Жанр: Драма
Офицеры
... и безостановочно била артиллерия на
сопредельной стороне.
Алексей стоял на берегу широкой спокойной реки. За ним - в кустах, в отрытых наспех
ячейках, просто за деревьями - лежали вооруженные бойцы.
Вскоре послышался тихий плеск весел. Из темноты вынырнул баркас, на носу которого
стоял высокий человек. Бойцы и пограничники вошли в воду, приняли баркас и начали
помогать выбираться на берег женщинам, детям, легкораненым. И высокий командир
тоже сошел на берег.
- Товарищ Ван, - сказал переводчик.
- Исполняющий обязанности командира батальона Трофимов, - представился Алексей.
Китайский командир неожиданно закашлялся, кивнул переводчику и повернулся спиной к
Алексею, наблюдая за выгрузкой.
Подходили баркасы. С них снимали раненых, быстро относили в лес. Все происходило в
абсолютной тишине, только заплакал было ребенок, но сразу же смолк. Изредка высокий
командир отдавал короткие команды.
- Товарищ Ван говорит, что очень много раненых, - тихо сказал переводчик.
- Что-то он на китайца не похож, - засомневался вдруг Алексей, вспомнив о
бдительности.
- Возможно, манчжур, товарищ командир батальона.
При этом разговоре китайский командир странно повел плечами, будто с трудом глушил в
себе приступ неуместного веселья. Потом сказал что-то, не оборачиваясь.
- Товарищ Ван просит послать кого-нибудь предупредить, чтобы раненым повязки
сменили, - сказал переводчик.
- Да я сам распоряжусь, - сказал Алексей и побежал к лесу.
В маленькой фанзе горели фонари и кипел самовар. За столом сидели китайский
командир товарищ Ван, переводчик, несколько командиров-пограничников. Молча пили
чай. На расстеленных по столу газетах лежали хлеб, сало, колотый сахар.
Вошел Алексей. Шагнул от двери, вгляделся в сидящих за столом и обмер:
- Ван... - и замолчал, прикусив язык.
- Товарищ Ван все время о вас спрашивал, - радостно сообщил переводчик. - Даже
послать за вами решил.
Алексей, как деревянный, опустился на табурет, не слушая, что там бормочет переводчик,
потому что против него в синей китайской куртке сидел его старый друг Иван Варавва.
Он неожиданно спросил что-то, не отрывая взгляда от Алексея. И Трофимов невольно
вздрогнул: звуки чужого языка так не шли к шальным глазам и казачьему чубу китайского
командира.
- Китайский товарищ интересуется, есть ли у вас семья, товарищ командир батальона.
- Есть! - с некоторым запозданием, но очень громко и чересчур радостно закричал
Трофимов. - Егорка пятый класс кончает, представляешь? То есть, это... Сын, значит. А
Любаша в институте учится. В медицинском!
Варавва невозмутимо выслушал весь этот восторженный крик, подождал перевода,
вежливо улыбнулся и опять что-то сказал.
- Товарищ Ван интересуется здоровьем ваших близких.
- Мировое здоровье! - с сияющей улыбкой заорал Алексей. - Во здоровье!..
И сунул через стол оттопыренный большой палец.
Нахмуренный Егор Трофимов смотрел неукротимо. Лицо его было в синяках, глаз заплыл,
а рот плохо закрывался.
Был вечер. Настольная лампа освещала стол с учебниками и большой схематический
разрез танка на стене. Рядом стоял Егор и исподлобья смотрел на мать.
- За что же на этот раз? - очень спокойно поинтересовалась Люба.
Егор хмуро молчал.
- Я спрашиваю, за что? Драться нужно только за правое дело.
- За правое, - вздохнул сын.
- Ну, тогда иди умойся.
Егор еще раз вздохнул и вышел из комнаты.
Светало. Алексей, Варавва и переводчик стояли на берегу, возле которого покачивался
одинокий баркас. С сопредельной стороны по-прежнему доносился напористый гул
артиллерийской канонады.
Переводчик что-то увлеченно рассказывал Ивану, но тот отвечал односложно,
выразительно поглядывая при этом на Алексея. Наконец Трофимов сообразил:
- Слушай, а где же гребцы его? Надо, понимаешь, собрать.
- Есть собрать, - отрапортовал переводчик и ушел.
