Жанр: Драма
Прах невостребованный
...у".
Часть вторая
"21 мая 1916 года. 7 ч. 30 мин. утра.
Дорогая славная Женек!
Вчера пришли из лагеря в 2 ч. ночи - утомлены до крайности, но твое письмо, ясное
дело, подняло мое самочувствие. Дорогая, любимая моя, повторяю тысячу раз и буду
повторять - за мое чувство к тебе не бойся: никакия испытания, никакия страдания не
смогут его уменьшить ни на йоту. Ты боишься, что в моем сердце может "человек
запреобладать". Нет, дорогая, это настолько невозможно, что и говорить нечего. Я могу
страдать, могут страдать все окружающие меня, могут плакать, падать в обморок, кончать
самоубийством - все это не ослабит моей любви к тебе. Наоборот, укрепит, так как в
этой любви все мое счастье, мое утешение, в ней вся моя жизнь.
Так-то, моя милая Женек! Не волнуйся, дорогая. Все эти перипетии борьбы за наше
счастье мало-помалу пройдут, и уж тогда мы будем пользоваться полной мерой счастья,
на которое дает нам право наша любовь.
Все это устроится постепенно. Острота горя у "нее" уляжется. Ах, Господи, я
припоминаю теперь все мелочи, все детали моего объяснения с нею и все более
убеждаюсь, что для нея самое страшное - это внешняя материальная сторона вопроса.
Да! Никогда я так остро не был обеспокоен этим вопросом, как теперь, и никогда не был
так безпомощен в этом отношении, как теперь. От денег, выдаваемых при производстве, у
меня останется одно воспоминание (нас буквально грабят), жалования учительского
лишили, жалование офицерское - только 20 мая, и я - в дурацком положении.
Завтра приду между 5-6 ч. в. А пока до свидания, моя дорогая Женек! Крепко, крепко
целую тебя. Буду ждать и сегодня от тебя весточки по возвращении из лагеря, куда идем
через час. А знаешь, вопрос-то о квартире для меня остается еще открытым - придется
несколько дней по окончании училища просидеть в первой попавшейся гостинице!
До свидания, Женек! Твой навсегда Федра".
"23 мая 1916 г.
К чему и ради чего вся эта трагикомедия с прятками, умышленным уходом из комнаты
наверх? Ты ли это, моя дорогая разлучница? Все это так непохоже на тебя, что я прямо
поражаюсь. Разве ты обязана кому-нибудь отчетом в своих поступках? Что касается меня,
то я так же независим, как ветер полевой. Я сжег свои корабли. Что нам до людей, разве
они сделают нас счастливыми? Они для этого слишком безсильны, как безсильны
помешать тому, что так необходимо для нашего счастья. Скажу прямо: если ты будешь
прятаться от меня, я уничтожу причину этого прятания - т.е. скажу бывшей жене
Клавдии Ивановне, что люблю именно тебя. Ведь не могу же я подумать, что ты боишься
Кл. Ив. Ты пришла и бросаю писать!"
(Без подписи и обращения).
"31 июля 16 года.
Женек, знаешь что? Только не смейся надо мною - помолись, чтобы я вернулся к тебе
невредимым.
Здравствуй, моя милая, дорогая Женек! Сейчас только пришел из Офицерской столовой,
где вкусно поужинал. Впрочем, начну по порядку.
Как ты сама видела, в вагоне теснота была ужасная, и я сидя соснул не более часу. До "З"
ехали безупречно, куда мы прибыли в 9 ч. 30 м. утра. Пошли к нач-ку бригады, он нас
вдруг назначил в 266-й пех. зап. баталион, стоящий здесь же. Пришли к баталионному
командиру, представились; всех нас разбили по разным ротам: меня в 3-ю, Емельянчика в
4-ю; роты стоят в деревне, но моя и Емельянчика роты на разстоянии не более полуверсты
друг от друга. Скучно нам показалось здесь - опять занятия. Большинство стараются
задержаться. Стоило ли из-за этого мне разставаться с тобою - милым, хорошим,
светлым солнышком? И мы, т.е. я и Емельянчик, завтра подаем рапорта об отправлении
нас на передовыя позиции в первую очередь. Поймешь ли ты меня, дорогая, в этом
упорном стремлении все ближе и ближе к огню, может быть, и к смерти? Сердце кровью
обливается, когда мелькнет мысль, что я, я, безумно, безконечно тебя любящий, сам
ускорил нашу разлуку, но, дорогая, что-то фатальное, что-то вне меня стоящее влечет
меня туда, вперед, где кровь, страдания, слезы. Это - экзамен нашей судьбы, страшный
экзамен, на который не каждый добровольно согласится, но если мы его выдержим, я
окончательно поверю в Бога, и тогда, дорогая Женек, какая красивая счастливая жизнь у
нас впереди! Дорогая моя, только теперь я начинаю понимать, как глубоко, как сильно я
люблю тебя, мое светлое солнышко. Люби и ты меня, Женек, - ведь в тебе вся моя
жизнь, все мое счастье!
