Жанр: Драма
Офицеры
.... И в этот
момент массивный гаечный ключ тяжело обрушивается на его голову. Басмач падает
грудью на подоконник, а старый обходчик яростно продолжает бить по черной
барашковой папахе. И вдруг замирает.
На пороге домика - Алексей.
- Телефон. Срочно...
Вечер. Конюшня. Мерно похрустывают сеном лошади. Чьи-то руки старательно
обвязывают конские копыта старой кошмой.
Вечер. Канцелярия. Варавва и командир эскадрона.
- От нас до мазара в два раза дальше, чем от мазара до банды Илляз-бека, - негромко
говорит комэск. - Если Абдула подаст сигнал...
- Не подаст, Георгий Петрович. Может, кто другой и попытается, а за Абдулу я ручаюсь.
- На всякий случай мы будем ждать вас в скалах. А Кериму не доверяй: единожды
предавший предаст в любую минуту.
- Побоится.
- Если что... - комэск не привык к торжественности. - Я тебя к ордену представил за
пленение Моггабит-хана. Документы и мой рапорт в столе. Вот ключ.
- Товарищ командир... Георгий Петрович...
- Учись, Ваня. Всю жизнь учись и всю жизнь помни, что противник всегда может
оказаться умнее тебя.
Вечер. Возле будки обходчика - шестеро убитых и семь лошадей. Алексей отбирает
двоих, успокаивает, подтягивает подпруги. С трудом взбирается в седло, вторую лошадь
привязывает сзади на длинном поводе.
Старик-обходчик приносит фляги с водой. Крепит их к седлу второй лошади, вздыхает
озабоченно:
- Ранен ведь, сынок. Не доедешь.
- Доеду.
И опять в тихом голосе Алексея - суровое несокрушимое упорство.
Ночь. Беззвучными тенями скользят по пескам две лошади. Безмолвные всадники
ссутулились в седлах.
- Стой!
Из темноты шагнули двое. Прищуренные глаза - на прорезях прицелов.
- Это я. Керим.
Всадники спешились. Впереди - Керим, за ним - Варавва в надвинутой на глаза папахе.
Ствол его пистолета упирается в спину Керима.
- Кто это с тобой?
- Свой. У него важные известия. Где Абдула?
- В мазаре. Жрет плов и рассказывает...
Резкий удар обрушился на первого часового. И тут же второй, выронив оружие, со стоном
падает на песок.
- Правильно, товарищ командир, - прошептал Керим, - стрелять нельзя, Илляз-бек
рядом.
Ночь. С бархана на бархан скачет Алексей. На скаку пересаживается на свежего коня.
Ночь. Глиняный дувал чуть угадывается в темноте.
Две фигуры бесшумно приближаются к дувалу.
За дувалом рубиново светится тлеющий костер. У костра трое. Среди них - полный, что
был на переговорах вместе с Илляз-беком, - Абдула.
- Да, это жизнь для джигита, хвала Аллаху! Граница рядом, и всегда можно уйти...
Резкий свист. Абдула поднимает голову, и казачий кинжал Вараввы вонзается ему в горло.
Захрипев, Абдула падает лицом в костер.
- Сидеть! - в освещенном круге костра - Иван с маузером. - Вяжи их покрепче,
Керим...
- Пора, - говорит комэск, посмотрев на часы.
Дневальные распахивают створки ворот. Вслед за командиром две сотни бойцов
выезжают в ночь.
- А ты, кажется, исправляешься, Керим, - улыбается Иван.
Они стоят возле тлеющего костра. Рядом - связанные басмачи и мертвый Абдула.
- Надо спешить, - шепчет Керим. - Надо женщину искать.
- Погоди, - Иван оглядывается. - Неудобно, понимаешь, без цветов...
Он шагает в темноту, сразу скрывшись из вида. Керим хватает маузер Абдулы и, торопясь,
несколько раз стреляет вслед Варавве. А потом в ужасе бежит от костра, от связанных
басмачей, от мертвого Абдулы к лошадям.