Алексей и Иван наконец-то остались одни. Молча смотрели друг на друга и улыбались.
- А я гляжу: ты или не ты?
- А я думаю: когда он сообразит? Ну, здравствуй, Алешка, - сказал Варавва, и они
обнялись. - Я уж думал, что мы с тобой так и не поговорим.
- Как ты там-то оказался, Ваня?
- Назначен советником при штабе Народно-освободительной армии. Помогаю
китайским товарищам.
- Тяжело?
- Пробьемся. Нас обозы связывали, дети, раненые. Пробьемся. Ну, как Люба-то, как
Егор?
- Живы-здоровы, но - одни. Я ведь в Москве, в академии учусь. Здесь на стажировке.
- Тихо, Алеша, идут. Прощай, друг.
- Прощай, Ваня.
Обняться им не пришлось: с откоса спускались гребцы и переводчик. Иван протянул руку,
Алексей двумя руками схватил ее, долго тряс.
Грозно ревела артиллерия на чужой, далекой стороне...
А в квартире с разностильной мебелью ничего не изменилось, и заметно подросшая
девочка складывала книжки и тетрадки в портфель, дожевывая булку.
Солнечный зайчик, пробежавшись по стене, упал на руки девочки, заглянул в лицо. Она
тут же закрыла портфель и, не посмотрев в окно, кинулась к дверям:
- Мама, я пошла!
Хлопнула входная дверь. В комнату вошла строгая, невеселая и безулыбчивая мама.
Подняла упавшую тетрадку, выглянула в окно.
Через улицу к книжному магазину бежала девочка. У витрины стоял повзрослевший Егор.
Когда девочка подбежала, он взял у нее портфель, закинул на плечо командирскую сумку,
и они пошли по улице.
А безулыбчивая мама смотрела им вслед. Из окна.
Вечером в той же комнате с разностильной случайной мебелью, освещенной лампочкой
под абажуром, разучившаяся улыбаться женщина почему-то встревоженно слушала дочь.
А девочка уплетала суп и трещала без умолку.
- Только он ничего не понимает в литературе, представляешь, какой кошмар? Ну
ничегошеньки! В танках уже понимает, а в литературе - еще нет, представляешь? Я ему
объясняю, объясняю, а он - ну совершеннейший... - она поискала слово, - танкист!
- Он очень вырос, - сказала мама.
- А знаешь, почему он так быстро растет? Потому что все время дерется.
- Из-за тебя?
- Конечно! - с гордостью призналась дочь.
- Тебя все еще дразнят? - помолчав, тихо спросила мать.
- Вот потому-то он и дерется, - девочка вдруг погрустнела и отложила ложку.
Мать и дочь помолчали, и в этом молчании была огромная горечь. Наконец мать, подавив
вздох, спросила:
- Как, ты сказала, его зовут?
- Егор.
- А фамилия?
- Трофимов. Егор Трофимов. Его папа в командировке. Только не как наш. В настоящей,
понимаешь? А мама учится в твоем институте.
"Мамин" институт оказался медицинским, и сама мама девочки в простеньком халате
санитарки работала в раздевалке, принимая от студентов плащи, зонты и сумки. Она
исполняла эту работу с тем же безулыбчивым лицом, быстро и молчаливо, но, посмотрев
на одну из студенток, вдруг задержала номерок и тихо спросила:
- Вы Трофимова?
- Да, - с некоторым удивлением ответила Люба. - А в чем, собственно, дело?
- Нам надо поговорить.
Молодой мужчина явно преподавательского вида задержался возле колонны, поглядывая
на студентку и санитарку.
- У меня сейчас лекция.
- А после нее, перед анатомичкой, - двухчасовой перерыв.
- Все-то вам известно, - усмехнулась Люба. - Вас, кажется, Аней зовут? Извините, не
знаю вашего отчества.
- Санитарок принято называть по именам.
- Студенток тоже.
- Я буду ждать вас в сквере, Любовь Андреевна. Поверьте, это очень серьезно.
И отошла в глубь раздевалки, прекратив разговор. Может быть, потому что заметила
особый интерес очень любопытного преподавателя возле ближайшей колонны.
Стояла осень, и в маленьком городском сквере печально шуршали под ногами листья. По
аллее шли две матери: санитарка и студентка одного института.
