Жанр: Драма
Платформа
... обрубании живых, горячих человеческих
контактов.
Я закончил чтение часам к девяти; затем встал, подошел к окну. Море было
спокойным, мириады светящихся точек плясали на его глади; легкое сияние окружало
лунный диск. Я знал, что сегодня на острове Ланта состоится пресловутый ночной рэйв;
Бабетт и Леа наверняка отправятся туда, и еще добрая часть отдыхающих. Как легко
отстраняться от жизни, самому выходить из игры. Когда началась подготовка к вечеру, когда
к гостинице стали подъезжать такси, а в коридорах засуетились курортники, я почувствовал
только грусть и облегчение.
10
Перешеек Кра - узкая гористая полоска земли, отделяющая Сиамский залив от
Андаманского моря, - в северной части рассечен границей между Таиландом и Бирмой. На
широте Ранонга - на самом юге Бирмы - он сужается до двадцати двух километров; затем
постепенно расширяется, образуя полуостров Малакка.
Из сотен островов Андаманского моря только несколько обитаемы, причем ни один из
тех, что входят в состав Бирмы, не используется в туристических целях. Напротив,
принадлежащие Таиланду острова бухты Пхангнга приносят стране 43 процента ежегодного
дохода от туризма. Самый большой из них - Пхукет; курорты начали развиваться здесь с середины
80-х годов с использованием преимущественно китайского и французского капитала
(компания "Аврора" с самого начала считала Юго-Восточную Азию ключевым
направлением своей экспансии). В главе, посвященной Пхукету, "бродяги" достигают
вершин ненависти, пошлого снобизма и агрессивного мазохизма. "Иные считают, что остров
Пхукет на взлете, - заявляют авторы для начала, - мы же полагаем, что он тонет".
"И все же нам не обойти стороной эту жемчужину Индийского океана, - продолжают
они. - Еще несколько лет назад мы и сами превозносили остров: солнце, сказочные пляжи,
не жизнь, а мечта. Рискуя внести сумбур в эту ладную симфонию, признаемся: мы Пхукет
разлюбили! Патонг-Бич, его самый знаменитый пляж, одет бетоном. Среди клиентов все
больше мужчин, растет число баров с проститутками, улыбки покупаются. Что касается
бунгало для туристов, то их обновили с помощью бульдозера и поставили на их месте отели
для одиноких пузатых европейцев".
Нам предстояло провести на Патонг-Бич две ночи; в автобус я садился исполненный
надежд, вполне готовый сыграть роль одинокого пузатого европейца. А завершалось наше
путешествие тремя свободными днями на Кох Пхи Пхи - острове, традиционно называемом
райским. "Что говорить о Кох Пхи Пхи? - сокрушались авторы путеводителя. - Это все
равно что вспоминать о поруганной любви... Хочется сказать что-нибудь хорошее, но ком
подступает к горлу". Иным мазохистам недостаточно того, что они сами несчастны, им надо
отравить жизнь другим. Проехав километров тридцать, автобус остановился для заправки, и
я вышвырнул "Рутар" в помойку на бензоколонке. Типичный западный мазохизм, сказал я
себе. Еще километра через два я понял, что теперь мне действительно нечего читать;
оставшуюся часть пути придется преодолевать, не имея перед собой защитного экрана в виде
печатной продукции. Я огляделся, сердце мое учащенно забилось, внешний мир словно бы
приблизился ко мне. Валери, сидевшая через проход, опустила спинку кресла и полулежа не
то мечтала, не то спала, отвернув лицо к окну. Я попробовал последовать ее примеру. За
окном проплывали пейзажи с разнообразной растительностью. Делать нечего, я попросил у
Рене его путеводитель "Мишлен"; таким образом я узнал, что плантации гевеи и латекса
играют ведущую роль в экономике региона: Таиланд занимает третье место в мире по
производству каучука. Стало быть, растительность эта идет на изготовление презервативов и
шин; человеческая находчивость заслуживает уважения. Можно людей за многое не любить,
но одного у них не отнять: мы имеем дело с весьма изобретательным млекопитающим.