И тогда из темноты сухо и деловито щелкает одинокий выстрел. Керим с разбега падает
лицом в песок.
Чуть светало, и внезапные эти выстрелы гулко разнеслись по пустыне.
- За мной! - крикнул комэск, переводя сотни с рыси на полевой галоп.
Любочка и Иван скакали по горной дороге. Иван был без папахи, и чуб развевался на
ветру. А Любочка все еще утирала слезы.
- Извините, что встречал без цветов, - балагурил Иван, стараясь развеселить ее. - Но
клянусь, это в последний...
Он вдруг замолчал, схватил ее коня за повод: навстречу скакала группа басмачей. Варавва
круто развернул коней:
- Кажется, нам не сюда, Любочка. Держитесь крепче!..
Другой участок дороги.
Намертво вцепившись в конскую гриву, скачет Любочка.
За нею - Варавва. Прикрывая ее, он на скаку отстреливается от скачущих следом
басмачей.
Поворот. Еще поворот. Они вырываются в долину, и из-за скал вылетает кавалерийская
лава:
- Ур-ра-а!..
Впереди - комэск. Сверкает над головой клинок.
Сшиблись с басмачами, и смешалось все. Кони, люди, лошадиное ржание, крики, стоны,
выстрелы...
По-прежнему прикрывая Любочку, Варавва пробился к командиру. Комэск был уже
ранен, вяло отмахивался шашкой.
- Скачите в казармы! - прокричал Иван. - Я задержу!..
Сунул повод Любочкиного коня командиру, ринулся в свалку.
Отстреливаясь, комэск вместе с Любочкой постепенно выбирались из боя.
Стремительная и жестокая кавалерийская рубка. Но басмачи все подтягиваются,
охватывая в кольцо небольшой отряд. И уже не с одним - с двумя, а то и с тремя
приходится драться каждому бойцу.
Иван сражается с сыном курбаши Илляз-беком. Сверкают клинки, храпят кони. Иван
теснит Илляз-бека, но на него тут же бросаются трое басмачей, и пока Иван отбивается от
них, Илляз-бек отдыхает. Он спокоен, он уверен, что исполнит сегодня свою клятву.
Комэск и Любочка уже выбрались из схватки и во весь опор скакали по дороге, когда конь
споткнулся, и Любочка на всем скаку вылетела из седла. Комэск спешился, бросился к
ней:
- Сильно ушиблись?
Рядом ударили пули: стреляли почти в упор. Комэск оглянулся, увидел басмачей и успел
только прикрыть Любочку...
Он упал рядом, и она инстинктивно подхватила его голову. А басмачи уже приближались,
уже орали, уже тянули руки, когда из-за поворота на запаленной лошади вынырнул
всадник в чалме и халате.
- Моггабит-хан!.. - ликующе закричали басмачи.
Стоя рядом с женой, Алексей уже бил в упор по растерянным басмачам.
Со всех сторон теснят басмачи отряд Вараввы. Один за другим падают бойцы. Кажется,
еще минута-другая, и дрогнут кавалеристы, развернут коней и, нахлестывая их, в панике
бросятся врассыпную.
Странное тарахтение врывается в многоголосый шум рубки. Оно делается все громче и
громче: с севера низко над землей идет старенький биплан.
- Шайтан-арба!..
Паника охватывает басмачей. Нахлестывая лошадей, они во весь опор скачут к горам.
А самолет кружит над всадниками, снижаясь до бреющего полета, обстреливая, сея
панику и ужас.
- За мной!.. - размахивая шашкой, кричит Иван.
Кавалеристы бросаются следом, преследуя панически удирающего противника.
Иван настигает Илляз-бека. Короткая яростная схватка: теперь Илляз-бек в одиночестве:
его телохранители мчатся к горам, нахлестывая перепуганных лошадей.