- Наши дети дружат три года, - говорила безулыбчивая мать девочки. - Сначала мне
казалось, что это - детская блажь...
- Думаю, ваши опасения абсолютно беспочвенны, - неприязненно перебила Люба.
- Напротив, Любовь Андреевна, я очень рада. Право, очень. Маша воспитывается без
отца, ей просто необходим друг, советник, рыцарь, наконец.
- Господи, какая я ревнивая дура! - улыбнулась Люба. - Мне показалось, что вы не
доверяете этой дружбе. А ведь мой Егор - Трофимов, это совершенно особая порода.
Они не умеют объясняться в любви, не дарят цветов, забывают о ваших днях рождения,
но... Знаете, сколько раз мой Егор приходил домой с разбитым носом?
- Я знаю, сколько раз моя Маша возвращалась счастливой. И вот как раз об этом, об их
счастье я и хотела бы поговорить...
Безулыбчивая санитарка вдруг оглянулась и замолчала. Какая-то мужская фигура
мелькнула на пустынной аллее. Очень похожая на институтского преподавателя.
- Как отвратительно, - брезгливо и одновременно с этим устало сказала мать
девочки. - Как отвратительно, когда бывшие сослуживцы добровольно следят за каждым
вашим шагом. Это преподаватель с кафедры марксизма-ленинизма, когда-то он очень
любил бывать у нас дома. Не оглядывайтесь, Любовь Андреевна, вам еще предстоит
сдавать ему экзамен. Давайте сядем на ту скамью, к ней ему подползти будет
затруднительно.
Они прошли на открыто стоящую скамейку и сели. И пока шли к ней, Люба искоса
смотрела на санитарку из собственного института, потом спросила:
- Кто вы, Анна...
- Васильевна. Сначала о детях, это важнее. Дети - самое главное. Переведите сына в
другую школу, Любовь Андреевна.
- По какой причине?
- Я - жена врага народа. По всей вероятности, вдова, но они молчат. А Маша,
следовательно, дочь этого врага.
Она замолчала, но, поскольку Люба молчала тоже, тихо заговорила вновь:
- Странно, что нас до сих пор не арестовали. И даже позволили жить в одной из комнат
нашей прежней квартиры. И даже, представьте себе, позволили работать в том же
институте, в котором мы работали вместе с ним.
- Профессор Юркевич?
- Полагаю, что теперь вы переведете сына в другую школу.
Анна Васильевна встала, намереваясь уйти, но Люба удержала ее, усадив чуть ли не
силой.
- Подождите, Анна Васильевна, подождите. Я глубоко благодарна вам за откровенность,
но прошу выслушать и меня. Я не только жена офицера, но и дочь офицера. А мой Егор не
только сын офицера, но и внук офицера и даже правнук, насколько мне известно. И вы
предлагаете воспитать из него трусливого мещанина? Угодливого обывателя?
- Да представляете ли вы, Любовь Андреевна, что происходит в стране?
- Я не судья моей стране, но я судья себе самой. Честь офицера - выше собственного
благополучия, выше самой жизни. Вот что я хочу вложить в моего сына. А вы предлагаете
обратное. Да разве Егор простит себе, что струсил и предал свою первую любовь? Ни
Егор, ни Маша не простят нам с вами этого никогда. Никогда!
- Но для их же спасения...
- Их спасение в любви, Анна Васильевна. Вы же интеллигентная женщина, доцент и
кандидат медицинских наук...
- Бывший... - странным, дрожащим шепотом произнесла вдруг санитарка медицинского
института.
Лицо ее задрожало беспомощно и жалко, и годами сдерживаемые слезы наконец-то
хлынули из глаз. Люба прижала к груди ее голову, гладила по плечам и тихо шептала:
- Поплачь. Поплачь, легче станет.
... - Эту девочку, мам, зовут Машей, - сказал Егор, пропуская в квартиру смущенную
подружку.
- Здравствуй, Машенька, - произнесла Люба. - Проходи, очень рада, что ты пришла к
нам. Я давно хотела... - в соседней комнате зазвонил телефон. - Извини. Егор,
принимай гостью, - Люба прошла в комнату, взяла трубку.
- Я слушаю. На аэродром?.. А почему такая срочность?.. Хорошо. Хорошо, я еду!
