Жанр: Драма
Азюль
...ное, и завел весь разговор, чтобы с кем-то
поделиться. Вся история была рассказана в чисто грузинской манере и являет
собой бесспорный шедевр, способный украсить любой сборник современного
грузинского эпоса.
- А я, понымаишь, прыэхаль на этот Гэрманый! Ми тут с другом хотэлы,
понымаишь, машыну купыть! Прывэзли дэньги, понымаешь! Ходыли в этот
Франкфурт! Встрэтилы там чэловэка, хороший чэловэк, тоже грузын,
понымаишь, такой генацвале! Он тоже машину приехал купыть! Он нас в
рысторан повел. Хороший такой, понымаишь, рысторан. Ми там хорошо сыдэли!
Три нэмэц, понымаишь, тоже угостыли! Потом ми его, этого генацвале,
понимаешь, тоже в рысторан повели! Тоже хорошо сыдэли. Потом он нас опать
повел и угощал. Потом ми его угощалы! Корочэ чэрэз два дэнь ми вэсь ддэнги
потратили, и нам было ужэ нэчем угощать. Друг сказал, надо сюда идти, на
азул здаватса. Ми и прышлы.
- Ну и чтож теперь? Будешь паспорта немецкого просить? - сочувствующе
мы посмотрели в его глаза. Они светились душевной простотой и не были
подернуты дурнотой азюлянтской паспортомании.
- Нэт! Зачэм мнэ этот паспорт? У мэня дома ест всо. Тут друг говорыт
вороват можно в магазин. Можно видэо. Можно камэру. Потом дэнги чут-чуть
возмем и машину - назад поедэм.
Ну Бог с тобой, мужик! Мы его еще послушали и расстались. Главная
мораль от истории - не ходи в рестораны, а то хуже будет! Главное
впечатление - грузины нам не соперники!
Уже в четыре часа дня нас привезли в дом родной - Минбрюх. Катя
потребовала немедленно приступить к осмотру вещей, чем я ей и предоставил
спокойно заниматься, избавив от своего общества, а сам поплелся в 33-ий.
- Крабчиков телевизор покупает, - сообщил мне очередную сенсацию дня
Леня. - Болгары продают за двадцать марок, а он покупает.
- А где ж он деньги-то взял? - недоверчиво пришлось ухмыльнутся мне,
ибо Юра и деньги - вещи, мало совместимые.
- А он в крудит. Телик сегодня берет, а деньги после получки.
- Ну в крудит, так в крудит, - передразнил я Леню. - Я за него рад.
Молодец, Юра Крабчиков: думает об обществе. Теперь мы телевизор смотреть
будем, - можно же за человека порадоваться.
- И мы тоже телевизор берем, - продолжил Леня список, как оказалось
неокончившихся новостей.
- Это как? Вы что, каждый себе по телевизору берете, а потом каждый
по своему экрану одну и ту же программу смотреть будете?
- Да нет. Мы один телевизор на троих берем. Каждый по шесть марок
дает.
- А-а! Ну тогда вы все - молодцы.
Крабчиков принес телевизор, мы решили его посмотреть, раз уж купили.
Я пошел позвал Катю, Леня привел Филиппа. До этого телевизор был только у
Филиппа в 51-ом, и все ходили смотреть к нему. Но здесь, естественно,
лучше. Во-первых, он как бы свой, а не арабский, а во-вторых, никто не
мешает смотреть. Лично мне капитализм в действии нравится: денег еще не
платили, а телик - вот он стоит! По этому поводу, кто в долг, а кто и за
наличные, взяли у Бори пива и медленно его попивали. А Боря, довольный
вдвойне: не только телевизором, но и проданным пивом, на радостях позволил
себе расслабиться, взял банку тоже и стал рассуждать.