Несколько выпадов, и сверкающий клинок Ивана с силой опускается на голову бека.
Выронив оружие, Илляз-бек падает на круп, и конь выносит его из схватки.
Где-то вдали замирает бой: лязг оружия, топот, выстрелы, крики. А тут, на обочине
дороги, уже тишина.
Любочка держит на коленях рано поседевшую голову командира эскадрона. Алексей
расстегивает офицерский френч, слушает сердце. Потом медленно, аккуратно застегивает
его на все пуговицы.
И натыкается на карман: левый, где сердце. Лезет в него и достает самодельный
деревянный портсигар: сыплется махорка из двух пулевых пробоин.
На металлической пластинке - старательно выполненная гравировка:
"ЕГО БЛАГОРОДИЮ ГОСПОДИНУ РОТНОМУ КОМАНДИРУ
ПОРУЧИКУ ГЕОРГИЮ ПЕТРОВИЧУ МАКСИМОВУ НА ДОЛГУЮ
ПАМЯТЬ, 7-я РОТА ЕПИФАНСКОГО ПОЛКА. ГАЛИЦИЯ. 1915 ГОД"
Подъезжают бойцы. По одному, по двое, группами. Многие ранены. Спешиваются,
снимают фуражки. Молчание.
Раздвинув всех, к покойному командиру подходит Варавва. Опускается на одно колено,
долго всматривается. И вдруг - шепотом:
- Приказ выполнен, Георгий Петрович.
Сын
По ровной, как стол, степи тянется воинский эшелон. Теплушки, платформы, старенький
паровоз.
По крышам теплушек к паровозу бежит военный. Это так непривычно взволнованный
Иван Варавва. Он без фуражкн, казачий чуб вьется на ветру. На гимнастерке - новенький
орден Боевого Красного Знамени на алой розетке.
Паровозная будка. Машинист в промасленной куртке высунулся в окно. Помощник с
кочегаром шуруют у топки.
Из тендера в будку спрыгивает Варавва, черный от копоти и угольной пыли.
- Скоро остановка, отцы?
- Узловая через три часа, - сказал машинист.
- Через три?.. Не пойдет это дело, отцы. Врач нужен.
- На семнадцатом разъезде фельдшер живет! - крикнул помощник.
- Останавливаться не имею права, - нахмурился машинист. - Однопутка, график
сорвем.
- А как же быть?
- Приторможу. Успеете снять с поезда.
- А где там фельдшера искать?
- Я покажу, - пообещал помощник.
Теплушка. Часть вагона отгорожена простынями.
Притихшие бойцы прислушиваются к тому, что происходит в отгороженном углу. Дымит
печурка, на которой стоит большой медный чайник. Рядом с печуркой - пожилой боец.
В проеме распахнутой двери теплушки появились хромовые сапоги со шпорами, а затем и
сам Варавва. Раскачавшись, прыгнул в вагон, прошел к занавеске:
- Алексей... Алешка...
Из-за занавески вышел Трофимов - подавленный и даже, пожалуй, испуганный. Иван
что-то шептал ему, а Алексей только покорно кивал в ответ.
В тесном помещении станционного телеграфа с окном, выходящим на пути, за столом
играли в шашки двое: фельдшер - насупленный старик с прокуренными усами, и
телеграфист - молодой, лохматый, в форменной фуражке.
- Эх, не так пошел! - сокрушается фельдшер.
- Ходы не отдаем, - строго говорит телеграфист. - По уговору.
- Да знаю я, знаю... - вздыхает фельдшер.
Слышен далекий гудок паровоза.
- Двадцать второй, воинский, - зевает фельдшер. - Сейчас я тебе сортир сделаю.
В окно видно, как по путям медленно движется эшелон.
- Ходи, медицина, решайся, - телеграфист посмотрел на часы. - Раньше расписания
воинский.
