Жанр: Драма
Офицеры
...и помойки - все было выкрашено в ослепительно белый цвет.
Он многим памятен - этот городок с общей побудкой и оглушительно громко
работающим радиоузлом. Квартиры состояли из двух маленьких комнат и кухни без
всяких удобств.
Полковник Трофимов шел по песчаному промежутку между рядами домов, назвать его
улицей сегодня не поворачивается язык.
- Здравствуйте, полковник Алеша.
Очень миловидная молодая кокетка улыбалась весьма игриво.
- Здравствуйте, Маруся.
- Ждем вас завтра вместе с супругой-доктором. Не забыли, по какому поводу?
- Ну, как можно, Маруся. Помним, будем. Николаю привет.
"...Кровавые наймиты империализма свили змеиные гнезда в самом сердце нашей родной
Красной Армии", - поведало вдруг замолкавшее на минуту радио.
Под его звуки Трофимов вошел в подъезд последнего дома.
По правой стороне от лестничной площадки располагались однокомнатные квартиры,
обставленные очень простой и порядком изношенной мебелью с инвентарными
номерами, привинченными на самом видном месте.
Люба Трофимова поставила последнюю тарелку на кухонный столик, и тут же хлопнула
входная дверь. Тарелки, правда, были без инвентарных номеров, но зато с надписью
"Красная Армия". И тарелки, и кружки, и вообще все, что окружало Трофимовых, было
собственностью Красной Армии. Кроме книг, Любиных платьев и белья.
Вошел Алексей. Молча поцеловал жену, вымыл руки над чугунной раковиной.
- Как поживают крысы?
- В тоске. Ты очень хорошо заделал дыры.
- Все равно прогрызут.
Алексей сел к столу и закурил. Люба промолчала, но демонстративно открыла форточку.
И сразу же донеслось радио:
"...Наши отважные чекисты схватили за руки двурушников в форме Красной Армии..."
- Закрой!.. - вдруг, не сдержавшись, крикнул Алексей.
Люба притворила форточку. Спросила тихо:
- Ты сомневаешься?
Алексей курил, глубоко затягиваясь. Потом сказал:
- Профессия запрещает.
Утром на той же кухне Трофимовы завтракали, сидя друг против друга, только Алексей
хлебал гречневую кашу с молоком, а Люба - с маслом.
- Едем вместе? - спросил он за чаем. - Или у тебя вторая смена?
- Первая, но я задержусь. Что-то Антиповна моя запаздывает.
- Кстати, об Антиповне этой, - помолчав, хмуро сказал Алексей. - Что, одна не
справляешься?
- Справляюсь, - улыбнулась Люба.
- Коситься стали, понимаешь, - недовольно пробурчал он. - Мол, Трофимовы на двоих
прислугу завели. У комдива и то прислуги нет.
- Да какая же из Антиповны прислуга, Алеша? Два раза в неделю на полчаса работы.
- Тогда для чего? Старорежимные привычки?
- Представь себе, и привычки тоже. Меня с детства учили уважать человеческое
достоинство.
- При чем тут достоинство?
- У Антиповны на руках - взрослая дочь, инвалид первой группы. Мужа нет, а много ли
она, техничка, получает?
- Всем не объяснишь, - вздохнул он, затягиваясь портупеей. - А народ сейчас
проницательным стал.
Поцеловал жену, вышел. Люба вымыла посуду, все аккуратно расставила по местам, когда
на кухню вошла Антиповна.
Это была худая изможденная женщина неопределенного возраста с колючими сухими
глазами. Одевалась она чисто и опрятно, но и платье ее, и темный вдовий платок тоже
были как бы без возраста.
- Опять сама прибиралась?
- По примете. Чтоб муж не разлюбил, - улыбнулась Люба. - Эти яички - вам на
завтрак, а я побежала. Опаздываю.
И впрямь побежала. Антиповна завернула каждое яичко в обрывок газеты и спрятала их в
свою клеенчатую сумку. Потом обмотала швабру тряпкой и, взяв ведро с водой, прошла в
комнату, обставленную побывавшей в употреблении мебелью с инвентарными номерами.
Здесь она принялась старательно протирать пол, сердито ворча:
- Ишь, богатеи нашлись, яйцами кормят, у самих-то - одни книжки да орден на
мужике...
