хотела учиться. Мы тогда много говорили об этом. Все женщины дружно
уговаривали ее идти на дневной факультет и ни о чем не думать, кроме учебы.
- Ты же у нас одна вернулась, Катюша. Уж как-нибудь и прокормим и оденем - только
учись.
- Спасибо! - Катя улыбалась, смахивая слезы. - Спасибо, родные вы мои!
Она выросла из всех платьев и долго ходила в военной форме, весело звеня медалями.
Бегала в МГУ, узнавала о конкурсе на филологический, навещала подруг и осиротевших
матерей одноклассников.
И еще искала родственников. Упорно искала, писала письма, делала запросы, ходила,
хлопотала, выясняла. И нашла.
- Знаешь, я поступила на работу.
- Как - на работу? А МГУ?
- МГУ? Не получается МГУ.
Было около двенадцати. Я только вернулся с занятий, так как работал днем, а учился
вечером. И Катя вышла на кухню, услышав, что я брякаю посудой.
- У моей двоюродной сестры муж пропал без вести. В мае сорок второго, под
Харьковом. А у нее трое: двойняшки как раз в сорок втором и родились. Хорошие такие
двойняшки.
Помню, я уговаривал ее, с жаром доказывал, что она заслужила право подумать и о себе,
что нельзя предавать мечту, что... Что мог еще доказывать семнадцатилетний
фрезеровщик с завода "Динамо"? Катя слушала молча, иногда поглядывая на меня, и
почему-то с благодарностью. А потом сказала:
- Они картошку поштучно делят.
И ушла работать в машбюро. По специальности.
И на работу Катюша продолжала ходить в старой солдатской форме. Только медали
больше не брякали, потому что она сняла их уже на второй день.
- Там вдовы одни, в машбюро нашем. Зачем напоминать?
Первое платье мы подарили ей на день рождения. Мы думали, что она обрадуется, а Катя
заплакала. Она плакала так громко, так отчаянно, так безнадежно, что мы и не пытались
ее утешать. Мы как-то сразу поняли, что наша Катюша, которой в этот день исполнился
двадцать один год, с чем-то прощается.
Катиной зарплаты никак не могло хватить на две семьи, и никакие сверхурочные тут не
помогали. Но помог случай, и случай этот Катя считала самым большим своим счастьем.
Кроме тех трех часов в березовой роще.
Звонок был длинным, вызывающе веселым, и дверь открыл я. На площадке стоял
полковник, держа в правой руке странный и, видимо, тяжелый чемодан. Левый рукав был
аккуратно засунут в карман шинели. Он ничего не успел спросить, как за моей спиной
вскрикнула Катя, и я посторонился.
- Здравствуй, пулеметная дочка, - тихо сказал полковник. - Здравствуй, родная,
здравствуй!
Я забрал лимитки у всех соседей и в смоленском гастрономе купил две бутылки коньяку и
самый красивый торт: на большее не хватило. А когда прибежал, перед Катей на столике
стояла новенькая пишущая машинка "Олимпия".
Мы всей квартирой пили коньяк, вспоминали тех, кто не вернулся, и громко пели вместе с
Катей и Дворцовым:
День и иочь идут жестокие бои...
Допели песню, и Дворцов заторопился:
- Извини, Катюша, через час - поезд. Я ведь проездом: в Сибирь нацелился.
- Как - проездом?.. - Катюша встала. - Почему проездом?
- К жене. - Полковник улыбнулся смущенно и чуть виновато.
- Жива?! - крикнула Катя. И столько радости было в этом крике, столько счастья!..
- Нет, - вздохнул Дворцов. - Влюбился, понимаешь, в переводчицу. Девчонку мне
родила...
Дворцов уехал, а подарок остался, и теперь Катюша брала работу на дом. Я написал
объявления, и мы с ней расклеили их по столбам: "ПЕЧАТАЮ НА МАШИНКЕ".
Катя печатала не просто быстро, она печатала очень грамотно и непременно считывала
текст, и ее работа не нуждалась в правке. У нее появилось много заказчиков, но она
никому не отказывала, отказывая себя. И не просто в отдыхе или в развлечениях, а в
личной жизни, в своей женской судьбе. Она словно приняла ее, эту неустроенную судьбу,
такой, как она сложилась, не споря с ней, не пытаясь сопротивляться, но и не горюя.
Только смеяться стала все реже, а редкие новые платья постепенно темнели, пока
окончательно не превратились в черные. С белоснежными и очень строгими
воротничками.