Фельдшер после короткого раздумья и больших колебаний берется за шашку, но тут...
распахивается дверь, и в комнату врываются Варавва, помощник машиниста и боецгрузин.
- Который? - деловито спрашивает Иван.
- Этот, - помощник тычет пальцем.
- Взять!
Помощник и боец хватают фельдшера, так и не успевшего поставить шашку на доску, и
выволакивают его на платформу.
Мимо платформы медленно движется воинский эшелон. В распахнутых настежь дверях -
бойцы.
- Этот вагон пропускаем, - распоряжается Иван - Грузим в следующий.
Помощник машиниста и боец-грузин забрасывают фельдшера в следующий вагон. Туда же
прыгают Варавва и грузин, а помощник со всех ног бежит к паровозу.
Телеграфист по-прежнему сидит неподвижно, подняв руки над головой и потеряв от
страха способность двигаться. И только когда эшелон уходит с разъезда, бросается к
аппарату. Схватив трясущимися руками ключ, начинает отбивать телеграмму, повторяя
текст:
- Семнадцатый! Налет большой банды! Похищен фельдшер! Срочно окажите помощь!
Подвергаюсь опасности! Шлите бронепоезд!..
В теплушке примолкшие бойцы с опаской поглядывают на отгороженный простынями
угол. Здесь Варавва и боец-грузин, которые еще отдуваются после проведенной операции.
- А вдруг, понимаешь, обиделся он? - жарким шепотом спрашивает грузин. -
Обиделся и теперь ничего делать не будет. Я бы, понимаешь, обиделся...
Варавва так глянул, что боец сразу примолк. И тут из-за занавески вышел перепуганный
Алексей.
- Ну что? - спросил Иван.
- Что, что... Послал.
- Куда послал?
- Куда, куда... Куда надо, туда и послал.
Примолкли оба. Примолкли весьма озадаченно. Из-за занавески вышел фельдшер -
спокойный, деловитый и очень серьезный. Повертел в руках шашку:
- Зачем было хватать? Ну зачем, спрашивается? Я же спокойно мог в дамки выйти.
- Я думал, чем скорее... - виновато начинает Варавва.
- Скорее, казачок, только в вашем деле требуется, - фельдшер огорченно повертел
шашку, швырнул ее в открытую дверь. - Ну вот что. Помощник нужен.
- Я - муж, - высунулся было Алексей.
- Ты уже свое дело сделал, - старик отобрал у него цыгарку, жадно, про запас,
затянулся, выбросил в вагонную дверь, спросил пожилого:
- Дети есть?
- Значит, трое, - сказал пожилой с достоинством. - Дочки. Первая, значит...
- Помогать будешь. Поставь еще воды. Остальные - вон.
Бойцы растерянно переглядывались.
- Как так - вон? - озадаченно спросил Иван. - Куда?
- Вот он знает куда, - фельдшер ткнул пальцем в Алексея и ушел за занавеску.
Теперь все уставились на Алексея.
- На крышу, - без особой уверенности предложил он.
- На крышу! - крикнул Варавва. - Быстро, марш!
Нагоняя график, поезд шел полным ходом. Бойцы сноровисто лезли на крышу, помогая
друг другу.
- Гармошку! Гармошку не забудьте!
Алексей вылез вместе со всеми, а Варавва задержался. Сказал пожилому:
- Тихоныч, дай знать, как тут и что.
- Оповещу, - солидно сказал пожилой. - Коли сын родится, сигнал подам.
Эшелон мчится через залитую солнцем степь. Мелькают телеграфные столбы. На крыше
теплушки - бойцы. На смену растерянному и напряженному ожиданию пришло веселье.
Горланят песню:
- Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка...
Алексей и Иван сидят с торца крыши, свесив ноги в пролет между вагонами.