После того ужина на реке Квай разделение группы по столам завершилось. Валери
присоединилась, как она сама выражалась, к лагерю "обывателей", Жозиана сошлась с
натуропатами, у них обнаружились общие интересы, в частности приверженность
медитации. За завтраком я смог, таким образом, наблюдать издали настоящее состязание в
безмятежности духа между Альбером и Жозианой. Экологи не сводили с них любознательных
глаз - в той дыре, где они жили во Франш-Конте, им, разумеется, многие из
медитативных тонкостей были недоступны. А Бабетт и Леа, хоть и столичные штучки,
ничего, кроме "супер", сказать не могли: безмятежность - не то, о чем они мечтали в жизни.
В целом там подобрался уравновешенный коллектив с двумя естественными лидерами
противоположного пола, способными к активному сотрудничеству. У нас все складывалось
не так удачно. Жозетт и Рене постоянно комментировали меню, здешняя пища им пришлась
по вкусу, Жозетт намеревалась даже взять на вооружение несколько рецептов. Еще они
критиковали соседний стол, подозревая сидящих за ним в претенциозности и позерстве; этим
разговоры и ограничивались, и я, как правило, с нетерпением ждал десерта.
Я возвратил Рене путеводитель "Мишлен", до Пхукета оставалось ехать четыре часа.
Купив в баре бутылку "Меконга", я все четыре часа боролся с чувством стыда, не
позволявшим мне достать бутылку из сумки и спокойно надраться; победил стыд. У входа в
отель нас встречал транспарант: "Привет пожарникам Шазе". "Надо же... - обрадовалась
Жозетт, - твоя сестра как раз живет в Шазе". Рене этого не помнил. "Ну как же..." -
настаивала она. Забирая ключ от комнаты, я еще услышал, как она сказала: "Поездка по
перешейку Кра - это потерянный день", и, увы, была права. Я плюхнулся на широченную
кровать и налил себе полный стакан "Меконга", затем другой.
Проснулся я с чудовищной головной болью и долго блевал над унитазом. Было пять
часов утра: к девочкам идти поздно, к завтраку рано. В ящике тумбочки я обнаружил
Библию на английском и книгу про учение Будды. "Because of their ignorance, - прочитал я, -
people are always thinking wrong thoughts and always losing the right viewpoint and, clinging to
their egos, they take wrong actions. As a result, they become attached to a delusive existence" . Я
не был уверен, что понимаю все, но последняя фраза великолепно иллюстрировала мое
состояние; от этого мне сделалось полегче, и я спокойно дождался завтрака. За соседним
столом сидела группа американских негров гигантского роста - ни дать ни взять баскетбольная
команда. Чуть дальше расположились китайцы из Гонконга; их характерная
черта - неопрятность, трудно переносимая даже европейцами, а тайских официантов и вовсе
повергающая в ужас, который и многолетняя привычка не смогла изгладить. В отличие от
таиландцев - придирчивых до педантизма чистюль, китайцы едят жадно, хохочут с набитым
ртом, разбрызгивая слюну и частицы пищи, плюют на пол, сморкаются в пальцы, словом,
ведут себя как свиньи. Заметим, что свиньи эти весьма многочисленны.