- Вот вы все паспорт... паспорт... Оно, конечно, хорошее дело! Но с
другой стороны, если выгонят? Вот ты, Леня, - он ткнул банкой в сторону
того. - Ты все обновки напялил уже на себя и тут же вон штаны пивом облил!
Боря осуждающе, но и с сожалением уставился на большое пивное пятно
на брючине того.
- Когда время прийдет убираться, с чем ты поедешь? Всю новую одежду в
хлам превратишь, а покупать денег не будет!
Леня помолчал, показав своим видом, что ему все равно. Завтра - это
слишком далеко, чтобы о нем думать сегодня.
- Ерунда! - отрезал Юра. - Ты Боря все бережешь! А если завтра
подохнешь, кому все это надо?
- А если не подохнешь? Ты в Латвию вернешься, тебе скажут: дурак ты,
Вася! Не смог денег накопить!
- А я накоплю! Я работать пойду. И, вообще, я через пару месяцев на
немке богатой женюсь!
- Эй, а она об этом знает? - естественно поддел я.
- Она знает! - поставил точку Юра.
От этого пункта разговор перешел на любовь. По телику крутили чтото
про эту любовь и сопли вокруг нее. У Филиппа пришло его обычное настроение
выдвигать теории.
- Вот, - говорит, - читал я книжку. Называется она: "Дао - искусство
любви". Так там много интересных вещей написано. Пишут там, что если
мужчина хочет добиться истинного познания любви, то он должен в первую
очередь удовлетворить женщину. А самому полезно, даже, и воздерживаться.
- Это как, Филипп, - посмеиваясь обратился к нему Боря, - ты сам-то
пробовал?
- Ну, для этого нужно достичь совершенства.
Ему ответил дружный хохот.
- Ты там в этом Дао про немецкий паспорт ничего не вычитал Филипп? -
вылез Боря. - С ним спать как, воздерживаясь или нет?
Филипп не знал.
Нужно отметить, что 33-ий номер был в лагере уникальным в своем роде.
Всем известна страсть молодых незамужних пареньков развешивать у себя в
жилище портреты по-разному прикрытых, или не прикрытых женщин. У многих в
комнатах пестрело малохудожественными вырезками из газет и журналов, но
Юра с Леней превзошли всех. Украшая картинками стены, они потрудились на
славу. На стенах не осталось и миллиметра свободной площади. Одна на
другой висели девушки, точнее их фотизображения. Одеты они в костюмы от
Евы до Евы в чулках. Все это напоминало комнату подростка лет пятнадцати,
а не здоровых мужиков, прошедших армию. Как раз все сейчас принялись в
очередной раз рассматривать девок на стенках, и разговор от
высокофилософских тем спустился несколько ниже.
- Я с женщиной пятнадцать раз подряд могу! - заявил Юра, хоть его об
этом никто и не спрашивал.
- А ты хоть раз пробовал? - насмешливо спросил его Леня.
- Что, пятнадцать раз?
- Нет, с женщиной.
- Да я... Вся Рига меня знает!
- Так тебя не только вся Рига знает, тебя и весь азюль знает, что ты
- трепач.
- Да ты - идиот! Ты сам ничего не можешь! Да я дома только свистну!
- Ну молодец, молодец! Чего вы к человеку пристали? - успокоил я их.
- Ты, вот, Юра, скажи лучше, ты как Филипп, можешь воздерживаться?
- Да я все могу!
Тему про баб оставили и принялись говорить о насущном: азюлянтстве и
прочем. Идея таких разговоров от меня никогда не приходила. По-моему, тут
и говорить не о чем. Все и так понятно и описывается одним словом: Шайзе!
- Как вы хотите здесь остаться? - полез Филипп. - Вы с тоски по дому
помрете.
Я неопределенно развел руками, но все же фыркнул от смеха:
- Скорее я помру от тоски дома, чем от тоски по дому.
- Нет! Я не могу. Уж больно мне до жинки хочется! Молодая у меня
жена. - Человек говорил совершенно искренне, прямо до боли. Его я понимаю.
