Жанр: Драма
Платформа
Мишель Уэльбек
Платформа
Москва; 2002
Оригинал: Michel Houellebecq, "Ptateforme"
Перевод: Ирина Радченко
Аннотация
Мишель Уэльбек (род. 1958) - поэт, эссеист, прозаик, самый полемичный и самый
продаваемый во Франции и в Европе автор. На родине его называют культовым писателем
и "Карлом Марксом секса". Каждая его книга - бестселлер. Роман "Элементарные
частицы" (Les particules elementaires, 1998), переведенный на 26 языков мира, номинировался
на Гонкуровскую премию и удостоен "Гран-при" в области литературы и престижной
Дублинской премии. Роман "Платформа" (Ptateforme, 2001) получил приз Парижского
кинофестиваля 2002 г. "Кинороман" (Cine Roman), присуждаемый за лучшее литературное
произведение, на которое следует обратить внимание ведущим кинорежиссерам с целью
его экранизации.
Мишель Уэльбек
Платформа
Чем гнуснее жизнь человека, тем сильнее он к ней
привязывается; он делает ее формой протеста, ежеминутной
местью.
Оноре де Бальзак
Часть первая
Тропик Тай
Год назад умер мой отец. Существуют теории, будто человек становится
по-настоящему взрослым со смертью своих родителей; я в это не верю - по-настоящему
взрослым он не становится никогда. Во время похорон в голову лезли разные гадкие мысли.
Старый хрен умел устраиваться, пожил в свое удовольствие. "Ты трахал девок, дружок, -
распалял я себя, - ты засовывал моей матери между ног свою здоровенную штуку". Само
собой, я был на нервах: не каждый день хоронишь родных. Я не видел его мертвым,
отказался. К сорока годам я уже достаточно насмотрелся на покойников и теперь
предпочитаю этого избегать. Я и домашних животных потому никогда не заводил.
И не женился тоже. Возможности предоставлялись - хоть отбавляй, но я всякий раз
уклонялся. А ведь я люблю женщин. Свое холостяцкое житье воспринимаю скорее с
сожалением. Особенно на отдыхе неуютно. Когда мужчина в определенном возрасте
отдыхает один - это настораживает: невольно думается, что он эгоист, к тому же, наверное,
порочный; и возразить мне тут нечего.
С кладбища я вернулся в дом, где отец прожил последние годы. Прошла неделя, с тех
пор как обнаружили тело. В углах комнат и вдоль шкафов уже скопилась пыль; в одном
месте край окна затянулся паутиной. Время медленно вступало в свои права, а с ним
энтропия и все такое. Холодильник оказался пуст. В шкафах на кухне лежали в основном
пакетики готовых обедов для регулирования веса "Weight Watchers", коробочки
ароматизированных протеинов, калорийные палочки. Жуя печенье с магнием, я прошелся по
комнатам первого этажа. В котельной немного поупражнялся на велотренажере. В свои
семьдесят с гаком отец был куда крепче меня физически. Час интенсивной гимнастики
ежедневно, бассейн два раза в неделю. По выходным он играл в теннис и выезжал на
велосипеде со сверстниками; кое-кто из них пришел проститься с умершим. "Мы все на него
равнялись!.. - воскликнул пожилой гинеколог. - Он был на десять лет старше, а вверх по
двухкилометровому склону минуту форы нам давал". Ах, отец, сказал я себе, до чего же ты
был тщеславен! Краем глаза я видел слева другой тренажер - для накачивания пресса - и
гантели. Воображению представился старый болван в шортах, с безнадежным упорством
напруживающий мышцы; лицо морщинистое, а в остальном до крайности похоже на мое.