К 9 утра на трамваях с двумя пересадками полковник Трофимов добрался наконец до
места службы - массивного официального здания одного из управлений Наркомата
Обороны.
Именно в это время к зданию со всех сторон спешили командиры разного ранга.
Здоровались друг с другом сдержанно и негромко, входили в подъезд под приземистой
колоннадой. И Алексей вошел туда вместе со всеми.
У входа в широкое фойе стоял часовой, проверявший пропуска, а чуть подальше за
отдельным столиком сидел дежурный.
Алексей предъявил пропуск, миновал часового, но дежурный негромко окликнул:
- Товарищ Трофимов! В двадцать восьмой просили зайти.
Он поднялся на второй этаж, по ковровой дорожке прошагал до указанного кабинета,
постучал.
- Прошу! - глухо откликнулись изнутри.
Алексей вошел в кабинет:
- Товарищ комдив...
- Здорово, - пожилой комдив вылез из-за стола, пожал Алексею руку. - Слушай, я чего
тебя вызвал? Я того тебя вызвал, что, понимаешь, отчет...
Сказав эти необязательные слова, он вдруг включил висевший на стене репродуктор на
полную мощность. Громко ворвалась бравурная музыка.
Трофимов недоумевающе уставился на комдива. А тот, не глядя, вернулся к столу и что-то
написал на листке блокнота. Потом поманил Алексея пальцем и им же ткнул в блокнот:
"АРЕСТОВАН ИВАН ВАРАВВА".
Замер Алексей над этими тремя словами.
Комдив вырвал листок, достал спичку, сжег бумажку и пальцем растер пепел в прах...
И снова - трамваи, трамваи. Шумные, горластые, переполненные пассажирами. На
сцепке по два, а то и по три вагона, и все двери нараспашку. И публика с непременными
авоськами. Торчат из ячеек авосек морковки и огурцы, селедочные хвосты, зеленые перья
лука. А колбаска завернута и - на самом дне. Ее берут понемногу, по сто - сто
пятьдесят граммов. Детей побаловать.
Среди пассажиров - Алексей. Крепко сжатые челюсти, сухой, невидящий глаз: взгляд в
себя, внутрь.
- Вы выходите, товарищ командир? Выходите, спрашиваю?
- Что? - очнулся Алексей. - Нет. Виноват.
- Не сходит, а середь прохода растопырился...
Притиснули к лавочкам. Прошли.
Раньше такой неприязни не было. Раньше - с улыбкой, с шуткой, с добрым словом
обращались к человеку в военной форме. Теперь - совсем по-иному: военные-то, герои
гражданской, защитнички, врагами народа оказались. Вон и по радио их в грязи полощут,
и в газете "Правда" карикатуры. Кому верить?
"Кому верить?" - вопрос, безмолвно звучащий в каждом трамвае и в каждой душе.
Остановилась "шестерка": кольцо в Покровском-Стрешневе. Посыпался народ из вагонов.
"...Изверги в военной форме планировали убийство товарища Сталина и расчленение
всего Советского Союза..." - гремело радио.
Алексей остановился у продуктового магазина, вынул из командирской сумки две толстые
тетради, зажал их под мышкой и вошел в магазин.
Алексей с тетрадями под мышкой и заметно пополневшей командирской сумкой на боку
шел по центральной дорожке.
Через парк, железнодорожные пути - в военный городок с орущим радио, неистребимой
белизной общих сортиров и общих помоек.
На кухне Люба готовила ужин, когда хлопнула входная Дверь.
- Алеша?..
Люба потянулась к вошедшему мужу с поцелуем, но он не заметил. Открыл
командирскую сумку, молча поставил на стол бутылку водки и банку бычков в томате.
- Это по какому поводу? - спросила Люба.
И опять он промолчал. Вымыл руки под краном, сел к столу. Люба недовольно пожала
плечами, но поставила на стол рюмки.
Алексей сковырнул сургуч на пробке, выбил ее, ударив ладонью по дну бутылки, налил
жене, а свою рюмку отодвинул. Взял белую чайную кружку с пурпурной надписью
"Красная Армия" и наполнил ее водкой до краев.
- Что-нибудь с Егором? - с тревогой спросила Люба. - Да не молчи же, не молчи!..
- Выпей, Любаша. В порядке Егор, - глухим безжизненным голосом сказал Алексей.
- А с тобой что? Что случилось?
- Пей, Любаша. Ваньку арестовали.