Погуляв всего несколько минут по улицам Патонг-Бич, я убедился, что здесь, на
участке побережья протяженностью в два километра, представлены все разновидности
туристов из цивилизованного мира. На отрезке в десять метров я встретил японцев,
итальянцев, немцев, американцев, не говоря уже о скандинавах и богатых
латиноамериканцах. Как сказала мне девушка в турагентстве, "все мы одинаковы, всех тянет
к солнцу". Я повел себя как образцовый средний клиент: взял напрокат мягкий шезлонг и
зонтик от солнца, выпил несколько баночек "спрайта", окунулся. Море встретило меня
ласково. Часам к пяти я вернулся в гостиницу, умеренно удовлетворенный свободным днем
и полный решимости достигнуть большего. I was attached to a delusive existence . Оставались
еще бары с девочками; прежде чем направиться в соответствующий квартал, я
прошелся вдоль ресторанов. Возле "Royal Savoey Seafood" заметил американскую парочку, с
преувеличенным вниманием разглядывавшую омара. "Двое млекопитающих созерцают
ракообразное", -подумал я. К ним, расплываясь в улыбке, подскочил официант - вероятно,
желал похвалить свежесть морепродукта. "Трое", - машинально продолжил я. По улице
текла и текла толпа: семьи, парочки и такие же, как я, одиночки; все они выглядели
исключительно невинно.
Немолодые немцы, когда подвыпьют, любят, собравшись вместе, неторопливо затянуть
грустные-прегрустные песни. Тайских официантов это чрезвычайно забавляет, они
обступают поющих и покрикивают в такт.
Следуя за тремя пятидесятилетними мужчинами, восклицавшими то "Ach!", то "Ja!'', я
неожиданно для себя оказался на улице с ночными барами. Девушки в коротеньких юбках
ворковали вокруг меня, наперебой стараясь завлечь кто в "Голубые ночи", кто в "Шалунью",
в "Классную комнату", в "Мэрилин", в "Венеру"... В конце концов я выбрал "Шалунью".
Народ еще не собрался - человек десять сидели каждый за отдельным столиком, в основном
молодые англичане и американцы, лет двадцати пяти - тридцати. На сцене с десяток девочек
медленно извивались в ритме диско-ретро, одни одетые в белые бикини, другие без верха,
только полосочка трусов. Им всем было лет по двадцать, у всех была смуглая золотистая
кожа и восхитительное гибкое тело. Слева от меня расположился за бутылкой пива
"Карлсберг" старый немец с порядочным брюшком, белой бородкой, в очках - я бы сказал,
преподаватель университета на пенсии. Он, словно загипнотизированный, смотрел на
двигавшиеся у него перед глазами юные тела и сидел так неподвижно, что на мгновение мне
показалось, будто он умер.
Потом сцена заволоклась дымом, музыка диско сменилась медленной полинезийской.
Девицы сошли со сцены, вместо них появились десять других, в цветочных венках на груди
и на талии. Девушки медленно кружились, а из-под цветов проглядывала то грудь, то
основание ягодиц. Старый немец продолжал не отрываясь смотреть на сцену; он на минуту
снял очки и протер стекла: в глазах у него стояли слезы. Он был на верху блаженства.
В принципе, девочки здесь не обслуживали клиентов, вы могли пригласить их к себе за
столик, выпить с ними, поболтать, а потом, заплатив заведению взнос в пятьсот бат и
сговорившись о цене, увести в гостиницу. Ночь стоила, кажется, тысячи четыре или пять бат,
что есть примерно месячная зарплата неквалифицированного рабочего в Таиланде; но
Пхукет - это дорогой курорт. Старик немец украдкой поманил одну из девиц в белых
мини-трусиках, ожидавшую, когда настанет ее очередь вернуться на сцену. Она подошла
сразу и бесцеремонно уселась к нему на колени. Ее молодая крепкая грудь колыхалась на
уровне его лица, немец раскраснелся от удовольствия. Я услышал, как она называет его
папулей. Заплатив за текилу с лимоном, я вышел смущенный; мне казалось, будто я
подглядываю за тем, как старик получает наслаждение - возможно, в последний раз; это
было слишком волнующе, слишком интимно.