Она вышла в коридор, где в молчаливом смущении стояли дети. Сказала, улыбаясь:
- Очень жаль, но мне придется ненадолго уйти.
- Что-нибудь с папой? - нахмурился сын.
- Нет, нет, просто по делам. Пейте чай, я испекла пирог.
- Ну как же так... - недовольно начал Егор.
- Служба, сын. Я не прощаюсь, Машенька.
Торопливо надела плащ и вышла.
Мальчик и девочка остались одни впервые в жизни, и им было очень неуютно. Настолько,
что они изо всех сил избегали смотреть друг на друга.
Люба металась по улицам в поисках такси. В те времена они вообще были редкостью, а в
тот вечер, как на грех, ни одного не попадалось.
- Такси!.. - в отчаянии кричала Люба. - Такси!..
Вместо такси появился извозчик. Подъехал на ее крики на рысях, остановил пролетку
возле Любы.
- Подано такси, гражданочка. Куда ехать?
Люба с огромным облегчением вскочила в пролетку.
- Пожалуйста, побыстрее. На аэродром.
Уже тронувшийся с места извозчик придержал лошадь. Спросил настороженно:
- На какой аэродром?
- На военный. Пожалуйста, побыстрее, меня ждут.
- Не, не пойдет так, - сказал извозчик, окончательно останавливаясь. - Повезу, а
потом беды не оберешься. Кого возил, что видел. Ни к чему мне такие дела. Так что слазь,
гражданочка, ищи другого дурака.
Пассажирка ни о чем не просила, но и пролетку не покидала. Извозчик недовольно
оглянулся:
- Освобождай. Сказал ведь, не повезу...
И замолчал, столкнувшись с ее взглядом. В глазах не было ни слезинки, но столько
отчаяния, страха и боли скопилось в них, что извозчик примолк.
- Муж у меня... воюет, - почти беззвучно прошептала Люба.
- Но, милая!.. - заорал вдруг извозчик, и лошадь с места взяла рысью.
- Ну что, так и будем стоять, пока твоя мама не вернется? - спросила Маша.
Они по-прежнему мялись в коридоре. Но после этого вопроса Егор вздохнул и открыл
дверь комнаты.
- Проходи.
Они вошли.
- Это моя комната, - пояснил Егор и ткнул пальцем в висевший на стене плакат с
изображением танка. - А это - боевая машина на гусеничном и колесном ходу БТ-7.
Маша мельком глянула на танк и с чисто женским любопытством начала осматривать
комнату.
- Знаешь, у меня тоже была отдельная... - начала было она, но тут же осеклась.
- Толщина брони - до пятнадцати миллиметров, - продолжал Егор, не обратив
внимания на ее слова. - Наклон броневых листов...
- Это твой папа? - Маша показала на большую фотографию.
- Да. Экипаж - три человека. Мотор - триста сорок сил. Лошадиных, представляешь?
- Он не живет с вами?
- Кто?.. А! Он в командировке. Кончил академию - и сразу в командировку, здорово,
правда? Но самое главное, он может двигаться и на гусеницах, и на колесах. На гусеницах
он делает около семидесяти километров в час, а на колесах - целых сто десять.
Представляешь? Теперь перейдем к вооружению. Пулеметно-пушечное вооружение танка
состоит...
Маша, внимая Егору, вслушивалась и в себя, поэтому улыбка ее была загадочна. Егор
догадался, что ей хорошо и без танка, и тихо вышел на кухню.
Здесь он развил бурную деятельность: разжег примус, поставил чайник и разбил тарелку.
- Хоть и говорят, что посуда бьется к добру, но ты все-таки лучше отойди. Только
покажи, где мамин фартук.
Она смотрела с той же странной улыбкой, точно прислушивалась к голосу изнутри. И
Егор тоже заулыбался, но почему-то несколько растерянно и даже виновато.
На небольшом военном аэродроме стоял двухмоторный самолет с неработающими
двигателями. Перед самолетом метался Иван Варавва в военной фуражке, длинном и
широком плаще без знаков различия, с букетом цветов в руке. Он без конца поглядывал то
на часы, то на маленькое здание в дальнем углу летного поля, а за ним по пятам ходил
летчик и безнадежно ныл:
- Товарищ комбриг. Ну товарищ комбриг...