Кажется, Люба вдруг рухнула на стул. Алексей пил, скрипела по дну консервной банки
его вилка, гремело радио.
"Броня крепка, и танки наши быстры,
и наши люди мужества полны..."
А потом вдруг Люба закричала:
- И ты веришь? Веришь? Веришь?..
- Что?.. - тихо спросил он, подняв голову.
И она сразу замолчала, увидев его лицо. Осунувшееся, постаревшее на сто лет за одни
сутки. Меньше: за считанные часы. По серым провалившимся щекам медленно ползли две
слезинки. Алексей не смахивал их, потому что не знал, что может плакать.
И тут что-то случилось с радио. Вместо пафосных обличительных речей, вместо грома
маршей и официального оптимизма массовых песен раздался голос Утесова:
Служили два друга в нашем полку,
Пой песню, пой!
И если один говорил из них "Да",
"Нет" - говорил другой.
Однажды их вызвал к себе комиссар,
Пой песню, пой!
"На Запад поедет один из вас,
На Дальний Восток - другой".
Друзья усмехнулись: ну что за беда!
Пой песню, пой!
Один из них вытер слезу рукавом,
Ладонью смахнул другой...
И опять - трамваи, трамваи. Что делать, это было их время.
На этот раз в одном из трамваев ехала Люба с большой хозяйственной сумкой. Она сошла
на нужной остановке и, перейдя улицу, скрылась в подъезде поликлиники. Потом
оказалась во врачебном кабинете. Надела белый халат и шапочку. Сказала сестре:
- Проси, Аня.
Медсестра выглянула в коридор:
- Чья очередь?
Вошла старушка, просеменила к столу.
- Здравствуйте, - сказала Люба. - Садитесь, пожалуйста. На что жалуетесь?
- Спать не могу, - тихо ответила старушка. - Уж какую ночь спать не могу...
Была вторая половина дня. Яростное июльское солнце плавило асфальт на Кузнецком.
Люба с большой сумкой шла по мягкому асфальту, оставляя следы за собой.
В большом, скверно освещенном помещении в молчаливой очереди стояли безмолвные
женщины. Может быть, были там и мужчины, но мне почему-то запомнились только
женщины.
Не будем спешить мимо них к сюжетам со счастливыми концами: счастья у этих женщин
уже не было. Но молчали здесь вовсе не потому, что счастье осталось в прошлом:
женщины и в горе находят отдушину в разговорах. Здесь молчали по куда более серьезной
причине, чем личное горе. Здесь молчали из страха окончательно погубить любимого,
семью и самою себя. Уже одно то, что они встали в эту проклятую очередь с передачами,
до времени скрытыми от глаз в глухих сумках, было отмечено кем-то и где-то, стало
тавром, черной страницей досье, знаком беды. Но там, за беззвучными каменными
стенами, реально погибали их мужья, братья, сыновья, любимые. И поэтому так тихо, так
покорно и так несокрушимо стояли здесь эти женщины.
Запомним их лица: одной этой очередью они исполнили свой долг на земле.
Медленно, ох, как медленно продвигалась эта очередь! Но все терпеливо ждали, пока
стоявшая впереди ныряла в узкую нору окошка.
- Варавва Иван Семенович, - сказала Люба, когда подошел ее черед.
- Документы. Вы ему - кто?
- Я?.. Сестра.
Грубые короткопалые руки ломают хлеб, прощупывают все, что только можно прощупать,
пересыпают сахар, крошат печенье. Режут ножом колбасу, масло, сало. Режут спелые
помидоры, и сок течет как кровь.
И опять - бесконечные трамваи, трамваи, трамваи.
В них едут Люба и Алексей. Отдельно друг от друга, в разных маршрутных номерах.
Алексей добрался до дома первым. Привычно снял портупею, вымыл руки, разжег примус
и еще раз вымыл руки. Он помогал жене всегда, но хозяйство не вел и в порядке путался.
Появилась Люба. Молча поцеловала мужа, ушла в комнату переодеваться.
- Где задержалась? - крикнул Трофимов из кухни.
- Там большая очередь.
- Где - там?
- Одни женщины, - Люба вернулась на кухню уже в домашнем халатике. - И все
молчат, Алеша. Все молчат.
- Это где же?
- Там передачи принимают, я кое-что собрала Ивану. Какое у него питание, сам
понимаешь.