Прямо рядом с баром я увидел ресторан под открытым небом и завернул туда отведать
риса с крабами. Почти за каждым столиком сидели пары - белый мужчина и таиландка;
большинство мужчин по виду калифорнийцы, по крайней мере они соответствовали
расхожему представлению о калифорнийцах и носили вьетнамки. На самом деле они вполне
могли быть австралийцами - их нетрудно спутать; кто б они ни были, все выглядели
здоровыми, спортивными, сытыми. Они олицетворяли будущее планеты. И в эту минуту,
глядя на молодых полнокровных англосаксов, уверенно шагающих по жизни, я понял, что
будущее планеты в сексуальном туризме. За соседним столом о чем-то оживленно болтали
две пышногрудые тайки лет тридцати; напротив расположились два бритоголовых
англичанина - этакие каторжане постмодерна - и, не произнося ни слова, тяжело
заглатывали пиво. Чуть дальше две пухленькие немки-лесбиянки с коротко остриженными
красными волосами и в комбинезончиках услаждали себя обществом пленительной девочки
с длинными черными волосами и невинным лицом, одетой в пестрый саронг. Отдельно от
всех восседали два араба, не поймешь из какой страны, голова у каждого была обмотана
эдаким кухонным полотенцем, по какому в теленовостях безошибочно узнается Ясир
Арафат. Словом, богатый и относительно богатый люд съехался сюда, следуя
непреодолимому ласковому зову азиатской вагины. Самое удивительное, что при первом же
взгляде на каждую пару, казалось, можно было угадать, получится у них что-нибудь или нет.
В большинстве случаев девушки скучали, сидели надутые или покорные, косились на
соседние столики. Но некоторые все-таки смотрели на своего кавалера в ожидании любви,
слушали его, отвечали с живостью; в этом случае можно было вообразить, что они поладят,
подружатся или даже что у них возникнет продолжительная связь: как известно, смешанные
браки здесь не редкость, особенно с немцами.
Сам я не любил знакомиться с девицами в баре; разговоры тут обычно вертятся вокруг
качества и стоимости предстоящих сексуальных услуг и оставляют тяжелое впечатление. Я
предпочитаю массажные салоны, где начинают с секса, а после иногда возникает близость,
иногда нет. Например, думаешь пригласить ее на ночь в отель, а выясняется, что она к этому
вовсе и не стремится; бывает, она разведенная, и дома у нее дети; это печально и хорошо.
Доедая рис, я сочинял сюжет приключенческого порнофильма под названием "Массажный
салон". Сирьен, юная таиландка из северных областей, без памяти влюбилась в американского
студента Боба, попавшего в салон совершенно случайно - его затащили сюда приятели
после попойки. Боб не притронулся к девушке, он только смотрел на нее красивыми
светло-голубыми глазами и рассказывал ей о своей родине - Северной Каролине или
что-нибудь в этом роде. Они стали встречаться в свободное от ее работы время, но, увы, им
пришлось расстаться: Боб уехал заканчивать Йельский университет. Сирьен ждала и верила,
а пока суд да дело, удовлетворяла прихоти многочисленных клиентов. Чистая сердцем, она
отменно полировала и сосала усатых пузатых французов (роль второго плана для Жерара
Жюньо) и обрюзгших лысых немцев (роль второго плана для немецкого актера). Наконец
возвращается Боб и хочет вытащить ее из этого ада; но китайская мафия решает иначе. Боб
обращается за помощью к послу Соединенных Штатов и к президентше гуманитарной
ассоциации, борющейся против торговли женщинами (роль второго плана для Джейн
Фонды). Учитывая, что в дело вовлечена китайская мафия (упомянуть о триадах),
поддерживаемая тайскими генералами (вот вам и политический размах, и утверждение
ценностей демократии), начинаются, понятно, разборки в Бангкоке, погоня и прочее. В конце
концов победа остается за Бобом. В одной из последних сцен Сирьен демонстрирует все свои
сексуальные навыки и впервые делает это с искренним чувством. Скромная служащая
массажного салона, она пересосала бесчисленное множество елдаков в ожидании
одного-единственного, Бобова, в котором соединились все елдаки на свете - тут надобно
уточнить по ходу диалога. Две реки наплывают друг на друга: Чао-Прая и Делавэр. Титры.