Отец, отец, говорил я себе, ты построил свой дом на песке. Я продолжал крутить педали, но
дышал уже тяжело, и ляжки побаливали, хотя выше первого уровня я не поднялся. Перед
глазами стояла траурная церемония: я сознавал, что произвел прекрасное впечатление. Я
узкоплеч, всегда чисто выбрит; годам к тридцати начав лысеть, стригусь с тех пор очень
коротко. Костюмы ношу обычно серые, галстуки неброские и вид имею невеселый. Итак -
безволосый, насупленный, очки в тонкой оправе, голова чуть опущена - я слушал весь
ассортимент похоронных песнопений и чувствовал себя как рыба в воде - куда
непринужденней, чем, скажем, на свадьбе. Поистине, похороны - это мое. Я перестал
крутить педали, откашлялся. На окрестные луга ложилась ночь. Рядом с бетонной
облицовкой котла бурело на полу плохо отмытое пятно. Здесь отца нашли с пробитым черепом,
в шортах и спортивной рубашке "I love New York". По заключению судмедэксперта,
смерть наступила за три дня до этого. Приписать ее несчастному случаю можно было только
с большой натяжкой: поскользнулся, скажем, в лужице мазута или не знаю чего. Впрочем,
пол был совершенно сух, а череп пробит в нескольких местах, даже мозг немного вытек - все
указывало скорее на убийство. Вечером ко мне должен был заехать капитан Шомон из
шербурской жандармерии.
Я возвратился в гостиную и включил телевизор "Sony 16/9" с диагональю экрана 82 см,
трехмерным звуком и встроенным DVD-проигрывателем. На канале TF1 шла "Зена -
королева воинов" - один из моих любимых сериалов; две мускулистые девицы в латах и
кожаных мини-юбках размахивали саблями. "Твоему царствованию, Таграта, приходит
конец! - провозглашала брюнетка. - Я Зена, воительница из Западных Степей!" Тут в дверь
постучали; я уменьшил звук.
На улице совсем стемнело. Ветер тихо раскачивал деревья, стряхивая с мокрых веток
дождевые капли. В дверях стояла девушка североафриканского типа, лет двадцати пяти.
"Меня зовут Айша, - сказала она. - Я убиралась у месье Рено два раза в неделю. Я пришла
забрать вещи".
"Что ж... - сказал я, - что ж..." И вместо приглашения войти чуть повел рукой. Она
вошла, скользнула взглядом по экрану телевизора: воительницы теперь сражались
врукопашную у самого кратера вулкана; некоторых лесбиянок подобное зрелище, наверное,
возбуждает. "Извините, что беспокою, - сказала Айша, - я на пять минут".
"Вы меня не беспокоите, - ответил я, - меня на самом деле ничего не беспокоит". Она
покачала головой, словно бы что-то поняла, и посмотрела мне в лицо: должно быть,
сравнивала с отцом и, возможно, пыталась через внешнее сходство уловить внутреннее.
Затем она развернулась и стала подниматься на второй этаж, где помещались спальни. "Не
торопитесь, - проговорил я сдавленно, - сколько нужно, столько и оставайтесь". Она не
ответила, не замедлила шаг; может быть, она меня даже и не слышала. Я опустился на диван,
обессиленный очной ставкой. Надо было предложить ей снять пальто; обычно, когда люди
входят в дом, им предлагают снять пальто. В эту минуту я ощутил, что в комнате жуткий
холод - влажный, пронизывающий, как в склепе. Включать котел я не умел, да и пробовать
не хотелось; мне следовало уехать сразу после похорон. Я нажал третью кнопку и как раз
успел к заключительному туру "Вопросов для чемпиона". Когда Надеж из Валь-Фурре
объявляла Жюльену Леперу, что собирается побороться за чемпионское звание в третий раз,
на лестнице появилась Айша с легкой дорожной сумкой через плечо. Я выключил телевизор
и шагнул к ней. "Жюльен Лепер меня поражает, - сказал я. - Даже когда ему ничего не
известно о городе или поселке, откуда кандидат родом, он исхитряется сказать несколько
слов о департаменте, о районе, климат хотя бы приблизительно описать, природу. А главное,
он знает жизнь: кандидаты для него обычные люди со своими трудностями и радостями. Они
ему по-человечески близки. Он умеет разговорить любого без исключения, и тот расскажет
вам о своей профессии, семье, о своих пристрастиях - словом, обо всем, что составляет его
жизнь. Кандидаты у него, как правило, либо поют в хоре, либо играют в духовом оркестре,
участвуют в организации праздников, занимаются разными благотворительными делами. В
зале часто сидят их дети. Создается впечатление, что люди счастливы, и оттого сам чувствуешь
себя счастливее и лучше. Вы не согласны?"