Она принялась чистить картошку. И повисла длинная пауза, потому что Алексей закурил.
- Он здесь? - тихо спросил он наконец.
- Здесь.
- Как же ты нашла?
- Да вот нашла.
Он докурил, бросил окурок в мусорное ведро. Подошел, крепко обнял, поцеловал.
- Молодец.
На следующее утро, когда Алексей входил в Управление, его остановил дежурный:
- Вас просят в двадцать восьмой кабинет. Немедленно.
Алексей поднялся на второй этаж, по знакомой ковровой дорожке прошел к кабинету
№28. И остановился перед дверью, потому что за нею глухо звучала музыка. Усмехнулся,
покачал головой.
И открыл дверь без стука. Стучать было бессмысленно. Посреди кабинета стоял
моложавый подтянутый комдив. Другой был хозяин у кабинета, и поэтому Алексей
задержался у входа.
- Входи и закрой дверь! - прокричал комдив, перекрывая музыку.
Алексей закрыл дверь, подошел к комдиву.
- Ты что, Трофимов, с ума сдвинулся? - заорал комдив.
- Не понял! - крикнул в ответ Трофимов. - А где Степан Лукьяныч?
- Нету такого! Нету, ясно тебе? Я есть, комдив Коваленко! На академических курсах
учился, когда ты основной кончал! Вспомнил?
- Ну?
- Враги кругом!
- Ну?
- Не нукай! Жинка твоя Ивану Варавве передачи носит! Сестрой обозначилась! Но -
проверили! Она! Любовь Андреевна Трофимова, так?
- Да выдерни ты это радио!.. - не выдержал Алексей.
- Ты мне не указывай! Загреметь хочешь? Знаю, смелый! Только оттуда никакая
смелость не вытащит!..
Так они орали каждое слово, а из динамика, включенного на полную мощность, неслось:
"...Всех врагов в атаке огневой три танкиста, три веселых друга, экипаж машины
боевой!.."
Вечером Алексей почти бежал через парк. Видимо, в его ушах все еще звучала разудалая
песня про танкистов, под которую они с комдивом орали слова, какие в те свинцовые
времена и шепотом решался произносить далеко не каждый.
Миновал железнодорожные пути, вбежал в военный городок.
- Здравствуйте, Алексей Иванович.
- Здравствуйте.
Кто поздоровался, кому ответил - все мимо пролетело.
Распахнул дверь подъезда.
- Ты? - спросила из кухни Люба.
- Я!..
Он прокричал по инерции, но в кухню вошел спокойно.
Тихо было в квартире. Радио они не включали.
- От Егора письмо, - радостно сообщила Люба. - Сержанта ему присвоили. Доволен?..
Никак не прореагировав на первое воинское звание сына, Алексей включил репродуктор
на полную мощность.
- Зачем тебе этот шум? - недовольно поморщилась Люба.
- Звукопомеха! - он вопил почти как в кабинете №28, но все же не так громко, потому
что динамик у комдива был помощнее. - Опять передачу носила?
- Сегодня не принимают. Выключи радио. Или, пожалуйста, сделай потише.
Но Алексей громкость регулировать не стал.
- Это надо немедленно прекратить!
- Почему?
- Я сказал, прекратить!
Люба прошла к репродуктору, выдернула штепсель из розетки и тихо напомнила:
- У него никого нет, кроме нас, Алеша.
- Его счастье! - по инерции выкрикнул Алексей, но сразу же сбавил тон. - Сейчас
счастье с обратным знаком. С минусом оно, понимаешь? - спохватился, включил радио,
но сделал все же потише. - Минус счастье, минус! У кого ничего нет, того и взять не за
что. А у меня - ты и Егор. Ты и Егор, понятно это тебе? И я требую прекратить всякие
передачи!
Люба подошла к репродуктору, снова выдернула штепсель.
- Включи! - крикнул Алексей. - Немедленно включи радио!
- Ты - трус? - тихо спросила она.
- Я сказал, радио...
- Трус, - Люба бросила на пол черную тарелку репродуктора и яростно растоптала
ее. - А я-то, дура, думала, что мой муж - русский офицер.
- Твой муж - красный командир, а не офицер! Красный, понятно?..
- Офицер в России не попугай, в цвета не окрашен. Он украшен честью, и либо имеет ее,
либо не имеет. Минус честь, Алексей, а не минус счастье. Загляни в свою душу, загляни и
посмотри, осталась ли там хоть капля...