Безумно хочу спать. Привет Оле.
Твой Федра".
"2 августа 16 г.
Дорогая Женек!
Вчера мы с Емельянчиком пошли в деревню, где расположены наши роты. Отошли этак
версты на полторы, слышим вверху шум пропеллера - высоко в небе плавно кружит
немецкий "Фарман". До сих пор невидимыя, наши батареи, расположенные кругом "3",
заговорили: один разрыв шрапнели, другой - все ближе и ближе к немцу. В ответ в
версте от нас взрыв бомбы, брошенной с "Фармана". Как-то легко, радостно было на
душе, немного сильней билось сердце, когда аэроплан прошумел над нашей головой: вот
бы здесь ахнул!..
Да потом вот что, Женек, денег мы здесь не получили, а у меня осталось что-то около 50и
рб.; если тебе это не так противно, то вышли, пожалуйста, "ей" рублей 40-50. Как
получу, то вышлю тебе. Прости, Женек, что обращаюсь к тебе с такою просьбою, но
кроме я ничего не мог придумать. Адрес: ст. Измалково Юго-Вост. жд. "Кл. Ив.".
Относительно развода написал ей, и как получу ответ, то немедленно напишу тебе, а ты
уж, Женек, действуй, ради Бога. На тебя вся надежда. Береги, дорогая, нервы и здоровье
для нашего будущего.
Безумно любящий тебя Федра".
"2 августа 16 г. 9 ч. 15 м. вечера.
Дорогая Женек! Сегодня пишу тебе второе письмо, хотя спать хочу так, как хочет всякий,
исколесивший в течение дня, по крайней мере, верст 13 - девять часов без перерыва был
на ногах: бегал, как угорелый, от бригадного к баталионному, от баталионного к ротному
и т.д. Ну, одним словом, в результате всей моей беготни я назначен командиром
маршевой роты, отправляющейся завтра на фронт, а куда именно, написать не могу - не
полагается, Женек! Конечно, по прибытии в полк мою роту могут разбить по другим
ротам, но в конце концов это неважно.
Прости, Женек, глаза слипаются, завтра вставать в 5 ч. утра на смотр. В 4 ч. веч. молебен,
а часов в семь отправляемся - вечером идем потому, что необходимо скрыть
перемещение от воздушной разведки.
Настроение пока превосходное - чувствую, что живу, и, интересно, никогда с таким
наслаждением не думал о тебе, как теперь. Пиши мне чаще, ведь это будет такою
большою радостью - получить от тебя весточку. Нумеруй свои письма, чтобы
определить, какия пропали, я тоже буду нумеровать.
Федра".
(В конверте с адресом: "Ярославль, угол Петропавловской и Ильинской, собст. Ц. Ея
Превосходительству Варваре Ивановне Гвоздаревой. Из действующей армии).
"4 августа 16 года № 4
Дорогая Женек! Вчера вечером выехал с ротою из "3". Верст 70 (до границы) ехали по
железной дороге, а потом от одного пограничного местечка пошли пешком. Втягиваюсь в
походную жизнь - приходится только слюнки глотать, как вспомнишь о твоих обедах, а
тут еще солнце печет немилосердно. Но все это, конечно, ерунда! Я отлично учитываю, на
что иду. Да ведь, собственно говоря, чем трудней поход, тем слаще отдых! А интересно
зато как! Не так давно в этих самых местах были австро-германцы - сохранились еще их
надписи на домах, указатели дорог, вывески магазинов, их окопы. Сейчас наши роты
обедают, а потом через часик двинемся дальше: итти придется всего верст 9-10, до одного
довольно большого австр. города, где заночуем. Вот видишь, колодочка, я и за границей!