Впрочем, тут была еще одна причина.
...Тогда она печатала рукопись какого-то заезжего начинающего сценариста. Отдавая
работу, часть которой была отпечатана, а часть написана от руки, сценарист стеснялся,
беспрерывно курил и повторял:
- Понимаете, все это, конечно, чепуха, не стоит внимания, но просит студия. А в общем,
чепуха. Не читайте, если можно.
"Мистер Тутс, - улыбнулась про себя Катя: она очень любила Диккенса. - Милый
мистер Тутс". Показала:
- Как же я буду печатать, не читая?
- Да, конечно, конечно, - покорно согласился он. - Только вы не вникайте.
- Тогда я наделаю ошибок.
- Тоже верно. - Он вздохнул и прикурил новую сигарету. - Ничего, что я курю?
Просто мне очень не хочется, чтобы вы подумали, будто я графоман.
Как только "Тутс" ушел, Катя села читать сценарий. Она с трудом продиралась сквозь
бисерный почерк сценариста, но ей понравилось. А печатая, вдруг споткнулась на
середине.
- Ты не спишь?
Было два часа, я только заснул, но поднялся. Катя вошла с рукописью, странно улыбаясь.
Она словно открыла что-то, но робела, не веря в собственную догадку.
- Скажи, если ты - девушка и очень любишь одного человека...
Я хотел спать, не был девушкой, сидел в одних трусах и мерз, потому что именно зимой у
нас топили плохо. Но я поднатужился и спросил по делу:
- Люблю-то стоящего парня?
- В том-то и дело! - У Кати, как в юности, сверкнули глаза. К тому времени зрение ее
уже стало сдавать из-за бесконечных ночных работ, и глаза теряли блеск. Но очков
Катюша еще стеснялась. - В том-то все и дело! Просто он тебя еще не любит. Еще,
понимаешь? И поэтому случайно обидел. А тут у него сплошные неприятности с какой-то
шахтой, и все от него отвернулись. Все! Он один-одинешенек, и ему плохо. Что ты
сделаешь?
- Черт его знает... Впрочем, я - влюбленная девица? Тогда приду к этому парню, и
плевать мне на его шахту...
- Но он же тебя обидел.
- Ну и что? Ему же плохо...
- Вот! - с торжеством сказала Катя. - А автор про это забыл. А когда любишь, даже
когда просто влюбишься, то все отдашь. Все, понимаешь? Все отдашь и все простишь. С
радостью!
Она уже не стала дальше печатать, а утром позвонила "мистеру Тутсу". Было воскресенье.
"Тутс" быстренько прибежал, и они о чем-то долго спорили за стенкой. Потом Катюша
влетела ко мне.
- Согласился!
Катя всю ночь печатала исправленный вариант, а через неделю сценарист заявился с
букетом и вином.
- Приняли! И особенно знаете что хвалили? Ваш эпизод!
- Ну что вы! Я...
- Ваш эпизод, не спорьте! И если бы не вы... Словом, приглашаю вас на просмотр...
- Мне одного билета мало, - улыбнулась Катя. - У нас в квартире семь звонков.
Они пили вино, "Тутс" шутил, и Катюша была счастлива. И чем темнее становилось за
окном, тем все оживленнее делалась Катя, и сердце ее стучало так, как не стучало уже
давно. С войны.
А он совсем не торопился уходить, сбегал еще и за шампанским и ловко рассказывал
смешные истории. Катя хохотала, боялась, что он уйдет, и боялась, что останется, боялась
его и боялась себя.
- Ох, как поздно! - спохватился он в первом часу. - Пожалуй, меня к друзьям-то и не
пустят. Может, мне к соседу вашему попроситься? Он, кажется, один...
- Зачем же? - сказала Катя, с ужасом услышав, как спокойно звучит ее голос. - Я вам
постелю на диване.
Она постелила две постели, но проснулись они в одной. Как всякая женщина, Катюша
знала, что так оно и будет, и, как всякая женщина, верила, что утром случится что-то
очень важное, а если и не случится, то хоть бы прозвучит.
Но утром ничего не прозвучало. "Мистер Тутс" был суетлив и очень торопился по
важным делам. И в этой суетливости было что-то невыносимо оскорбительное.
Больше он никогда не появлялся и не звонил... Катя упорно старалась думать о другом, о
светлом, но горечь росла помимо ее желания и воли. И тогда она впервые во
всеуслышание назвала свою машинку "старой "Олимпией" с той интонацией, которая
осталась навсегда. И стала носить очки.