- Помолчи, - резко сказал Иван.
- Нагорит ведь мне.
- Сказал, помолчи! Три минуты прошу.
- Есть, - уныло вздохнул летчик и полез по шаткому трапу.
А Иван продолжал метаться перед самолетом, все время поглядывая на единственную
дверь, ведущую из маленького здания на летное поле, и полы плаща развевались как
крылья от его резких разворотов.
Летчик выглянул в окошко кабины, пострадал, но решился:
- Скоро, товарищ комбриг?
- А, чтоб тебя!.. - Варавва остановился, посмотрел на часы, оглянулся на дверь
маленького здания. - Седлай!..
- Есть седлать! - радостно отозвался летчик и исчез из окна.
Взревели моторы. Иван в последний раз посмотрел на домик вдали, вздохнул. Потом
бросил букет на крыло самолета и начал подниматься по трапу.
Из дверей маленького здания выбежала Люба.
- Стойте! - кричала она на бегу. - Остановитесь!..
Иван оглянулся и быстро спустился на землю. Заглохли моторы.
Они встретились у трапа самолета.
- Что с Алексеем?.. - задыхаясь, выкрикнула Люба.
- С Алексеем?.. - оторопел Варавва. - Не знаю...
- Господи... - Люба вдруг приникла к его груди. - Я ведь думала...
Он поднял было руку, но так и не решился прикоснуться к ее плечам. Ни погладить
волосы, ни обнять. Сказал виновато:
- Полчаса выдалось. Уговорил летчика завернуть.
- Простите, Ваня, - Люба вытерла слезы, улыбнулась. - Пролетом, значит? Спасибо. И
куда же?
Он неопределенно пожал плечами и спросил:
- Как вы, Любочка? Как Егор?
- Я учусь в мединституте. Егор мечтает о танковом училище.
- Молодец.
В окно опять выглянул летчик.
- Все, товарищ комбриг. Не могу больше.
- Да. - Варавва подавил вздох. - Я тоже. Прощайте, Люба Трофимова.
Он опять не рискнул к ней прикоснуться, но она сама обняла его и поцеловала. А он
стоял, опустив руки по швам.
- До следующего свидания, Ваня. И помните адрес: "Красная Армия, Трофимову".
Иван кивнул, поднялся по ступенькам, и трап тотчас же убрали. Взревели моторы.
- Помните, у меня никого нет, кроме вас!.. - вдруг закричал Иван, стоя в дверях. -
Никого, Любочка, слышите? Никого, кроме вас и Алешки!
Самолет бежал по полю, набирая скорость. От ветра, поднятого винтами, по всему полю
разлетелись цветы.
В самой большой комнате был накрыт стол. По всем правилам: стояли тарелки и
тарелочки, рюмки и рюмочки, вазы и вазочки. И за всем этим великолепием, напряженно
улыбаясь, сидел Егор.
Вошла Маша... Нет, не вошла: вплыла, как вплыло солнце на свидание к поэту, и Егор
сразу засветился и засиял. На Маше был слишком большой фартук, что, впрочем,
нисколько не мешало ей играть сейчас очень важную роль - роль хозяйки дома.
- И все же чего-то у нас не хватает, - озабоченно сказала она. - Может быть, позвать
соседей?
- Ну их, - совершенно серьезно ответил Егор.
- Но должен же быть праздник, правда? Должен кто-то прийти или приехать... Я знаю:
ты приехал! Ты приехал из командировки. Ты был в далекой тайге, ты строил завод...
- Нет! - Егор вскочил. - Я был в другой командировке!
И выбежал из комнаты. А Маша немедленно кинулась к зеркалу. Внимательно оглядела
себя, поправила волосы, одернула блузку.
Распахнулась дверь, и в комнату вошел Егор. Он был в свитере и в пилотке с кисточкой,
которая в те времена называлась "испанкой".
- Салут, камарадос! - сказал он и поднял сжатый кулак к плечу.
- Здравствуй, Егор, - торжественно ответила Маша. - Я так ждала тебя. Откуда ты
приехал?
- Ты не спрашивай, где мы были. Ты просто радуйся, что мы вернулись...
Выжженный город легендарной Испании тридцатых годов. Юркий танк отстреливается
на площади с фонтаном. Взрыв. Боевую машину заволокло дымом.