- Дура! Дура чертова! - заорал он. - Из дерьма не выплывают!
- Трус! - резко выкрикнула Люба. - Мой муж - трус, слышите?!.
В стену резко застучали: услышали в соседней квартире. И Трофимовы сразу замолчали,
испуганно глядя друг на друга. Потом Люба опустилась на пол рядом с раздавленной
тарелкой репродуктора и беззвучно заплакала. Алексей шагнул к ней, тоже почему-то сел
на пол, обнял, зашептал в ухо:
- Успокойся, Любаша, успокойся...
Трамваи, трамваи. Плакаты, плакаты.
Детство, в котором мы вырастали.
И опять - приемный пункт передач страшной Лубянки. Опять - скорбная молчаливая
очередь женщин. Опять - глубокое, как амбразура, окошко. Здесь они пытались
прикрыть нас. Раньше, чем это совершил Александр Матросов.
- Варавва Иван Семенович.
- Уберите передачу, - донесся глухой, как из подземелья, голос. - Заполните бланк.
Четко и без ошибок.
- Пожалуйста, примите, здесь очень большая очередь. Я заполню, обязательно заполню.
- С бланком без очереди. Следующий!
Люба вынырнула из ниши с листком и передачей в руках. Растерянно оглянулась, отошла.
Суетливо полезла в сумочку в поисках, чем можно было бы заполнить бланк.
Женская рука протянула ручку с вечным пером.
- Благодарю, - тихо сказала Люба.
- Это плохо, - почти беззвучно выдохнули в ответ. - Это очень плохо. Лучше уходите.
- Я знаю, - кивала Люба. - Знаю, как это плохо. Только у него никого нет, кроме нас.
Комната в квартире Трофимовых.
- Вон по радио цельный день про шпионов шумят, - ворчала Антиповна, старательно
орудуя шваброй. - Про шпионов не понимаю, неграмотная я. А так тебе скажу, что из-за
жилплощадей все. У кого жилплощадь добрая да с мебелью, тот сразу же и шпион. Его,
значит, в холодную, а сам - в теплую. На согретое место, на хорошие мебеля. Жизнь
такая, что кому в тюрьме сидеть, кому - суму делить. Кто, значит, кого упредит. Нищий
народ сильно ушлый.
- Антиповна, милая, ты за моим присмотри, - с глубокой тоской сказала Люба. - Сын
в училище, ему проще.
Она сидела у двери с опустевшей сумкой на коленях. Как вошла, так и села.
- Уезжаешь куда, что ли?
- Арестуют меня. Не сегодня, так завтра.
- Чего?.. Тоже богатейка нашлась, - Антиповна бросила тереть пол, глядела с открытой
насмешкой. - Какой им интерес тебя на казенные харчи сажать? Нету такого интереса,
не нажила ты интерес. За неделю больше съешь, чем все твои книжки стоят. А им какой
от этого прок? Невыгодно это им.
И вновь принялась с ожесточением теретьы пол.
- Господи, ну где же Алексей? - помолчав, вздохнула Люба. - Специально на работу
не пошла, чтобы с ним последний вечерок... Ну где же он, где?..
Алексей сидел в чужом кабинете против молодого симпатичного майора. Майор был
улыбчив, но полковник Трофимов мало улыбался в ответ.
- Значит, чего хочет твоя жена, то и творит, так получается? - вполне благодушно
допытывался майор. - А твоя, Трофимов, хата с краю?
- Варавва спас ее от смерти в Туркестане.
- Геройством прикрываться - самый их распространенный приемчик, чтоб ты знал, -
сказал майор. - А если глубже копнуть? Не размышлял?
- Да куда уж глубже-то, - вздохнул Алексей.
- В корень надо смотреть, в корень, Трофимов. А тут один корень - зажиточный казак,
а другой корень - дворянское отродье. Два чуждых нам класса.
- Ее отец - боевой офицер, командир дивизии. Я документы читал.
- Мало ли чего в документах напишут. Скажи, мог командир дивизии в атаку ходить,
будто солдат?
- Ну, если надо. Он - офицер, мало ли...
- Мало, Трофимов, мало! Это наши краснозвездные герои... - майор вдруг решил не
развивать начатую тему. Сказал, помолчав:
- Окрутили, выходит, тебя, Трофимов. Слабинку выказал и по их нотам... этого...