А фильм она все-таки посмотрела. Правда, не премьеру, потому что билетов ей никто не
прислал. Сцена, которую она придумала, была, но от этого горечь, засевшая в ней, словно
всплыла наружу, и на картине той плакала она одна, хотя финал был оптимистическим и
жизнеутверждающим, как и положено в кино.
И больше решительно ничего не случилось в ее жизни. Сын двоюродной сестры окончил
институт и уехал, а двойняшки весело вышли замуж. Они никогда не бывают у нас, но
Катя озабоченно говорит, что второй трудно живется, и зарабатывает ей ночами на
кооперативную квартиру.
- Семь экземпляров. У меня хорошая машинка. У меня старая "Олимпия".
Если вам надо что-нибудь отпечатать, заходите: Катюша никогда не откажет. Наш дом за
спиной ультрасовременных гигантов из стекла и бетона. Подниметесь на самый верх по
крутой лестнице со стертыми каменными ступенями и сразу увидите дверь, на косяке
которой - табличка с семью фамилиями, и только одна из этих фамилий с мужским
окончанием. Моя. Только одна, потому что из нашего дома, подвалы которого до сих пор
пахнут порохом 1812 года, а стены - горечью 41-го, мужчины уходили навсегда.
А фамилия... Какая разница, какая у нее фамилия? Она - Катюша, а это имя очень
многое значило для нас. Очень многое.
Поверьте уж мне на слово, молодые...
1975
Порода такая
Костя Солдаткин открыл глаза без четверти семь в смутном настроении. Понедельник,
как известно, день тяжелый сам по себе, а тут еще зятек затеял в воскресенье отмечать
День танкистов, хотя в их семье такого рода войск ни за кем не числилось. Оно, конечно,
этот зятек-Витек за любой род душу ополоснет, однако, как Костя подозревал, именно
вчера заводилой оказалась родимая сестра Любка, а вовсе не ее муж. За Любкой тоже
водилась слабость, но если зятек-Витек клевал на любую наживку, абы выпить, то супруга
его и, стало быть, Костина сестра желала как можно скорее оженить единственного
братца. Лишить его холостяцкой безмятежности, посадить на прикол, стреножить
ребенком и тем успокоить себя, а заодно и его, поскольку после смерти родителей
оставалась старшей и решала за всех разом. Но Костя до сей поры держался, на сестриных
подружек не реагировал и всегда старался пить осмотрительно, чтобы, не дай бог, не
прижать какую в углу. И все шло путем, подружки менялись, Костя пил задарма, а зятекВитек
льготно, и мужики были довольны. А вчера сестра такую длинноногую да губастую
откопала, что Константин слетел с тормозов. И пил, и длинноногой в глаза заглядывал, и
в коридорчике ее малость пошуровал. Но - малость, больше не далась и при расставании
простилась у подъезда.
- Все, Костик, все. Ко мне ни шагу, папочка с мамочкой не велят.
- Да что ты буровишь, Ларка!
- Чао, Костик!
Исчезла, зараза. Так исчезла, что Константин остался на улице дурак дураком, будто не
был классным шоферюгой, не жил самостоятельно, не зарабатывал когда и повыше двух
сотняг в месяц. И Костя уныло потянул в свою комнату, что от родителей ему досталась,
да загудел по дороге то ли с досады, что отшила длинноногая, то ли с радости, что такая
нашлась. В какой-то ресторан ломился, швейцару десятку совал, но проснулся дома. Без
синяков, в полном комплекте - только минус сорок в кармане. И это мучило, как всякая
загадка: ну ладно, червонец хрену в позументах отвалил, но где тридцатник? Ответа не
было, и Костя страдал всю дорогу, хотя на работу прибыл вовремя.
- Что-то тебя, Константин, в общем наряде нет, - сказал диспетчер Иван Федорович.
Иван Федорович был из старых шоферов, три года назад кинул собственный КамАЗ в
кювет, спасая нежные "Жигули", отделался инвалидностью и навсегда сменил баранку на
диспетчерское застекленное стойло. Быстро научился покрикивать, отбирал для своих
выгодные маршруты (конечно, не за здорово живешь), Костю ценил, а тут - на тебе,
прокололся.
- Это без меня провернулось. Иди к начальству.
Пошел Костя. Куда денешься-то?
- Слушай, как тебя... Солдаткин, - сказало с утра замотанное неразберихой
начальство. - Значит, это... В субботу комиссия городскую ТЭЦ шуровала, а там -
полный бардак, как и везде. Главный ихний звонил: машина нужна. Мусор им срочно
приказано вывезти, что ли.