Из откинутого люка вылез командир в комбинезоне и шлеме, вытащив следом раненого
товарища. Спрыгнул на мостовую, взвалил на плечо раненого и, отстреливаясь, метнулся в
кривые переулки. Он знал скорее направление, чем сам этот городишко, но конечную
цель представлял себе вполне отчетливо и стремился сейчас к ней.
Следом с криками бежали фалангисты, стреляя на бегу. Вероятнее всего, они
рассчитывали взять его живым, вполне резонно полагая, что человек, который тащит на
плече обмякшее тело раненого товарища, никуда от них не денется. И стреляли для
устрашения, не стараясь попасть.
А командир, отстреливаясь, кружил по узким улочкам. Порою ему удавалось спрятаться,
пропустив мимо преследователей, но в укрытиях он не отсиживался, а продолжал упорно
пробиваться к намеченной точке. Через дворы и ограды, улочки и переулки.
Наконец ему удалось вырваться из кольца, и впереди на окраине городка показалась
баррикада. Укрываться было негде, и он напрямик бросился к ней. Добежал до
баррикады, и в ту же минуту из-за домов показались фалангисты, сразу открывшие уже
прицельный огонь по беглецу с тяжелой ношей.
Но командир сумел добраться до баррикады, перебросил раненого товарища, сказал порусски:
- У этого парня - важное донесение.
Вдруг изогнулся, подняв голову: пуля угодила в спину.
Это был Алексей Трофимов.
- В спину... - стиснув зубы, сказал он.
Но дружеские руки уже тащили его через баррикаду...
Рука в белом халате кладет развернутую зачетку перед преподавателем, шпионившим за
Машиной мамой.
- Обождите меня в коридоре, Трофимова, - сказал он, не поднимая головы.
Коридор института. Из дверей кабинета вышла Люба. Остановилась у окна.
Две девушки-студентки в белых халатах подбежали к ней.
- Получила зачет?
- Велел обождать в коридоре.
- Он зануда - ужас! Знаешь, я как-то из вежливости спросила: "Как ваше здоровье?"
Так он целый час мне о своих болезнях рассказывал!
Приоткрылась дверь кабинета. Никто не выглянул, только голос раздался:
- Пройдите, Трофимова.
Люба направилась к кабинету.
Преподаватель сидел за столом, больше в кабинете никого не было. Люба остановилась у
торца стола.
- Садитесь, - предложил преподаватель. - Придется кое о чем побеседовать.
Люба молча села напротив.
- Мы знаем вас исключительно с положительной стороны, Трофимова. Ваш муж -
орденоносец, человек преданный и проверенный. И поэтому мы решили ограничиться
разъяснительной беседой.
- Простите, мы - это кто?
- Мы - это партийная организация института.
- Я не являюсь членом партии.
- Вы - нет. А вот ваш муж является. И вам не следует пачкать ему "Личное дело".
- Я ничего не понимаю, - Люба неуверенно улыбнулась. - Я думала, что вы задержали
меня по поводу зачета.
- Не прикидывайтесь, все вы понимаете. На прошлой неделе я открыто ходил за вами,
чтобы вы заметили и сделали вывод. Но вчера вы опять провели добрых полчаса с этой
санитаркой Белкиной. О чем беседовали?
- О детях. Наши дети учатся в одном классе. Только и всего.
- Вы либо наивны, либо хитры. А хитрость, Трофимова, это разум зверя, как сказано у
Максима Горького.
- Возможно. Однако мы обе - матери, и вполне естественно, что...
- Естественно беседовать с женой врага народа? Вы это хотели сказать?
- Я всегда говорю то, что хочу сказать. Кроме того, товарищ Сталин в своем
выступлении, если вы помните, особо подчеркнул, что родные не отвечают за
преступления отца и мужа.
- Совершенно верно, совершенно правильно, - бдительный преподаватель "Основ"
весьма смутился. - И все же дурной пример...
- Все же?.. - Люба холодно улыбнулась. - А не кажется ли вам, что вы пытаетесь
уточнить товарища Сталина?
Преподаватель рукавом вытер вдруг выступивший на лбу обильный пот. Люба встала.