Для европейского проката я заготовил отдельную рекламу, примерно такую: "Вам
понравился 'Музыкальный салон' - 'Массажный' понравится больше". Впрочем, до этого еще
далеко, пока же мне требовалась партнерша. Я расплатился, встал из-за стола, прошел
метров пятьдесят, отклоняя различные предложения, и оказался перед надписью "Кискин
рай". Войдя, я в трех шагах от себя увидел Робера и Лионеля, попивающих "ирландский
кофе". В глубине зала за стеклом сидели амфитеатром штук пятьдесят девиц с номерками на
груди. Ко мне подскочил официант. Лионель обернулся, заметил меня и стыдливо
потупился. Вслед за ним обернулся Робер и лениво махнул рукой, приглашая
присоединиться. Лионель нервно покусывал губы и не знал, куда ему деваться. Официант
принял у меня заказ.
- Я человек правых взглядов, - произнес Робер, не знаю к чему. - Но учтите... - и он
поднял указательный палец, словно бы от чего-то меня предостерегая.
С самого начала путешествия я заметил, что он воображает, будто я левак, и ожидает
удобного случая затеять спор; однако я не собирался попадаться на удочку. Я закурил; он
сверлил меня взглядом.
- Счастье - деликатная штука, - произнес он назидательно, - его трудно найти внутри
себя и невозможно вовне.
Помолчав несколько секунд, он добавил строгим тоном:
- Шамфор .
Лионель смотрел на него с восхищением, Робер, казалось, совершенно его очаровал.
Изречение, на мой взгляд, спорное: если поменять местами слова "трудно" и "невозможно",
мы, пожалуй, подошли бы ближе к истине; но я не собирался вступать в дискуссию и желал
вернуть разговор в обычные рамки туристического общения. А кроме того, я начинал
чувствовать влечение к номеру 47 - маленькой тоненькой таиландке, возможно излишне
худой, но с пухлыми губами и милым личиком; на ней была красная мини-юбка и черные
чулки.
Заметив, что я отвлекся, Робер обернулся к Лионелю.
- Я верю в истину, - сказал он тихо, - в истину и в то, что она может быть доказана.
Слушая его вполуха, я с удивлением узнал, что он математик со степенью и в
молодости писал многообещающие работы о группах Ли. Эта информация меня очень
заинтересовала: существовала, значит, сфера или область человеческого знания, где он
первый отчетливо разглядел истину, реальную, доказуемую.
- Да... - согласился он чуть ли не с сожалением. - Разумеется, позднее все это было
продемонстрировано в более общем виде.
Потом он преподавал, в частности на подготовительных курсах; отдал свои зрелые
годы безрадостному занятию - натаскиванию юных идиотов, из которых самые способные
мечтали поступить в Высшую школу искусств и ремесел или в Политехническую.
- Впрочем, ученый-математик из меня все равно бы не вышел. Это мало кому дано.
В конце семидесятых он участвовал в работе комиссии министерства по реформе
математического образования - чистой воды кретинизм, по его собственному признанию.
Теперь ему пятьдесят три; три года назад он вышел на пенсию и пристрастился к
сексуальному туризму. Был женат трижды.
- Я расист... - сообщил он бодро. - Я стал расистом... Путешествия, - продолжал он, -
непременно порождают в нас расовые предрассудки или же укрепляют их. Что можно
сказать о других людях, пока их не знаешь? Разумеется, воображаешь их такими же, как ты
сам; а тут понемногу начинаешь осознавать, что в действительности все обстоит несколько
иначе. Западный человек работает, сколько может; зачастую работа ему скучна, противна, но
он все равно делает вид, что она его интересует, - это распространенный случай. В пятьдесят
лет, устав от преподавания, от математики и всего остального, я решил посмотреть мир. Я
тогда в третий раз развелся и в смысле секса уже ни каких открытий не ждал. Сначала я
поехал в Таиланд, потом сразу - на Мадагаскар. С тех пор я больше никогда не спал ни с
одной белой женщиной, желания даже не испытывал. Поверьте мне, - добавил он, сжав
Лионелю руку, - по-настоящему нежной, податливой, мускулистой и мягкой киски, вы не
найдете ни у одной белой женщины: перевелись окончательно.