Моцарта сыграл.
- Что? - удивленно спросил Алексей.
- А то, что на примете та квартирка была. Со львами у подъезда. Офицерье там
собиралось, бывшие всякие. Думаешь, тогда милиция дознание проводила по делу об
убийстве? Нет, Трофимов, ошибаешься. Наши за тем гадючьим гнездом следили, ученики
железного Феликса Эдмундовича Дзержинского. А ты им все карты спутал.
- Чем спутал? Тем, что Любу на фронт увез?
- Она тогда уже роли не играла, почему и увезти не препятствовали. Ты же всю
операцию сорвал.
- Какую еще операцию? Я бандюг с поличным взял и милиции передал из рук в руки.
- Это те-то бандюги? Ошибаешься, Трофимов, крупно ошибаешься в классовом подходе.
Оступившиеся они, Трофимов, оступившиеся хлопцы, нам социально близкие. А та
публика - социально враждебная. Уразумел? И ты по их социально враждебным нотам...
этого... Моцарта сыграл. А парней на третий день отпустили за неимением прямых
доказательств. Все в деле есть, все запротоколировано и пронумеровано, - майор
похлопал рукой по лежавшему перед ним пухлому "Делу". - У нас, Трофимов, ни один
фактик не пропадает, время над бумагами власти не имеет. Ну ладно, по-товарищески
отвечать не хочешь, тогда прямо спрошу. Что тебе, гражданин Трофимов, известно о
связях и разговорах твоей жены с врагом народа Иваном Вараввой?
- Ничего.
- Отрицаешь всякую связь?
- Отрицаю.
- Ты подумай. Крепко подумай.
- Варавва спас мою жену от смерти.
- Не желаешь отвечать?
- Отвечаю: Варавва спас мою жену от смерти в Туркестане, - сжав зубы, упрямо
повторил Алексей.
- Ну-ну, - вздохнул майор. - Упрямый ты, Трофимов. Но ничего, посидишь -
вспомнишь. Все вспомнишь! У тебя мозги тренированные, ты вон академию с медалью
закончил.
Майор позвонил, и в кабинет вошли двое. Остановились у двери в ожидании дальнейших
приказаний.
- Сдай оружие, Трофимов. Оружие, документы, все бумажки. И сумку свою оставь. Там
она без всякой надобности.
Ослепительно залитые светом бесконечные гулкие коридоры. Ни души, только стук сапог.
То там, то тут. То тише, то громче.
Начало безлюдия и безмолвия.
Ночь. Тот же - только очень далекий, как эхо, стук сапог.
Квартира Трофимовых освещена. И кухня, и комната. На ходиках с инвентарным
номером - начало второго.
Люба так и не ложилась спать: постель не тронута, застелена, как днем.
Люба ждет, сама не зная чего. То ли возвращения мужа, то ли ночного ареста. То
бесцельно бродит по комнате и кухне, то присаживается, то пытается читать, то снова
начинает метаться. И все время мучительно прислушивается. Это вслушивание словно
застыло на ее лице.
У двери стоит небольшой фибровый чемоданчик. Иногда Люба открывает его, в который
раз проверяя, все ли взяла, не забыла ли чего. Перебирает содержимое: белье, теплая
кофта, шерстяные носки, простые чулки, юбка, связанный ею свитер, мыло, зубной
порошок, что-то еще очень необходимое ТАМ.
Чемоданчик дальней дороги, чемоданчик долгого расставания.
Гулко хлопнула далекая тяжелая дверь. Вздрогнула Люба.
Ярко освещенная и оттого кажущаяся очень холодной небольшая камера-одиночка. Койка,
табурет, столик намертво вделаны в цементный пол. Крохотное зарешеченное окошко под
самым потолком.
Алексей - без портупеи и фуражки - стоял посреди одиночки спиной к двери, которая
только что с лязгом захлопнулась за ним. Он не потерял самообладания и сейчас
внимательно оглядывал первую в своей жизни тюремную камеру.
Некогда белые стены ее были сплошь усеяны выцарапанными по побелке надписями.
Алексей подошел ближе.
"ДЕНИСЕНКО ПОДЛЕЦ И ПРЕДАТЕЛЬ", "ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТОВАРИЩ СТАЛИН",
"ГРУЗДУПА ВЗЯЛИ", "ЗА ЧТО?"...