- Я старше студенток института, если вы обратили внимание. Я успела повоевать на
гражданской, в отличие, скажем прямо, от вас. Можете справиться в отделе кадров о
количестве заслуженных мною благодарностей командования. Я получила зачет?
- Да, конечно, конечно.
Люба требовательно протянула руку. Преподаватель суетливо порылся в карманах,
отыскивая зачетку. Наконец нашел, протянул через стол. Люба проверила, есть ли в ней
запись о сданном зачете, и молча вышла из кабинета.
Школа. Пустые коридоры.
Прозвенел звонок, и из классов разом высыпали школьники. Шум, гвалт, беготня.
Из дверей класса чинно вышли Маша и Егор. У девушки в руках была книжка, и вела она
себя очень серьезно, даже строго: так, как, по ее разумению, должна вести себя
учительница. А Егор чуточку валял дурака.
- Егор, пожалуйста, сосредоточься, - сказала Маша. - В образе Платона Каратаева...
Какой-то парень едва не налетел на Машу, но, получив добрый тычок от Егора, сразу же
чинно удалился.
- Перестань, пожалуйста, отвлекаться, - строго приказала Маша. - Евангелистские
тенденции...
- Чего?
- Ну христианские, понимаешь?
- А я не верю в бога.
- Но ведь Лев Николаевич Толстой верил в него!
- Вот пусть он и отвечает...
Прозвенел звонок.
- Все! - с облегчением заявил Егор. - Экипажи, по машинам!
- Балда, - с чувством сказала Маша. - Вызовут к доске, смотри только на меня. Если я
моргну левым глазом, значит, отвечаешь правильно.
- А что делать, если правым?
- Начни отвечать заново...
И тут поток школьников втянул их в класс.
Утро.
Вестибюль института заполнен студентами. Сдают в гардероб верхнюю одежду,
облачаются в белые халаты. Шум, смех, приветственные возгласы. Молодежь того
времени была чрезвычайно общительной, и эта общительность всячески поощрялась.
С улицы вошла Люба. К ней бросились студентки, здоровались, шутили, смеялись. И
Люба здоровалась со знакомыми и почти незнакомыми, шутила, смеялась, неторопливо
пробираясь к вешалке.
Плащ взяла незнакомая пожилая санитарка. И Люба перестала улыбаться:
- А где Анна Васильевна?
- Не знаю такую, - угрюмо сказала санитарка. - Я теперь тут, на польтах.
- Но она же еще в субботу...
- Сказано, не знаю. И все.
- Уволили Анну Васильевну, - тихо объяснила подруга в белом халате - одна из двух
студенток, которые ждали Любу в коридоре во время памятного ей зачета. - Я рано
сегодня пришла и встретила ее на улице.
- Перевели?
- Говорит, просто уволили. Ни с того ни с сего. Она на работу вышла, а ей сказали, что
уволена. Расстроена была очень.
Громко прозвенел звонок. Студенты расходились по аудиториям.
Комната, по стенам которой столько раз метался солнечный зайчик. Сейчас она освещена
лампочкой под абажуром, зайчиков нет, а Маша и ее мать Анна Васильевна молча
упаковывают немногочисленные пожитки. Книги, посуду, вещи.
Звякнул звонок входной двери. Слышен голос соседки из коридора:
- К вам, Анна Васильевна!
Почти сразу же постучали в дверь. Лицо Анны Васильевны стало еще более замкнутым.
- Да, войдите.
Вошла Люба.
- Здравствуйте. Что случилось?
- Машенька, выйди на кухню, - помолчав, попросила Анна Васильевна.
Тихо пробормотав: "Здравствуйте, Любовь Андреевна", Маша тотчас же вышла.
- Вы... вы уезжаете? - удивленно спросила Люба, только сейчас обратив внимание на
сборы.
- Маша не знает, что меня уволили, так что сначала об этом, - вздохнула Анна
Васильевна. - Я понимаю, Любовь Андреевна, что вы хотели помочь, но... Впрочем, я
сама во всем виновата. В моем положении нельзя привлекать внимания.
- Господи, за что же вас уволили?
- Никаких причин не выдвигалось, просто уволили, и все. Я сразу же пошла в здравотдел,
сказала, что согласна на любую работу, что у меня на руках дочь. Просила, умоляла,
унижалась. Но там не грубили, нет. Очень вежл
...Закладка в соц.сетях