Номер 47 заметила, что я на нее настойчиво смотрю; она улыбнулась мне и закинула
ногу на ногу, отчего стал виден ярко-красный пояс для чулок. Робер между тем продолжал
вещать.
- Во времена, когда белые считали себя высшей расой, - говорил он, - расизм
опасности не представлял. В XIX веке переселенцы, миссионеры и учителя видели в негре
крупное и не очень злобное животное с забавными манерами, что-то вроде хорошо развитой
обезьяны. В худшем случае к нему относились как к вьючной скотине, полезной и способной
выполнять весьма сложные задачи; в лучшем - усматривали в нем душу, примитивную,
неотесанную, однако способную при соответствующем воспитании подняться к Богу, а то и
к высотам западного разума. Так или иначе, его держали за низшее существо, за "меньшого
брата", а к низшим человек не испытывает ненависти, самое большее - добродушное
презрение. Этот доброжелательный, я бы сказал, гуманистический расизм сошел на нет. С
той поры как белые признали черных равными себе, стало очевидно, что за этим последует
признание их превосходства. Понятие равенства в человеке не заложено, - и он снова поднял
указательный палец.
Я уже приготовился выслушать очередную цитату из Ларошфуко или не знаю кого еще
- но нет. Лионель наморщил лоб.
- Когда белые ставят себя ниже, - Робер старался, чтоб его правильно поняли, -
создается почва для возникновения новой разновидности расизма, основанной на мазохизме:
история показывает, что именно она приводит к насилию, расовым войнам и массовому
истреблению людей. Все антисемиты, к примеру, единодушно наделяют евреев
определенного рода превосходством; почитайте антисемитские писания предвоенного
времени: в них поразительней всего то, что авторы считают евреев умнее и хитрее себя,
приписывают им особые способности в области финансов и небывалую взаимную
поддержку внутри общины. А в результате - шесть миллионов трупов.
Я снова взглянул на сорок седьмую: ожидание всегда волнует, хочется растянуть его
как можно дольше, но при этом есть риск, что девушку уведет другой. Я поманил официанта.
- Я не еврей! - воскликнул Робер, полагая, что я собираюсь ему возразить. В самом
деле, я многое мог бы сказать; во-первых, мы все-таки в Таиланде: лица желтой расы всегда
воспринимались белыми не как "меньшие братья", а как развитые существа, принадлежащие
к другим цивилизациям, отнюдь не примитивным и нередко опасным; кроме того, я мог бы
напомнить ему, что мы пришли сюда заниматься любовью и за болтовней только попусту
теряем время; собственно, это было моим главным возражением.
Подошел официант, Робер небрежным жестом заказал всем еще по порции.
- I need a girl, - произнес я сдавленно, - the girl forty seven. Официант повернул ко мне
взволнованное непонимающее лицо; за соседним столом как раз устроилась группа
китайцев, они шумно галдели.
- The girl number four seven! - прокричал я по слогам.
Он наконец понял, расплылся в улыбке, поспешил к установленному перед стеклом
микрофону и что-то в него проговорил. Девица встала, спустилась по ступеням и,
приглаживая на ходу волосы, направилась к боковому выходу.
- Поначалу расизм, - продолжал Робер, стрельнув глазами в мою сторону, -
проявляется в нарастающей антипатии и обострении соперничества между мужскими
особями двух различных рас, но одновременно усиливается половое влечение к самкам
другой расы. Подлинная суть расовой борьбы, - чеканил Робер, - не в экономике и не в
культуре; тут причины грубого биологического свойства: состязание за молодые влагалища.