- Ну вот, Алешка, скоро ты станешь натуральным мужчиной, - балагурил Иван, но глаза
оставались по-прежнему непривычно напряженными, даже растерянными. - Бойцы
папашей величать будут.
- Тебе легко шутить, ты, вон, в академию нацелился, - вздохнул Алексей. - Главное,
понимаешь, матерей у нас нет: ни у Любы, ни у меня. Обе, как на грех, от тифа померли,
будто сговорились. А без бабки как ребенка вырастить?
- Есть бабка, - не глядя возразил Иван. - Отца у меня беляки зарубили, а мать уцелела.
В станице живет, на Тереке. Хорошо там, молоко, виноград, хлебушка вволю.
- Хорошо, Ваня, где нас нет.
- Хата у матери добрая, сад имеется, - не слушая, продолжал Иван. - И Люба
подкормится, и ребенок на ноги встанет.
- Ты это о чем?
- Давай я Любу с ребенком к матери отвезу, - тихо сказал Варавва. - Нет, ты погоди
отказываться, ты подумай сперва. Тут - голод да холод, а там... Природа там, климат, а
главное, хлебушка вволю, Алешка. Там они...
- Они, они...А я?
- Ты?.. - Иван посмотрел на него, точно только что обнаружил. - Ты учись. В
академию готовься. Опять вместе будем. Помнишь, что комэск говорил?
Алексей молча достал деревянный портсигар комэска с аккуратными заплатами на месте
пулевых пробоин. Друзья закурили и долго дымили молча.
- Спасибо, Ваня, - сказал наконец Трофимов. - Спасибо, друг, да только никогда мы с
Любашей не расстанемся. Я ей слово чести дал, когда, это... Руку и сердце просил. -
Помолчал, посмотрел на помрачневшего Варавву, толкнул в бок кулаком:
- Ну, чего зажурился, казак?
- Вай!.. - вдруг закричал грузин, вскочив с места и держась за зад. - Насквозь
проткнул, понимаешь!..
На том месте, где он сидел, торчал из крыши четырехгранный армейский штык.
- Сигнал! - заорал Иван, обнимая друга. - С сыном тебя, Алешка! Сын у него родился,
ребята! Сын!..
В теплушке на нарах лежала Люба с просветленным, усталым и бесконечно счастливым
лицом. Из-за занавески слышались звучные шлепки по голому телу, а потом
пронзительный дитячий рев. И Люба тихо заплакала.
На крыше теплушки продолжалось веселье. Хохотали, пели, плясали. А машинист,
высунувшись из окна паровоза и сообразив, в чем дело, дал долгий победный гудок.
- Имя-то выбрал, товарищ командир? - спросил грузин.
- Мы предлагаем...
- Отставить, - сказал сияющий Алексей. - Есть имя. Георгием назовем, Егором,
значит.
- В честь комэска нашего? - Варавва обнял Трофимова. - Молодцы, ребята!
Он вдруг быстро спустился на сцепку вагонов, спрыгнул и, пока поезд вытягивался на
повороте, начал торопливо рвать цветы. Нарвав охапку, догнал состав, прыгнул на
тормозную площадку последнего вагона и по крышам побежал вперед.
В теплушке откинулась занавеска, и фельдшер протянул Любе нечто совсем маленькое,
завернутое в солдатскую простыню.
- Держи солдата, мать.
- Спасибо.
Прямо против окна закачался вдруг огромный букет полевых цветов, перевязанный узким
кавказским ремешком.
- Это Ванечка Варавва, - улыбнулась Люба.
Фельдшер дотянулся до букета, с трудом протиснул его в окошко и положил рядом с
Любой.
Сверху слышались крики, музыка, топот ног.
На крыше молодой боец лихо рвал меха гармони. Ловко и изящно танцевал грузин на
покатой вагонной крыше, бойцы ладонями отбивали ритм.