- Ну, а меня-то за что? Я - на хорошем наряде, нормально работаю. Чего меня-то
вычислили?
- Не гуди, Солдаткин. Невыгодная ездка, понимаю, но ты войди в мое положение.
- Да что я, спекулянт, что ли? Я - работяга, у меня тыщи в хате не валяются.
- А у ребят валяются? Дети у них валяются, а на этом мусоре потерь - полста в месяц,
как ни гони. Но опять же я к совести твоей, Солдаткин, обращаюсь. Ты все-таки парень
холостой, сознательный, ты родной коллектив не обижай. Договорились? Ну и порядок,
ну, держи петуха, ну, без обиды, ну, крой на ТЭЦ.
Костя пожал начальственную пятерню и пошел к диспетчеру, лелея по дороге скверные
мысли. Мол, что же ты, олень, делаешь, я ли тебе трояков с наряда не сую? Но сказать
ничего не успел, потому что Иван Федорович перехватил инициативу:
- Хреновая там дорога, Константин.
- Где - там? На централи, что ли?
- До свалки. Пилить тридцать восемь кеме по буграм да ямам.
- Ты мне это дельце подсуропил, Федорыч? Только не крути, свои люди, чего уж.
- Не я, Константин, совет трудового коллектива тебя вычислил, как холостяка. Понял? Я
туда-сюда...
- Ладно, верю. Давай наряд.
- Рессоры береги. Много груза не хапай, лучше пару лишних ездок.
Совет этот настроения не исправил. Костя ехал на ТЭЦ злой, дороги не разбирал и
грохотал пустым кузовом на всю округу. "Это ж надо так нарваться, - раздраженно
думал он. - Совет родного коллектива... Сороковку вчера протряс, полста сегодня
отстегнули. Это ж полполучки, мать их..."
С такими невеселыми размышлениями он подкатил к воротам ТЭЦ. На сигнал вышел
мятый ( "С похмелюги, что ли?..") вахтер и после короткого препирательства согласился
пропустить на подопечную территорию Костю, но без машины. Машину не пропустил.
- Да что я, киловатты у вас сопру, что ли?
- Не положено в зону без особого.
- Наряд у меня, наряд. Или неграмотный?
- У тебя - наряд, а у меня - объект. Давай, давай, а то и пехом не пущу. Отгони
машину на стоянку.
- Развели мы вас, охранничков, на свою голову! - заорал Костя, машину отгонять не
стал, а, отодвинув мятого вохровца, вошел "в зону".
В административном здании его долго гоняли с этажа на этаж в поисках какого-то
"товарища Храмцова". Никто то ли не хотел знать, то ли и вправду не знал о скопище
мусора, специалистом по которому все считали означенного товарища.
- С дерьмом у нас однозначно, - хмуро заметил узкий специалист, когда Константин
наконец-таки разыскал его. - Гадить - это природа, а убирать - товарищ Храмцов. И
что получается? Получается, я - всегда крайний.
Храмцов пребывал в привычном недовольстве. И изливал это недовольство всю дорогу, а
Костя шел молча.
- Уголь привезли - узнать бы, какая зараза его рубала. По виду - полный антрацит,
только что не горит. Но ведь принимаешь по разнарядке, вагонами, а в этих вагонах - вот
этой вот сволочной породы... Ну, отвалили мы ее в сторонку, а тут - комиссия,
директору - выговорец, а с меня - премию. А что ему этот выговор? Сегодня влепили,
завтра снимут, а я - на одной зарплате. А рубль, сам знаешь, сколько стоит на старые
деньги. Столько же, сколько стоил - во, сколько напечатали. Всем зарплату повысили:
кому - на рупь двадцать, а кому - ровно вдвое, сечешь, кто в стране главный? Сами себе
врем всю дорогу до светлого будущего: бумажки вместо денег, порода вместо угля.
Тут он замолчал, не без эффекта ткнув в гору черными изломами играющих каменюг.
Омытые недавними дождями, они сверкали антрацитовыми бликами столь убедительно,
что Константин спросил недоверчиво:
- Липуху клеишь, спец?
- Порода такая, - удрученно вздохнул Храмцов. - Теперь-то я насобачился, но ведь
каждый вагон не перещупаешь. Не веришь? Объясню.
Крайний по мусору взял первый попавшийся кусок и ювелирно завертел его перед Костей.