Я чувствовал, что сейчас его занесет в дарвинизм, но тут официант возвратился в
сопровождении номера 47 - Робер поднял глаза и внимательно на нее посмотрел.
- Хороший выбор, - угрюмо заключил он. - У нее вид отменной шлюхи.
Девушка робко улыбнулась. Я сунул руку ей под юбку и погладил ягодицы,
демонстрируя свое покровительство. Она прижалась ко мне.
- И то правда, в моем квартале белые уже не распоряжаются, - вставил Лионель, не
совсем понятно к чему.
- Вот именно! - оживился Робер. - Вы боитесь, и правильно делаете. Полагаю, в
ближайшие годы в Европе число столкновений на расовой почве возрастет, и кончится все
это гражданской войной, - он аж захлебывался. - Проблема будет решаться при помощи
автомата Калашникова.
Он залпом допил коктейль; Лионель уже поглядывал на него с опаской.
- Но мне плевать! - Робер стукнул стаканом по столу. - Я западный человек, но я могу
жить где хочу, и деньги пока еще в моих руках. Я бы вал в Сенегале, в Кении, Танзании, в
Кот-д'Ивуаре. Девицы там не такие умелые, как таиландки, не такие ласковые, но сложены
недурно и розочки у них благоухают.
Воспоминания нахлынули на него, и он на мгновение замолчал.
- What is your name? - спросил я у сорок седьмой, воспользовавшись паузой.
- I am Sin, - ответила она.
Китайцы за соседним столиком уже выбрали, что хотели, и, гогоча и хихикая,
отправились по комнатам; наступила относительная тишина.
- Негритяночки, они становятся на четыре точки и поворачиваются к вам задом, -
мечтательно продолжал Робер, - щель приоткрывается, а внутри у них все розовое... -
заключил он шепотом.
Я поднялся. Лионель посмотрел на меня с благодарностью; он был несомненно рад, что
я первый уйду с девицей, поскольку сам стеснялся. Я кивком попрощался с Робером. Горькая
усмешка скривила его жесткие черты, он глядел на сидящих в зале и сквозь них дальше, на
весь род людской, без приязни. Он раскрылся, во всяком случае возможность такую
получил; я чувствовал, что быстро его забуду. Я вдруг увидел перед собой человека
сломленного, конченого; мне показалось, что ему уже даже и не хочется заниматься
любовью. Жизнь - это медленное приближение к неподвижности, что хорошо заметно на
примере французского бульдога: юркий и неугомонный в молодости, он совершенно
апатичен в зрелом возрасте. Робер продвинулся по этому пути далеко; на эрекцию,
возможно, он еще был способен, да и то не уверен; сколько ни строй из себя умудренного
опытом, ни делай вид, что разобрался в жизни, - она все равно кончается. У нас с ним
схожая участь, его поражение - это одновременно и мое; однако я не ощущал между нами ни
малейшего душевного родства. Когда нет любви, ничто не трогает душу. Под кожей век
плывут, сливаясь, световые пятна: видения, сны. Но только не у тех, кто ждет ночи, - к ним
приходит ночь.
Я заплатил официанту две тысячи бат, и он проводил меня до дверей, ведущих на
верхние этажи. Син держала меня за руку; в течение часа или двух она будет стараться
сделать меня счастливым.
Встретить в массажном салоне девушку, которая занимается любовью с охотой,
понятно, большая редкость. Как только мы зашли в комнату, Син опустилась передо мной на
колени, стянула с меня брюки и трусы и взяла мой банан губами. Он сразу начал твердеть.
Она захватила его поглубже и языком освободила головку. Я закрыл глаза, уплывая в
неведомые дали, и чуть было не выстрелил ей в рот. Она проворно отстранилась, разделась,
не переставая улыбаться, одежду аккуратно сложила на стул. "Massage later..." - сказала она,
ложась на крова
...Закладка в соц.сетях