Так воинский эшелон втягивался на пути крупной узловой станции, тонувшей в тишине и
безлюдье, но за составами, за оградой пристанционного палисадничка, за стенами
водокачки - вооруженные люди. Бойцы ЧОН: частей особого назначения.
В окне станционного здания - пулемет. У другого окна - усатый мужчина в кожаной
куртке с маузером в деревянной кобуре на боку наблюдает в бинокль за шумным
эшелоном.
- Ни черта не понимаю! - говорит он сердито. - Перепились, что ли? А ну, пошли!
Эшелон остановился. С крыши и из вагонов прыгали бойцы.
- Стоять всем! - закричал усатый, выбегая на перрон.
Сразу со всех сторон появились люди с винтовками наперевес.
- Кто начальник эшелона? - кричал усатый. - Ко мне!
Алексей подошел:
- Начальник эшелона комроты Трофимов.
- Что за разгильдяйство? - продолжал бушевать усатый. - Почему бойцы на крышах?
Что за внешний вид? Где дисциплина, мать твою? Под ревтрибунал захотел?
Алексей виновато молчал. На выручку поспешил Иван.
- Комроты Варавва. Давайте разберемся.
- Нечего мне разбираться! - орал усатый. - Махновщина! Что на Семнадцатом
разъезде натворили? Где фельдшер?.. Арестовать командиров, эшелон разоружить. Куда
фельдшера дели, мать вашу перемать?!
Из-за спин бойцов протиснулся фельдшер.
- Не ори, тут я, - он хлопнул Алексея по плечу. - Жена ему парнишку родила, вот
какое дело. Сына, Георгия Победоносца!.. А ты орешь...
...Лютая зима. Со снегами и метелями. Тусклый день.
Военный городок. Длинные деревянные бараки-казармы. Дощатые домики служб. Снятые
с колес давно выслужившие все сроки годности теплушки, кое-как оборудованные под
жилье. Нищета начала мирного периода.
Штрафники-красноармейцы лопатами расчищают заснеженные дороги. Крылья шлемов у
всех опущены и застегнуты на подбородках: и у бойцов, и у командиров. Холодно. И
голодно.
Шагом проехала конная батарея. Командир на ходу спешился, отдал повод коноводу.
Это Алексей Трофимов. Пропустил мимо батарею, бегом пересек дорогу и скрылся в
дощатом домике.
Там, в холодной комнате - то ли красном уголке, то ли библиотеке, в углу при свете
керосиновой лампы занимается Иван Варавва. Сидя в шинели и буденовке, листает книги,
что-то выписывает.
Вошел Алексей:
- Зубришь?
- Зубрю.
- Я со стрельб. Замерз, как паршивый цуцик. Обедал?
- Твоя доля осталась.
- Ох, Иван.
- Ох, Алешка. Иди, иди, не морочь голову.
Алексей хотел было выйти, но замешкался, затоптался у двери. Спросил с надеждой:
- Значит, выкормим?
- Выкормим и на ноги поставим. Иди, говорю, у тебя уж язык к небу примерз!
- Ну, добро, казак. Пошел я, - сказал Алексей и на этот раз действительно вышел.
Маленькое, тесное полутемное помещение: то ли часть товарного вагона,
приспособленного под жилье, то ли выгородка в бараке с отдельным входом. Столик,
табуретка, сундук да большая бельевая корзина, в которой спит ребенок.
За столом Люба на кофейной мельнице перемалывает в муку неочищенные ржаные зерна.
Изредка покачивает корзину, когда в ней начинает кряхтеть сын.
Открылась дверь, и в клубах морозного пара возник Алексей с непокрытой головой -
шлем был надет на котелок, который он бережно прижимал к груди левой рукой. А под
правой нес добрую половину железнодорожной шпалы.
- Как живете-можете?
- Дверь закрой.
- Морозище - ужас, - Алексей поставил у входа шпалу, прикрыл дверь, подошел к
столу и торжественно водрузил перед Любой накрытый шлемом котелок. - Ну, ничего,
угольку обещали подвезти. Перезимуем.