Следующее мнение высказал "генерал".
- А мне здесь, в Германии хорошо! Я здесь женюсь! Мне паспорт дадут!
Юра произнес всю эту чушь не терпящим возражений тоном и по привычке
покачал головой в подтверждение, что на самом деле будет именно так и
никак иначе. При этом он сморщил такое серьезное лицо, что не покатится со
смеху было просто невозможно. Вот бывает же такое! Целый день цирк, и
бесплатно!
Эстафету клоунады перехватил Леня.
- А я здесь останусь, но домой все равно съезжу! - он, как
добродушный теленок посмотрел на окружающих, ища поддержки своим мечтам. -
Вот только Гольф возьму и съезжу.
Не знаю кого как, но меня следующее утро встретило прохладой. День
обещал быть судьбоносным, потому как выдавали наличные деньги. По словам
начальника лагеря, на карманные расходы.
Бывалый азюлянт Петя поведал накануне страшную историю о том, что
бабки выдают всего один час и выстраивается огромная толпа. Можно не
успеть, а тогда плакали наши денежки до следующего раза.
Ради такого случая не грех было и пораньше встать. Боря, вообще то,
был при мнении устроить ночное дежурство, но я не уломался.
В пять часов еще стояла кромешная тьма. Я что-то съел, для
подкрепления физических, а вместе с тем и душевных сил перед боем за
краюху азюлянтского хлеба. Чайник медленно грелся. Одевшись, можно было
тронуться неспеша на разведку, в надежде, что там уже стоит несколько
самых стойких. Если найдется эта пара дураков, то займешь себе очередь и
отправишься досыпать.
На улице дул противный ветер и ни одной живой души во дворе не было.
Это скорее обеспокоило, чем обрадовало, но пришлось утешить себя тем, что
теперь наверняка я буду первым. Не видя никакой справедливости в стоянии
на морозе в одиночестве, поднялся в 33-ий за подкреплением.
Разломанная дверь открывалась просто, нужно только смотреть, чтобы
она не рассыпалась. Леня с Юрой еще спали, но Боря лежал с открытыми
глазами. Важность сегодняшнего события мы понимали, видимо, больше других.
Кроме того именно в наших интересах, чтобы ребятки получили свои
"карманные деньги", ибо их долги достигли таких цифр, что я уже стал
сомневаться, что им хватит "зарплаты".
Борю этот вопрос мучил физически. Подозреваю, что уже не одну ночь
ему не спится. Он весь дергался бедный из-за этого. Они должны ему не
много, марок по тридцать. Но для него эта сумма - огромные деньги. Долгие
часы были посвящены его переживаниям, что те не отдадут положенное. Юра по
простоте душевной, а то и по зловредности, не раз заявлял, что денег не
отдаст. Борю это передергивало. Хотя я уверен, что тот просто треплет, а
совесть у него есть.
Я не очень страдал, если мне и не вернут. Хоть они и задолжали в мой
адрес много больше, чем в Борин, но такие суммы я уже давно перестал
называть большими. Другой вопрос, что я придерживаюсь в жизни сложных
взглядов о денежных отношениях между друзьями и знакомыми. Стараясь себя
никогда не вести скаредно по отношению к другим, если со мной ведут себя
таким же образом. Но и сажать на шею нахлебников не хочу. Так что
сегодняшние предстоящие "денежные" приключения для меня будут и
развлечением и работенкой.
Короче, я взял вскипевший чайник, и сидели мы с Борей попивали кофе.