Ну, до свидания, моя дорогая, любимая Женек! Крепко, крепко тебя целую, моя
беляночка, моя снегурочка и моя колодочка.
Привет Абрамовым и Оле. Написала ли ты Сергею Артем.?
Еще раз целую тебя и твои ручки.
Твой Федра".
"6 августа 16 г. № 5
Дорогая Женек! Теперь поделюсь с тобой последними новостями: я назначен в 22-й
Сибирский стрелковый. Полк боевой в самом полном значении этого слова - сам
командир полка всегда впереди всех идет в атаку, и его Бог хранит: только одна царапина
в руку, между тем офицерский состав почти полностью меняется после каждого боя.
Женек, все наше счастье, все наше будущее, которое обещало быть таким красивым, - все
поставлено на карту ради долга, ради чего-то высшего, находящегося вне нашей воли.
Женек, моя милая дорогая Женек, я в тебе уверен больше, чем в себе самом: я знаю, ты
никогда не упрекнешь меня в том, что я отказался от личного счастья, что я ушел из
нашего милого уголка, где я был так счастлив. Кто знает, может быть, судьба нарочно нас
соединила, чтобы, поманив счастьем, радостью, любовью, безжалостно разрушить наши
мечты. Ты, моя дорогая, как-то сказала мне, что ты - "русская женщина", так будь же ею
до конца, не ропщи на судьбу, на Бога, если ты веришь в его существование, неведомыя
силы руководят нами; и, примирившись с настоящим, будем верить, что наше счастье -
впереди.
Я - в полосе огня, хотя пока в резерве (в 4-х верстах от пр-ка), и ежеминутно нахожусь
под дамокловым мечом, "но чувствую себя отлично: спокоен больше, чем ожидал".
Емельянчик в одном полку со мною - мы с ним пока в одной избе - в данный момент
раскладывает пасьянс. Да, Женек, уж нужно сознаться перед тобою: публика тут
неважная, в смысле образования, воспитания и бывшего своего социального
положения, - впрочем, это я стал заговаривать зубы! Одним словом, от скуки, нет,
вернее не от скуки, а чтобы дать хоть какой-нибудь выход нервному напряжению, здесь
офицеры "дуются" в карты; вчера я не вытерпел, присел было на минутку, а просидел до
4-х утра - в результате меня обчистили порядком. Мне денег, конечно, не жаль, но эта
картежная игра опасна в том отношении, что в нее можно втянуться, а мне, наоборот,
хочется очистить свою душу от всего мелочного, пошлого, обыденного, и если суждено
умереть, то умереть с ясною душою и чистым сердцем. Поэтому, Женек, даю тебе слово,
что больше играть не буду, пока не увижу тебя.
Адрес: "Действующая армия, 22-й Сибирский стрелковый полк, прапорщику Крюкову".
Крепко тебя целую, моя беляночка!
Твой Федра".
"6 августа 16 года. 10 ч. вечера. № 6.
В нашей халупе опять картежная игра чуть ли не с 4-х часов: шум, крик, в воздухе -
табачный дым и отборная ругань. Опускаются здесь люди, дичают, не видя общества
женщин: понятия о приличии, воспитанности, а подчас и вежливости просто понемногу
атрофируются. Пошел гулять в поле - так хорошо кругом, тихо; кузнечики трещат, из
деревеньки, из леса (здесь лес кругом) доносятся песни, сдержанный говор солдат,
оркестр порядочно играет какой-то марш; небо ясно, чисто, звездами усыпано; изредка
набегает ветерок, а впереди отчетливо раздается трескотня ружейной перестрелки. Небо в
стороне противника время от времени озаряется ракетами, а иногда ночную темноту
хлестнет луч прожектора, порыскает по опушке леса, по нашим окопам, метнется дальше
к нам в тыловыя части - и еще гуще темнота.