Люба сняла шлем с котелка. И ахнула:
- Суп!
- Борщ, - поправил муж. - Комиссар приказал женам выдать. Ешь, пока горячий.
Люба тут же достала кусочек хлеба, ложку. Начала есть.
- А ты опять без завтрака ушел.
- Опаздывал я. Где наш топор?
- Под сундуком, - Люба вдруг перестала есть. - Алеша, он же с мясом!
- Ну с мясом, - согласился Алексей. - И хорошо, что с мясом. Полезно. Ешь.
- Не буду.
- Ешь, я сказал!
- С мясом женам не полагается.
- Тем, которые кормящие, им полагается, - он подошел, обнял. - Ну ешь, пожалуйста.
- Не могу. Это твоя порция.
- Ванькина! - вдруг заорал Алексей, тут же испуганно примолкнув. - Спишь, Егорка?..
Правильно, во сне только и расти. Иван в тепле, зубрит до посинения, так что нам с ним
одна порция на двоих - за глаза.
- Алеша, я не могу.
- Можешь, - жестко сказал он. - Ты нам сына выкормить должна. Парня, понимаешь?
Достал топор, взял шпалу, вышел. Донесся стук топора.
Люба ела борщ с мясом, и слезы капали в котелок.
Ранняя весна. Маленькая железнодорожная станция. У платформы - небольшой
пассажирский состав.
На перроне - Люба с ребенком на руках, Алексей и Варавва в шинелях, перетянутых
ремнями. Они стоят у входа в вагон и молчат. Алексей хмуро курит.
- Пишите, Ванечка, - тихо сказала Люба.
- Куда? - вдруг взъерошился Алексей. - "Красная Армия, Алексею Трофимову"?
- А что? - улыбнулся Иван. - Адрес точный!
Алексей улыбнулся в ответ, а Иван вдруг помрачнел:
- Адрес точный, а писать все равно не буду.
- Почему же, Ваня? - удивилась Люба.
- Ни к чему это. Да и не люблю я писем. Вот если бы вдруг встретиться...
Ударил станционный колокол. Засвистел кондуктор.
- Прощай, Ванька, - торопливо сказал Трофимов. - Прощай, казаче.
Они обнялись. Рявкнул паровоз, дрогнул состав. Иван шагнул было к Любе, но
остановился, не дойдя. И тогда она сделала встречный шаг к нему, хотела поцеловать, но
он рванулся к поезду:
- Сына берегите!..
Вскочил на ступеньку проезжавшего мимо вагона, прокричал с деланным весельем:
- Правильно, этот - Егор! Но внука чтоб Иваном назвали! Ванькой, слышите?
Ванькой!..
Удалялся состав, унося на ступеньке вагона Ивана Варавву.
На перроне остались Алексей и Люба с сыном на руках. И стояли, пока поезд не исчез
вдали...
Встречи
На солнечной стороне улицы южного областного города у витрины книжного магазина, в
которой отражался четырехэтажный жилой дом, стоял мальчик лет тринадцати с
командирской сумкой через плечо, туго набитой книгами и тетрадями. Звали мальчика
Егором, и у него было такое же простецкое, но очень упрямое лицо, как и у Алексея
Трофимова.
- Егорка, Барсук идет! - крикнул пробегавший мимо мальчишка.
- Он тебя бить собирается!
- Ну и пусть, - сердито проворчал Егор. - Пусть пока собирается.
Мальчишка убежал. Егор, оглянувшись, достал карманное зеркальце и воровато пустил
солнечного зайчика в окно третьего этажа дома на теневой стороне.
Это была обычная квартира городской служилой интеллигенции середины тридцатых
годов. Случайная разностильная мебель, много книг и большой шелковый абажур.
Солнечный зайчик ударил в потолок, пометался по стенам, точно маленький прожектор.