По очереди, каждые минут десять-пятнадцать выглядывали в окно, но никто не
появлялся. Около семи утра нервы у нас сдали и, растолкав Леню и Юру, мы
оделись и сошли вниз. Во дворе оставалось по прежнему пусто. Только
дворник - турок, подрабатывающий за сто марок, ибо больше азюлянту платить
не положено, копошился в районе мусорника. Прошлись туда-сюда. Я пожалел,
что не вышел раньше, так как сон, пытавшийся сморить меня последние два
часа, несмотря на выпитое море кофе, на морозце прошел сразу. Вскоре
подъехали кухонные работники. Через полчаса принесли большой чан с горячим
чаем, который каждый день ставят рядом со столовой на радость азюлянту, и
теперь мы переключились на чай, но уже не в целях прогнать сон, а стремясь
согреться. Напиток на вкус быль столь дрянным, что даже в самые лучшие
времена советской власти такого нигде не подавали.
В восемь утра на улице появился первый азюлянт, если нас не считать.
Он прошелся туда - сюда по двору. Мы почувствовали в нем соперника и
напрягшись всем телом, стали в стойку, как гончие. Наблюдая за его
действиями, стали медленно передвигаться к двери, из которой, по сведениям
и должно было сойти на азюлянта счастье. Однако, мужик, покружившись по
двору, смылся назад. Мы разочарованно скривили губы.
Если честно, то азарт, который загорается в любом русско-советском
человеке при слове "очередь" и который поднял меня на подвиг в пять утра,
заметно поутух. Сонливость и холод, на котором уже битый час толкались
способствовали этому очень здорово.
Ближе к девяти часам мы отошли опять взять чая и, когда вернулись,
были неподдельно ошарашены наглостью четырех бангладешцев, занявших наши
первые места. Быстро пристроившись за ними, стали ждать. Подошли Леня с
Юрой и еще пара турок. Я, уже двадцать раз проклявший себя за глупость,
что встал в такую рань, подумал было, что на этом великая очередь и
закончится, но через пять минут произошло чудо. Буквально за пару
мгновений изо всех четырех выходов из здания, как муравьи из своих нор,
кто шагом, а кто и бегом азюлянты ринулись в нашу сторону и сформировали
очередь, человек в сто двадцать.
Теперь начались нервные полчаса ожидания. Народ гудел и беспокойно
колыхался. Прошел стойкий слух, что к обычной норме в восемьдесят марок
прибавят еще и праздничные. Это усилило брожения и нетерпение. К стоящим
прямо перед нами у самой двери бангладешцам подошла еще компания их
собратьев, человек в двадцать. Во мне вскипела справедливая злоба, готовая
вылиться на всех знакомых мне языках. Но ситуацию неожиданно изменили сами
бангладешцы, которые, посовещавшись, неожиданно сами расступились перед
нами. Пропуская нашу компанию, они заявили уважительно:
- Please.
Никто из нас не относился к породе людей, начинающей кокетничать и
заставляющей себя ждать в подобной ситуации. Озадаченно поведя, кто
плечами, кто бровями, мы встали перед ними. Загадочное поведение наших
бангладашеских коллег объяснил один из них, подобострастно глядя на Юру.
- Коллега - хороший! Сильный! Двери - тю-тю! - пролопотал он
по-английски.
Мы дружно расхохотались. Бангладешцы нас тоже поддержали, думая, что
нам понравилось упоминание о рзбитой двери. Но на самом деле, нам стало
смешно, из-за того, что все врубились в причину странного поведения
темненьких человечков: они просто зауважали выбившего дверь Юру.
Навеселиться вдоволь таки не удалось - начали раздавать деньги. Благодаря
всем этим рокировкам, я зашел первым. Там представители немецкого народа и
администрации лагеря в одних лицах, объясняла мне всю сложность финансовых
взаимоотношений их и нас, азюлянтов и происхождение той суммы, которую мне
предстояло получить. Я внимательно не вслушивался, но в свалившееся на
меня совершенно неожиданное счастье поверил лишь когда мне вручили
новенькую пятисотмарковую и еще какие-то более мелкие купюры. Подарок
судьбы и доктора Коля оказался в двойне приятным, потому что неожиданным.