Чисто и ясно в небе, чисто и ясно на душе. Грустно как-то: плакать хочется, хочется
прижаться к тебе, моя беляночка, и открыть в беседе душу. О чем? И сам не знаю: все
липкое, грязное, наносное смывается с души дыханием рыскающей здесь смерти. Рядом с
нашей халупой - братское кладбище: простой деревянный крест, холмик, обложенный
дерном, - вот все, что осталось от молодых жизней. Да, Женек, только здесь вдумчивый,
с чуткою душою человек сможет понять себя, только здесь он может проникнуть в глубь
своей души и заставить звенеть струны, доселе молчавшия. Люблю я тебя, беляночка, и
мечтаю, знаешь, о чем? О том, как я возвращусь к тебе, как мы устроим свою жизнь, как
хорошо после будет... Но, Женек, ты не будь такою пассивною, каким быть вынуждают
меня обстоятельства, а действуй: я надеюсь, что ты разведешь меня, хоть и стыдно
немного сознаваться в том, что без тебя я вряд ли смог бы освободиться, вырваться из
клетки. Я думаю, что будет так, как мы хотим.
Ну, до свидания, Женек. До свидания, моя дорогая. Крепко тебя целую и прошу беречь
нервы и здоровье. Передай привет Абрамовым и Оле. Пиши, дорогая!
Твой Федра.
Действующая армия, 22-й Сибирский стрелковый полк. Пришли, Женек, папирос, сухарей
и плитки 3-4 шоколада".
"8 августа 16 г. Окопы. № 7
Вчера в 9 ч. вечера я в первый раз попал в окопы. В 6 ч. веч. меня вызвали из резерва в
штаб полка и направили на передовую линию. В нескольких десятках шагов от окопов -
богатый, обшарпанный замок какого-то магната. Я сегодня утром был в нем - массивныя
стены, лепныя потолки, опирающиеся на колонны; почти все комнаты украшены
картинами, добрая половина которых испорчена осколками снарядов по стенам, по
полочкам, окаймляющим стены, на кронштейнах - кабаньи, медвежьи головы, искусно
сделанныя чучела птиц; очевидно, было и оружие, но его частью увезли при отступлении,
а частью растащили при занятии замка. Зашел я в библиотеку - шкафы разбиты, книги
(многие в очень богатых переплетах) разбросаны, порваны; коллекция старинной
фарфоровой посуды разбита: часть еще сиротливо ютится на полках, а остальное - на
полу в тысячах осколков.
На сегодня у нас предполагается атака, но начавшийся еще с раннего утра огонь помешал
этому; теперь идет оживленная артиллерийская перестрелка; через наши головы
ежеминутно проносятся с каким-то характерным свистом снаряды; вот сейчас ударил
снаряд в двадцати шагах, другой... Сердце сильно забилось, и рука чуть-чуть дрожит.
Сижу, прижавшись к стене. Ничего, нужно привыкать, нужно тренировать себя, может
быть, и пригодится эта тренировка.
Жду деньщика, который должен принести сюда обед (если только не струсит). Это
письмо отправлю с ним, ему же я дал твой адрес на всякий случай. До свидания, Женек.
Некогда писать.
Твой Федра".
"10 августа 16 г. № 8
Дорогая Женек! Начну с того, что Емельянчик получил три раны в правую ногу с
раздроблением бедра - возможно, что ногу отнимут.
Последнее письмо я не успел окончить, потому что нас вызвали на линию огня. Добрался
где бегом, где ползком до хода сообщения: грязь, жидкая вонючая грязь до колен (все
время перед этим шел дождь). Пули, как раздраженныя пчелы, жужжат кругом, с каким-то
чмоканьем впиваясь в землю. Снаряды звенят в воздухе и поднимают при своем разрыве
громадные столбы комков земли, пыли, осколков. Разыскал командира баталиона. На 2 ч.
дня назначена атака: началась артиллерийская подготовка. Дрожь пробегает по спине при
одном воспоминании об этих минутах. Трудно, невозможно даже себе представить, что
происходит перед атакой и в момент атаки на передовых позициях. Сплошной гул, треск,
гром, вой - все тело бьет, как в лихорадке, во рту пересыхает, губы слипаются, в голове, в
ушах какой-то звон, клочки мыслей, самых неожиданных иногда, абсурдных проносятся в
сознании. Я почему-то вспомнил нашу прогулку в Сокольники. Свисток - сигнал к атаке.