Зеркальные блики то возникали, то пропадали, и Константин никак не мог сообразить,
где тут игра природы, а где - рук Храмцова.
- Погоди ты. Не верти.
- Мертвый блик у нее, - с торжеством первооткрывателя пояснил специалист. - У
антрацита он живой, а у этого дерьма - мертвый. Вот приглядись без суеты. Приглядись.
- Да хрен с ним. - Костя уже приглядывался не к частностям, а к целому. - Это же
полмесяца возить.
- Пошустри, а я тебе пятнадцать смен хоть сейчас закрою. Ну что, гнать экскаватор?
Топай за машиной, а вертухаю скажи: Храмцов, мол, велел.
Пока экскаватор искали, пока экскаваторщика уговаривали, пока он грузил, дело к обеду
подкатилось. Но Костя обедать не стал, а, посулив экскаваторщику на бутылку, коли
дождется его возвращения, погнал на свалку.
Прав был Федотыч: дерьмовая дорога. Костю швыряло на ухабинах так, что вылетел бы в
ветровое стекло, если бы не руль. В него он вцепился, как во спасение, вертел без
передыху, выбирая поровнее, но скорость старался не сбавлять, помня о - это кровь из
носу! - еще одной сегодняшней ездке. "Распатронили, гады, - обиженно думал он. -
Сороковку вчера да полета на вывозе этом, чтоб ему... Порода такая! А во сколько мне
длинноногая встанет, об этом никто и не подумает..."
Злился, трясся за рулем, но рессоры, однако, сохранил: шофер был что надо. А живот
довел до полного вакуума, аж засосало в нем. И пришлось на двадцать втором километре
свернуть к обочине у грязно-желтого домишки с надписью "БУФЕТ".
В супе, что дали, крупинка за крупинкой гонялась с дубинкой, но горячо было, и Костя
свой вакуум ублаготворил. Закусил макаронами с компотом и вышел на улицу, привычно
нашаривая беломорину в измятой пачке (слава богу, сеструха на своей непыльной
работенке могла не только супруга, но и брата папиросами снабжать при полном
нынешнем бестабачьи). И встал у выхода, увидев, что в кузове его машины копошится
какой-то старикан.
- Чего потерял, отец?
- Андрацыд! - громко возвестил неизвестный, любовно взвешивая на ладони добрый
кусок породы.
- Ну? - настороженно сказал Костя, не отрицая, но и не подтверждая радостной
догадки старика.
- Куда везешь? - Старик слез на землю, стукнул ладонью о ладонь и отер их о
старенький ватник.
- Куда следует.
- За сотнягу бы отдал?
- Ну? - с той же настороженностью повторил Константин.
- Цены заскакали, а чутье, видать, притупилось, - вздохнул собеседник. - Третьего дня
такую машину за сто рублей купил, да не андрацыд. Не андрацыд, а жидкий такой уголек.
Чаду много, а жару нет.
- Бывает, - заметил Костя, прикуривая.
- Обмишурился, - старик огорченно покивал. - Кабы знал, что тебя встречу.
- Следующий раз в оба гляди.
- Постой, слышишь? Я обмишурился, так то - я. А тут еще три бабки покуда
наличествуют. Надо бы им помочь, а? Есть такая возможность?
- У шофера всегда возможность.
- Бабок жалко, совсем одинокие бабки при пенсии. От людей тепла им нету, пусть хоть
от андрацыда, а?
- Крутишь, отец?
- Я, парень, не кручу. - Старик вздохнул. - Я этих бабок с детства знаю, росли вместе.
Только я с войны пришел, а другие нет, только я, значит, женился, а другие в девках
остались. Я их солдатскими невестами зову, соображаешь? И обидно мне за них, сильно
обидно.
- Чего это я запутался.
- Подвези ты им андрацыду, а, парень? Прояви заботу о солдатских невестах.
- Так это ж... - Костя замялся, хохотнул. - Да... Неудобно это, папаша.
- Чего тут неудобно, чего? Старым людям помочь неудобно тебе? Где они в зиму теплато
возьмут? У государства? Так бастует наше государство аккурат по угольной части. Так
что окажи такую милость.
Что-то еще жужжал старик - Костя не слышал. Грызлись в нем сейчас два человека:
один кричал: "Стольник вернешь!", второй что-то насчет какого-то там неудобства.
Какого именно, Константин не хотел разбираться, но так выходило, что неудобство это
вроде сапога, который жмет. Жмет, зараза, и жать будет... А, может, разносится?..