Очередь дружно рыкнула и люди подвинулись ко мне, когда я показался в
дверях. Не желая томить любопытных, я торжественно помахал дензнаками,
цвет которых говорил об их достоинстве. Вздох удивления, смешанного с
радостью, прошел над толпой. У меня возникло чувство удоволетворения, что
довелось хоть как-то осчастливливить народ.
За несколько минут наша, русская часть братства свободных
бездельников получила свою порцию подачки. Вернувшись в 33-ий, стали
разбирать финансовые отношения. Процесс оказался достаточно сложным,
запутанным, но приложив максимум усилий и, главное, выдержки, все успешно
урегулировали. Я был доволен: кто расстраивается при получении хорошего
подарка?
Боря просто изменился в лице. За несколько минут оно у него
превратилось из окончательно потерянного в радостное и
воодушевленно-сияющее. Единственное сравнение, приходящее мне в голову
относится к области медицины. Такое чувство, будто умирающий больной,
последние минуты жизни проводящий в реанимации, на удивление всем врачам
вдруг встал с койки вполне здоровым. Боря будто сбросил с плеч груз
непомерных страданий, и теперь выглядел на десяток лет моложе.
У Юры после всех долговых рассчетов осталось еще марок сто. Целое
богатство, для таких, как наш коллега Крабчиков, никогда не державшего
подобной суммы в руках. Все светились радостью неожиданно полученного
богатства, но он сверкал так, что от него иожно прикуривать.
Деньги на нас свалились в связи с вереницей праздников прошедших или
еще предстоящих. Теперь основным вопросом повестки дня стал вопрос: как
поскорее и покачественнее потртить всю сумму. Однако, тут больших проблем
и разногласий не возникло.
Очередной праздник был Новый год, его и решили справлять вместе.
Только Боря откололся и одним ударом убил двух зайцев, уехав во Франкфурт:
и праздник посмотрел и деньги сохранил. Второе, несомненно играло решающую
роль.
Втроем с Юрой и Леней двинули в магазины. Немцы, поленившееся
скупиться раньше и оставившие это дело на последний момент, явно пожалели
о своей недальновидности. Сегодня, в последний день перед праздником в
супермаркетах безраздельно хозяйничал наш брат азюлянт, только получивший
На следующий день Боря, вернувшийся накануне ранним утром,
рассказывал историю своих похождений по Франкфурту. Мы уже проспались и
медленно опохмелялись пивом.
Праздник там ему очень понравился. Шикарные фейрверки озаряли небо
всю ночь. По всему городу стоял совершенно дикий грохот, будто преисподняя
поднялась на пару часов во Франкфурт. Люди по-настоящему веселились.
Выражалось это по-разному. Кто носился и орал неугомонно, одетый в
дьявольские костюмы. Кто кидался в толпу петардами, разрывавшимися под
ногами и приводившими окружающих в полное смятение. Кто просто полеживал в
сторонке, переваривая принятый алкоголь.
Самая большая достопримечательность по его словам - это огромный
шатер в центре города. Там собрался весь цвет местной публики из числа
бомжей, бродяг и наркоманов - самая заметная часть горожан. Городские
власти позаботились о своих согражданах и из этой части общества, и им
выдавали бесплатный глинтвейн. Точнее никакой избирателиности не было,
просто никто из представителей других, менее уважаемых властями слоев
общества шатер не посетил. Дорвавшись, наконец, до питья на дурняка, Боря
провел парочку часов, простояв несколько раз в очереди за своим
стаканчиком.
- Что меня удивило, так это порядок. Они все выстроились очень чинно
и следили за спокойствием сами, - рассказывал участник этого действа Боря,
явно к таким сценам не привыкший еще. - И никогда не думал, что бомжи
способны на такое. Ни криков, ни ругани, очень чинно. Вот что значит
Германия! Публика, правда, еще та...