А потом угодил в лицо девочки с тугими косичками.
- Мама, я пошла! - тотчас же объявила девочка, выскочив из-за стола.
Немолодая безулыбчивая женщина, увидев пляшущий по стенам зайчик, выглянула в окно.
Егор поспешно спрятал зеркальце: из дома напротив выскочила девочка с упрямыми
косичками. Не оглядываясь, пошла вперед, независимо помахивая портфелем.
Егор шел в десяти шагах позади косичек и тоже независимо помахивал командирской
сумкой.
А следом за Егором шли трое шалопаев. Старшему было лет пятнадцать, а лицом он и
впрямь напоминал барсука.
Тугой, тревожный гул далекой канонады наполнял небольшой кабинет. В кабинете за
столом сидели: начдив - пожилой, с орденом и двумя ромбами; комиссар - высокий,
худой латыш; и командир с тремя кубиками в петлицах - Алексей Трофимов.
Все настороженно молчали, поглядывая на телефон. Наконец он зазвонил, и начдив
поднял трубку:
- Да. Я, товарищ командующий. Так точно. Японская артиллерия продолжает
интенсивно обстреливать китайцев. Прижали к реке и обрабатывают. Да они бы давно
прорвались, если бы не семьи да раненые. Так. Понятно, товарищ командующий. Есть! До
свидания. - Комдив положил трубку, улыбнулся комиссару:
- Ну, комиссар, решено и подписано!
- Хорошо, - без улыбки отозвался комиссар. - Это очень хорошо.
- Товарищ Трофимов, - сказал комдив, и Алексей встал.
- Командование Особого Округа приняло решение удовлетворить просьбу китайских
товарищей. Вам надлежит выдвинуть свой батальон к границе и обеспечить переправу на
нашу сторону раненых бойцов и членов семей китайских коммунистов.
- Благодарю за доверие, товарищ комдив. Разрешите выполнять?
- Подожди, товарищ Трофимов, - комиссар потянул Алексея за рукав. - Сядь.
Трофимов сел.
- Мы тебя выбрали не случайно. Ты человек бывалый, скромный, а главное, очень
выдержанный товарищ. Провокации, мало ли что. А ты выполняешь интернациональный
долг командира рабоче-крестьянской Красной Армии.
- Ясно, товарищ комиссар.
Тут все встали, и начальство торжественно пожало комбату Трофимову руку.
- С китайской стороны переправой руководит товарищ Ван, - сказал комдив. - Желаю
успеха, комбат!
... - Ты чего по нашей улице ходишь?
Трое мальчишек - Барсук впереди - зажали Егора в глухом углу уличного тупика.
- Егор, беги! - кричал издалека приятель, но на помощь не спешил.
Конечно, Егор мог убежать, но напротив, через улицу, стояла девочка с косичками. Она
весело болтала с подружками, но уголком глаза с интересом следила за развитием
событий. И косички торчали на голове как два вопросительных знака.
- В шпионку влюбился? Ну так за это я тебя сейчас бить буду, - пообещал Барсук и
начал засучивать рукава. - Так что готовь слезы, жених.
И остальные двое захохотали:
- Жених! Шпионский жених!..
Егор стиснул зубы и первым бросился в атаку. Вмиг слилось все в кучу: четверо
мальчишек, восемь рук и восемь ног. Некоторое время слышалось только сопение, потом
кто-то заревел, полез из кучи, развалив ее. Егор вскочил - в разорванной рубашке, с
подбитым глазом - и снова неукротимо бросился на вставшего с земли Барсука.
Девочки напротив уже не болтали, а, широко распахнув глаза, глядели через дорогу.
- А-а!.. - отчаянно заорал вдруг Барсук.
Он бежал по улице, а за ним летел рассвирепевший Егор, колотя врага туго набитой
командирской сумкой по спине.
Была густая ночь, и по-прежнему глухо
...Закладка в соц.сетях