- Далеко?
Нехотя спросил, через силу. Себя перебарывая.
- Да за поселком направо, три километра. Я покажу, - покажу!
Заботливый фронтовичек тут же вскарабкался в кабину, сияя беззубой улыбкой. Костю
воротило от этой улыбки, но тот, что в душе вел спор настырнее, мигом подкинул:
"А длинноногая во сколько станет? А дерьма там, на ТЭЦ, возить - не перевозить? А
свалка - тридцать восемь кеме? А червончик каждый божий экскаваторщику, а то ведь
враз сломается, гад? А..." Много, очень много таких "А" наплодила жизнь за все Костины
неполных четверть века.
- Ну кому повезет! - радовался шустрый фронтовик. - Какая первая на нас выбегет,
той, значит, и андрацыд.
Первой выбегла рыхлая, с заметными усиками над старческим ртом. Фронтовичек заорал,
Костя притормозил.
- Здорово, Петровна, как живешь-можешь? Угольку тебе нашуровал, понимаешь ли,
андрацыду! Цени мои заботы-хлопоты.
Костя молчал, как утюг. Молчал, когда Петровна радовалась, всплескивая рыхлыми
руками. Молчал, когда о цене толковали ( "За сто он отдаст, отдаст! - кричал
фронтовик. - Он парень нашенский, понимающий..."). Молчал, когда сгружал породу эту
чертову, куда старуха велела.
- Вот спасибо тебе, сынок, вот уважил! - растроганно приговаривала Петровна,
отсчитывая сотню мятыми старушечьими трояками да пятерками. - Может, еще
пособишь, а? Две подружки у меня, солдатские невестушки, им бы уголечку, а? Спроворь
там, а? Мы все лето с пенсий своих откладывали, недоедали, недопивали, зима-то,
говорят, лютая будет...
- Завтра, - прервал Костя.
Сгреб деньги и - к машине. Взревел мотор, загрохал на ухабах опустевший кузов. И
помчал, помчал Константина в город, убегая то ли от обманутой бабки, то ли от себя
самого. "А я при чем? А я ни при чем! Это все дед-шустряк, фронтовик всезнающий:
андрацыд, андрацыд! А я что ж? Я стольник на дороге подобрал, только и делов. И дурак
был бы, если бы не подобрал..." И в таких спорах - весь путь от рыхлой усатой старухи
до удивленного экскаваторщика:
- Ну, ты, брат, ракета "Энергия". И рессоры целы?
- Грузи.
А про себя твердо решил: сквозь тот поселок с буфетом - только на предельной
скорости. Хватит старушек обманывать, а что стольник себе вернул, так то - по
справедливости. Коли его - так, то и он - так, а теперь сумма прописью сошлась, и
ставим точку. Не барыги мы, не фарца, не кооператоры: мы - трудяги. Нашими руками...
- Готов!
- До завтра, кореш!
Константин рекордно домчал до свалки: было бы ГАИ позорче - штрафанули бы
законно. Однако повезло, и в понедельничек Костя, все успев, разыскал длинноногую у
собственной сестры. И длинноногую, и сеструху, и накрытый стол, и зятька-Витька в
светлом предвкушении.
- Что за шум намечается?
- Да вот Ларка юбилей празднует. Сутки назад с женишком познакомилась.
Га! Гы! Гу! Грохочут, черти, весело им. Сел к столу, а чем кончилось? Выпивки не
хватило, пришлось в ресторане бабкин стольник в обмен на шампанское оставить, а Ларка
опять не далась. Распалила да и вывернулась, как змея.
- Чао - какао!
- Погоди. Завтра как, а? Тащить шампанское?
Только зубами сверкнула, а у Константина пульс - под двести семьдесят. Взрывпакет, а
не девка... Но домой он возвращался, улыбаясь, и даже спал, улыбаясь, и никаких таких
глупых мыслей уже не возникало. Одна осталась, цепкая и прохладная: в двадцати двух
километрах стольники выдают. Ни за так. Как лист с ольхи. Не для себя - для
взрывпакета. Варенки бы ей достать, больно уж ножки хороши.
- Насыпай, кореш!
Вместо вчерашней рыхлой усатой Петровны Костю поджидала Анна Федоровна -
строгая, седая, в очках. Константин сразу же вычислил в ней учительницу и сробел. А тут
еще - шустряк-фронтовичок:
- Андрацыд - как сахар, верно говорю, Анюта? Калорий в нем, как в рак
...Закладка в соц.сетях