Перевалились через бруствер окопа, замешательство среди стрелков... Буду краток: не
хочется припоминать, воспроизводить в сознании переживания - так они ужасны! Скажу
только, когда шли в атаку, Емельянчик был от меня в 15-ти шагах. Разрыв снаряда, и
осколком ему разбило бедро: меня только подбросило и ударило о землю. И теперь еще
больно спину и ноги. Две другия раны Емельянчик получил, уже когда полз обратно к
своим окопам.
Теперь наш полк сменили - мы, может быть, с недельку отдохнем, а там опять, что Бог
даст. Да, Женек, откровенно говоря, я не прочь вернуться бы в Ярославль - хоть на
минутку, увидать тебя, моя дорогая! Помолись когда-нибудь, Женек, за счастливый исход
моей боевой жизни: я тоже в душе ежеминутно молюсь. Стоишь здесь лицом к лицу со
смертью и искренне веришь в Бога. Каким далеким прекрасным сном представляется
наша ярославская жизнь. Ах, как хочется к тебе!..
Наш полк потерял в боях 8-9 авг. немного - приблизительно столько процентов, сколько
твоей матушке лет. В бой вышло 33 офицера, вернулось 15. Сейчас над головою гудит
австрийский аэроплан и корректирует стрельбу по нашему тылу.
Крепко целую тебя, Женек. Передай привет
Абрамовым и Оле.
Твой Федра".
"12 августа 16 г. № 10
Дорогая Женек! Сегодня в 7 ч. вечера опять выступаем в окопы - надолго ли? Пока
полное затишье, не слышно ни артиллерийской, ни ружейной перестрелки: очевидно, на
нашем боевом участке начинается позиционная война; опасности при такой войне,
конечно, меньше, но нервы треплются, пожалуй, не меньше, чем в наступлении. Мы после
боев надеялись на более или менее продолжительный отдых, но вчера к нам прибыл
командир корпуса. Выстроили остатки полка, корпусный поздоровался, сказал хвалебную
речь, попросил, между прочим, прощения у стрелков, что не поддержал своевременно
лихой атаки нашего полка, расцеловал командира полка и уехал на своем автомобиле, а об
отдыхе и пополнении - ни звука. Подожди, Женек, пообедаю, а то деньщик пристает.
Да, Женек, я как-то просил тебя прислать мне папирос. Так вот, если будешь присылать,
то не забудь прислать и карты. Ту колоду я потерял во время боя, а купить здесь негде: без
пасьянса скучно!
Эти бои были очень тяжелы и опасны, а наград за них мы не получим, потому что наши
атаки были отбиты. Что дальше будет, одному Богу известно. Иногда хочется получить
легкое ранение, чтобы эвакуироваться отсюда месяца на два-три: повидать тебя, мое
милое солнышко, поцеловать тебя и твои ручки, моя колодочка!
Сейчас лягу спать: постараюсь уснуть, а то эту ночь придется бодрствовать в окопе. Пока
до свидания, дорогая моя Женек. Не забывай твоего Федру. Привет Абрамовым и Оле. Да,
Емельянчика эвакуировали куда-то вглубь России.
Твой Федра".
"13 августа 16 г. № 11
Дорогая Женек! Пишу тебе, лежа на животе, в двадцати шагах от своих окопов и шагах в
полутораста от австрийских и чувствую себя превосходно. Дело в том, что расстояние
между нашими и австрийскими окопами настолько незначительно, что артиллерия ни
наша, ни их пока не открывает огня, боясь вместо чужих влепить снаряд-другой по своим;
ну а ружейный огонь не так страшен, с ним быстро свыкаешься: прожужжит мимо уха
пулька, да и только! То ли дело снаряд: еще далеко, а уже звенит зловеще, все ближе,
ближе... Невольно все в тебе сжимается, хочется уйти в землю, нервы натянуты как
струна, и вдруг - бум!.. Задрожит земля, загудит, словно пораженная в сердце.