Чтож, таков наш удел, у простых русских азюлянтов: не хочешь Новый
год с негром встречать, значит бери себе в компанию наркоманов...
Второго января настал предел.
Не вообще предел, но предел моему терпению! Я закончил читать третью
- последнюю книжку, из тех, что мне удалось провезти контрабандой от жены
сюда, и больше заняться было нечем. Юра предложил абгемахт, чтобы я пива
поставил, но меня почти вывернуло наружу от одного упоминания о такой
возможности. Все тело и душу тошнило от действительности. Я попробовал
было помечтать о паспорте, но тупость сковала настолько, что даже это не
утешило.
Выхода оставалось два: повеситься или убраться отсюда на денек.
Я выбрал второе и поехал к одному своему знакомому, жившему в
Германии уже месяцев семь.
Здесь нужно пояснить сложную иерархию, на которую разделили бывших
советских граждан в этой стране.
Русские туристы, лишь совершающим быстрые набеги и возвращающихся с
помытой шеей назад немцев не интересуют. А вот те, кто умудрились
зацепиться за эту землю и врасти в нее более или менее, строго
классифицированны, как жуки и каждому в соответствии с рангом выдаются и
почести.
Самую удобную позицию в этих видах и классах занимали советские
немцы, которых Германия принимала как полноправных граждан, получавших
нормальный паспорт внешний и внутренний, право избирать и быть избранным,
большую социальную помощь. Вторая категория - это советские евреи, которым
давали иммиграционную визу, здесь они не граждане, а лишь имеют вид на
жительство, и к нему все права, кроме избираться и быть избранным, и
большие социальные пособия. Третья категория - это мы, азюлянты. Не имели
мы прав, не имели мы паспортов, никуда не избирались, лишь небольшие
денежные подачки - наш скромный удел.
Друг мой относился ко второй группе.
Большая часть пути к нему лежала по железной дороге. Томительная
обычно поездка на этот раз разнообразила существование и казалась дивом,
дарованным азюлянту в награду за вынесенные муки. Я был рад, что как
минимум, двигаюсь куда-то.
В середине дня на поезде немцы ездят очень редко. Они, вообще, если в
поезд и садятся, то только по пути на работу и с работы. Сейчас почти все
пассажиры - это азюлянты да пара школьников. Наш брат азюлянт обычно билет
не покупает, ибо считает это ненужной роскошью. Едущие со мной в вагоне
три негра и несколько арабов высматривают вперед по поезду, не идет ли
контролер. Если увидят, то можно успеть выйти на следующей остановке.
Попадаться они не хотят, ибо дело может дойти до полиции. На этот раз
контролер появляется совершенно неожиданно, заметить его не успели.
- Билеты, пожалуйста, - попросил он грозно, войдя в вагон.
Негры развели руками и стали что-то лопотать на своем языке. Их
способ проезда называется "азюлянт-дурак". Человек начинает строить
невинную рожу, признаваться в полном незнании немецкого и других языков и
жестами утверждать, что "ничего не понимаю, ни о каких билетах в жизни не
слышал, вокруг царствует коммунизм". Контролер им в ответ высказался
по-немецки, что не хорошо, мол, и приказал сойти на следующей остановке. С
арабами история повторилась, и ко мне он подошел уже злой, с плохой миной
на лице, видимо, собираясь послать вслед за ними. Я показал билет. В его
взгляде высветилось разочарование и недоумение. Он, наверное, решил, что
или немец взбесился и едит на поезде, или азюлянт с ума сошел и купил
билет. Я ухмыльнулся ему в ответ.
День оказался исключительным и железная дорога решила в полной мере
предоставить свою программу развлечений азюлянту, пожелавшему себе на
голову развеятся от скуки лагеря. Очередная дурная история вышла в
справочном бюро на франкфуртском вокзале.