И в изголовье койки: "АЛЕШКА, ДЕРЖИСЬ. ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН ЛЮБОЧКЕ И
ЕГОРУ".
Без подписи.
Раннее утро. Пуст вестибюль Управления. Дежурный раскладывает почту: видимо, только
что заступил.
- Товарищ дежурный! - крикнул часовой.
Он не пускал внутрь Любу. Подошел дежурный,
- Где мой муж полковник Трофимов? - не ожидая вопросов, выпалила Люба.
- Где положено.
- Он арестован?
- Мне знать не положено.
- Я буду стоять здесь, пока вы не скажете!
- Здесь стоять не положено.
Люба ходила у подъезда Управления. Было еще не время, и служащие здесь командиры
пока не появлялись. Но Люба упрямо ждала.
Подошел какой-то полковник с туго набитым портфелем. Люба поспешила к нему, но он,
увидев ее, бегом скрылся в подъезде.
Потом стали появляться другие служащие. Люба бросалась к ним, но они отмахивались,
пожимали плечами и быстро скрывались в том же подъезде.
Только один задержался. Комдив Коваленко:
- Трофимова?
- Где мой муж?
- Прогуливаете работу?
- Я имею право хотя бы узнать, что он жив.
- Узнаете в свое время. А за прогул у нас, между прочим, вплоть до тюремного
заключения. Все ясно?
- То есть...
- Вот туда передачи - теперь по закону.
И прошел в подъезд. А Люба осталась, все вдруг сообразив.
И снова - молчаливая женская очередь в пункте приема передач заключенным Лубянки.
Люба по плечи нырнула в нишу окошка.
- Трофимов Алексей Иванович.
- Кто вы ему?
- Жена.
- Нет в списках, - глухо ответил мужской голос после паузы. - Следующий!
- Минуточку, - помолчав, спохватилась Люба. - Тогда - Варавва Иван Семенович.
- А ему вы - кто?
- Жена.
- Два мужа, что ли? - хохотнул принимавший передачи.
- Теперь - два.
- Ну, даешь. Осужден твой Варавва. Выслан на этап. Следующий!
В полной растерянности Люба отошла от окошка.
В том же состоянии абсолютной растерянности ехала она на трамваях. Толкалась среди
пассажиров, не слыша да и не замечая никого кругом.
Шла через парк, волоча сумку с непринятыми передачами. Через железнодорожные пути.
Через военный городок...
Только возле своего дома очнулась. Перед нею стояла черная "эмка", а рядом с
машиной - молодой командир.
- Вас жду, Любовь Андреевна.
Люба открыла дверь в квартиру и, не задерживаясь, прошла в комнату. Взяла фибровый
чемоданчик, в последний раз окинула долгим взглядом комнату...
- Товарищ Трофимова! - окликнули из коридора. Люба вышла.
- Я готова.
- Уже? - удивился командир. - И это - все?
- Все, - сказала Люба, тряхнув чемоданчиком.
Командир усмехнулся, покачал головой, вздохнул.
- Вот предписание, - он достал из командирской сумки конверт. - Город Воронеж.
Поезд завтра в восемнадцать сорок. Билет у коменданта. Этот пакет, - он извлек из
сумки пакет, - горвоенкому Воронежа лично. Так что счастливо вам. Упаковывайтесь
пока, с работы не забудьте уволиться...
Потоптался, козырнул и вышел. А Люба тихо сползла по стене на пол.
- И чего в них проку, кроме тяжести? - ворчала Антиповна, старательно - а она все
делала старательно и не умела иначе - укладывая книги в большую, похожую на сундук,
корзину с крышкой. - Голова с них - чугун чугуном, а есть все одно хочется...
Кабинет главного врача поликлиники.
- Следовательно, срочно выезжаете? - спросил полный пожилой врач, внимательно
прочитав предписание. - Одна?
- Мужа переведут позднее, - сказала Люба.
- Ну и зачем вам наша характеристика? По линии мужа...
- Нет, нет, Семен Давыдович, мне это просто необходимо.
- Не имеем мы теперь права, - вздыхал главврач. - Теперь только Горздрав
характеристики выдает.
Покряхтев и помаявшись - уж очень ему не хотелось этого делать! - Семен Давыдович
тем не менее набрал телефонный номер.
- Евгений Афанасьевич? Маркин беспокоит. Нашего вр
...Закладка в соц.сетях