Облегченно вздыхаешь, но это успокоение только на секунду: снова звенящий стон
снаряда, опять то же мучительное ожидание, и так долго, долго. Живя в тылу, вдали от
этого царства смерти, нельзя представить себе и миллионной доли того, что здесь
переживаешь. Здесь смерть, вот здесь кругом витает, бросая железо, сталь, свинец,
удушливый газ, и невольно приходит в голову, что ты присутствуешь при какой-то
чудовищной пытке, кошмарно-ужасной казни человечества, и присутствуешь не в
качестве зрителя, а в качестве осужденного, томящегося в ожидании своей очереди. А
небо такое же голубое, так же светит солнце и так же безмятежно говорят между собою
листья дуба, под сенью которого я лежу. Наша позиция проходит по околице австрийской
деревушки "Б" - сады кругом!
Крепко, крепко целую тебя и прошу быть спокойнее и увереннее в счастливом исходе.
Привет Абрамовьм и Оле. Пиши!
Твой Федра".
"14 августа 16 г. 2 ч. ночи. № 12
В эти минуты, когда я пишу тебе вот это письмо, ты спишь спокойно, а я сижу в землянке,
чутко следя за ружейной перестрелкой, но думаю о тебе, моя дорогая Женек! Когда вчера
я окончил письмо №11, по телефону сообщили, что на соседний с нами полк австрогерманцы
готовят атаку. Тут началась артиллерийская подготовка - ты спросишь, что это
значит? Словами трудно нарисовать хоть сколько-нибудь приблизительную картину: это
что-то настолько ужасное, настолько действующее на человеческую психику, что все это
нужно пережить, перечувствовать самому. Я когда-то говорил, что никогда не забуду
Шаляпина в "Дон Кихоте". Гм, пожалуй, целую сотню Шаляпиных можно забыть, но
никогда не забудешь этих "милых" часов артиллерийской подготовки. Длится она час,
два, три, а иногда и целыми сутками. Но прошли те времена, когда нас, бедняг, засыпали
снарядами и брали голыми руками. Нет, черт возьми, русского солдата не могла добить
"сухомлиновщина" и "мясоедовщина", а не то что ваша артиллерийская подготовка:
соседним ротам приказано выдвинуться вперед на линию окопов нашей роты: бейте по
пустому месту!
Ты спросишь, чего я не сплю, несмотря на то, что уж третий час ночи? Моя 12-я рота и
11-я рота составляют одну сводную, и потому получилось два ротных командира. Без
наблюдения стрелков оставить нельзя, и мы дежурим ночью по три часа: пройдешь по
окопам, по блиндажам, посмотришь, есть ли наблюдатели по бойницам, не спят ли
стрелки, не заметно ли какого-нибудь движения в неприятельских окопах и т.п. Наша
землянка в 3 арш. длиною в 30 шагах от передовых окопов, а между нашими и
австрийскими окопами всего 120-150 шагов. У одной стены землянки спит наш
батальонный командир, капитан князь Друцкой-Соколинский, а к другой прижался
командир 11-й роты; я же между ними сижу на цинковой коробке из-под патронов, светит
мне свеча, вставленная в штыковую трубку: штык воткнута в землю. Сейчас кончу это
письмо и постараюсь, прижавшись в уголок, заснуть: скоро начнет светать.
Телефонист сейчас сказал, что далеко влево от нас сильный артиллерийский огонь -
очевидно, австро-германцы решили во что бы то ни стало прорвать нашу линию. Хоть бы
Бог помог нам отбить эти атаки и на австрийских плечах докатиться до Львова.
Ну, спи спокойно, моя дорогая. Крепко целую тебя, моя милая Женек!
Твой Федра".
"17 августа 16 года. Окопы. № 15
Затишье продолжается: только вечером и ночью беспрерывно поддерживается огонь, не
столько губительный, сколько нервирующий - в течение пяти суток, как мы находимся в
этоих окопах, в нашей роте убито - 5, ранено - 7, и то большею частью они погибли от
бомб, бросаемых из неприятельских окопов. Вчера вечером и сегодня утром несколько
бомб разорвалось рядом с нашей землянкой, но все обошлось благополучно.
Откровенно говоря, уж надоело сидеть здесь, тем более, что вчера и третьяго дня шли
дожди - по ходам сообщения грязь, липкая глинистая грязь. Спать приходится,
согнувшись в три погибели: шинель служит матрацем, подушкой и одеялом: приходится
изощряться. Уж семь дней прошло, как я не снимал сапог - ноги, извини за выражение,
сопрели. Противно так!