Сам он очень большой, к тому же узловой. Огромное, массивное табло
приглашает в рейсы во все концы Европы, причем почти немедленно. Только
выбирай, куда тебя тянет! Глаза тут же разбежались, сердце непритворно
забилось в слабой груди и я чуть было не поддался завораживающему влечению
отправится в сторону Рима или Парижа, но вовремя включился внутренний
тормоз и страна грез исчезла. Я решил довольствоватся небольшим круизом в
соседнюю землю, а о подробностях маршрута решил разузнать в информации. Но
тут, на перекрестке международных путей непосвященного ждет немедленное
разачарование.
Выстояв совершенно стойко огромуню очередь, я оказался перед очами
информатора. Это был толстый, противный с красной мордой, иначе не
назовешь, тип, который сверлил окружающий хамским взглядом, давая понять,
что они должны ему весь мир, а он делает большое одолжение, что вообще
отвечает на чужие вопросы.
- Извините, - обратился я на английском, - мне нужно узнать, как
проехать в Людвигсхафен, пожалуйста.
Сморщив губы, тот процедил:
- Я не говорю на английском.
Его глаза и интонация ясно выразили, что он думает об иностранцах, и
куда бы он их всех дел, будь другие времена.
- Но я не говорю на немецком, - вежливо развея руками я. - Может вы
позовете человека, говорящего на английском?
Он сморщил физиономию, отвернул взгляд в сторону, отрицательно качнув
головой, и явно потерял ко мне всякий интерес. Но я умею возбуждать к себе
любопытство!
Я хоть и иностранец, но нахамить могу получше его. Презрительно
посмотрев в аморфную морду, и ни на секунду не задумываясь, я выпалил
длинное и сочное американское ругательство, изобразив из себя обиженного
янки со среднего Запада.
Это нехорошо, я знаю. Но обстановка порой требует нетрадиционных
решений. Он резко повернулся ко мне и весь покраснел еще больше, став
совсем похожим на вареного рака. Пикантность ситуации заключалась в том,
что он "английский не знает", и, следовательно, понять сказанного "не
может". С подобных типов сбить спесь можно лишь неординарными методами, да
и то ненадолго.
- Людвигсхафен, - назвал я ему еще раз пункт назначения и тот, скрепя
зубами, набрал что-то на компьютере, а потом выдал мне бумажку со всеми
пересадками и временем отправления поездов. Справедливость
восторжествовала. Я победно прошествовал на нужную платформу, он записал
на счет иностранцев еще один невосполнимый долг.
Без приключений добравшись до Майнца, пересел на другой поезд. Тут на
мою голову свалился новый работник железных дорог. Теперь это оказался
контролер, и появился он на сцене сразу. Я ему, для начала, подал билет,
тот посмотрел, пошел дальше. Через десять минут приходит опять: "Билет!"
Билет, так билет. Может у него памяти нет? - подал ему опять, он опять
посмотрел. Еще через десять минут он снова возвращается. "Господи, -
думаю, - неужели опять? Чего он в моем билете нашел? Он на меня так хитро
посмотрел и вкрадчивым голосом, мол, "А на этот раз как?", спросил:
"Билет?" Ну что ему тут скажешь? Только если в рожу плюнуть, но положение
не позволяет. И не менее хитрым голосом я ему в ответ: "Вот он!" - и подаю
билет опять. Если дурачок в игрушки играть задумал, то тут ничего не
поделаешь, ему по должности можно - он немец.
Ну, если честно признаться, то все эти события утомимли и я с явной
тоской вспоминал тишину и блаженную нудность лагеря.
Короче к другу Валере я приехал злой, как собака.
Друг мой сидел тоже в своего рода лагере. Живут здесь все такие же
как и он переселенцы, домики у них ничего, но в квартире по две семьи.
Сели, выпили, поели. Он рассказывал о себе, я о себе, жаловались на
Германию, вспоминали Россию - короче, занимались обычным
...Закладка в соц.сетях