Обед сюда носят деньщики: наш обоз стоит верстах в 9-ти отсюда. И деньщикам
достается, и обед холодный, потому что огонь разводить нельзя - от противника все
видно и сейчас же обстреляют. У меня деньщиком Федот Ткачев, лет сорока: хороший
услужливый малый, относится ко мне с каким-то боязливьм почтением: наверно, потому,
что я не употребляю "изящной литературы". Все положительно здесь ругаются и ругаются
прямо-таки артистически, как может ругаться только русский. Спрашиваю одного
офицера: "Почему и зачем вы совершенно беспричинно ругаетесь?" - "А чего ж мне не
ругаться? Что я, архиерей, что ли?" Вот и все - коротко и ясно. Ну пусть на здоровье
ругаются - во мне слишком сильно отвращение к этому лексикону, чтобы соблазниться
общим примером.
Писала ли ты Сергею Артемьевичу? Ты, Женек, не откладывай нашего дела в долгий ящик
и делай то, что можешь делать. Пиши, дорогая беляночка, не забывай безумно любящего
тебя
Федру".
"18 августа 16 г. № 16
Не знаю, что сегодня со мною: подействовала ли постоянная опасность, предчувствие ли
какой-то перемены в твоей душе - не знаю! Но только какая-то тоска сжимает сердце -
это не предчувствие опасности, не скука одиночества - нет, это боязнь за тебя, за твою
любовь!
Вчера в 2 ч. ночи, когда я шел со своей ротой из окопов, мне пришлось остановиться
среди поля, чтобы сориентироваться. Выслал вперед проводников, а сам лег под
громадный каштан, стоящий среди нескошенной, наполовину вытоптанной ржи. Пахло
пряным ароматом ночи, шальныя пульки, тоскливо звеня, сочно впивались в отсыревшую
землю, в темном небе ярко мерцали звезды. Я думал - вот ты сидишь, может быть, на
веранде и так же, как я, молчаливо смотришь на эти же бесстрастно-холодныя звездочки.
Я думал - наши взгляды встречаются, я чувствовал тебя, но действительность
безжалостно говорила, что ты далека. Женек, милая, любишь ли ты меня, не охладело ли
твое сердце? Что мне в сознании исполненного долга, когда я не вижу тебя? Знаешь, когда
я случайно сказал о причинах, заставивших меня приехать сюда, то все на меня
вытаращили глаза с таким обидным недоумением, что я почувствовал себя чужим. "Долг
перед родиной? Вам стыдно было сидеть в тылу?" Слепые, они, наверно, считают это
рисовкой. Или, может, мой идеализм действительно смешон в наш "практический" век?
И это сказал не прапорщик, не поручик, а полковник, всю жизнь отдавший военной
службе.
Прости, Женек, если это письмо доставит тебе несколько грустных минут - я не могу
лгать! И знаешь, мне чертовски приятно, что там, где-то далеко, в Ярославле, есть близкая
родная душа!
Теперь мы стоим в ближнем резерве, в лесу. Отпозиции всего 3 версты. Говорят, что
простоим здесь дней пять, хотя это, конечно, зависит от обстоятельств. Во всяком случае
продолжительного отдыха теперь быть не может - время не такое.
Ну, до свидания, моя дорогая Женек! Крепко тебя целую и жду писем. Привет Абрамовым
и Оле.
Твой Федра".
"19 августа 16 г. Землянка в лесу у д. М... ль.
Ты меня простишь, Женек, что я не сдержал данного тебе слова? Ты, конечно, в
недоумении, какое и когда я давал тебе слово, но видишь ли, так скучно было, так
придавило меня одиночество, что я не вытерпел и... играл в шмен-де-фер. Прощаешь,
Женек? Мне было приятно играть: играли наш бат-ный кн. Друцкой, поручик (наш,
александровец), два подпоручика и я. У таких людей приятно и выиграть. (Я выиграл 75
рб).
Сегодня получил первое письмо от родителей. Особенного ничего в нем нет -
благодарят за ту маленькую помощь, которую я оказал им при отъезде из "3". А что ж ты
молчишь, противная колодочка? Мне так хочется хоть одним глазком заглянуть в
Ярославль: посмотреть, как ты живешь, что делаешь, как себя чувствуешь. Хоть бы скорее
получить твою фотограф
...Закладка в соц.сетях