Она посмотрела на меня без тени улыбки; волосы у нее были забраны в пучок, лицо
почти не накрашено, одета скорее строго - серьезная девушка. Она постояла в
нерешительности, потом сказала тихим, хрипловатым от робости голосом: "Я очень любила
вашего отца". Я не нашелся, что ответить: ее слова показались мне странными, но, вполне
вероятно, искренними. Старик многое мог бы рассказать: он путешествовал, бывал в
Колумбии, Кении или где-то там еще; носорогов в бинокль видел. При встречах он только
иронизировал, что я, дескать, выбрал чиновничье благополучие. "Тепленькое местечко", -
приговаривал он, не скрывая презрения; с родственниками всегда сложно. "Я учусь на
медсестру, - продолжила Айша, - но, поскольку я ушла от родителей, мне приходится
подрабатывать уборкой". Я ломал голову в поисках подобающего ответа: может, следовало
ее спросить, сколько стоит жилье в Шербуре? В итоге я предпочел сказать "Н-да..." тоном
человека, знающего жизнь. Похоже, ее это удовлетворило, и она направилась к двери. Я
приник к стеклу и увидел, как ее "фольксваген-поло" разворачивается на глинистой дороге.
На третьем канале шел телефильм из сельской жизни - надо думать, девятнадцатого века - с
Чеки Карьо в роли батрака. Дочь хозяина - хозяина играл Жан-Пьер Марьель - в перерывах
между занятиями фортепьяно позволяла себе некоторые вольности в общении с
обольстительным поденщиком. Встречались они в хлеву; я уже погружался в сон, когда Чеки
Карьо деловито сорвал с нее трусики из органзы. В последнем кадре, который я увидел,
камера скользнула на сбившихся в кучку свиней.
Проснулся я от холода и боли; как видно, я лежал в неудобной позе и теперь не мог
повернуть шею. Поднимаясь, я закашлялся: в ледяном воздухе дыхание превращалось в
сгустки пара. К моему удивлению, по телевизору шла "Ловись, рыбка" - передача первого
канала; стало быть, я просыпался или, по крайней мере, сознание мое прояснялось
настолько, что я смог переключить программу - этого я напрочь не помнил. В передаче
говорилось о сомах, гигантских рыбах без чешуи, которые из-за потепления климата все
чаще встречаются в наших реках; особенно им нравится селиться вблизи атомных
электростанций. Репортаж усиленно развеивал расхожие мифы: взрослые сомы и в самом
деле достигают трех, а то и четырех метров в длину, в Дроме якобы даже замечены особи,
превышающие пять метров, - это все вполне правдоподобно. А вот хищными их считают
совершенно ошибочно, и на купальщиков они никогда не нападали. Между тем
укоренившиеся в народе предрассудки распространяются и на любителей сомовьего лова;
обширное племя рыбаков с предубеждением относится к их малочисленному братству.
Ловцы сомов болезненно воспринимают предвзятость и надеются, что эта передача изменит
представление о них. Да, конечно, с точки зрения гастрономической похвастаться им нечем:
мясо сома ни в каком виде не пригодно в пищу. Но зато какая великолепная рыбалка:
сравнимая в некотором роде с ловлей щуки, она развивает в вас интеллектуальные и
спортивные качества одновременно и потому заслуживает большего числа поклонников. Я
прошелся по комнате, но нисколько не согрелся - о том, чтобы лечь в постель отца, не могло
быть и речи. В конце концов я сходил на второй этаж за подушками и одеялами и, как мог,
устроился на диванчике. На титрах к "Правде о сомах" я выключил телевизор. Стояла
глубокая непроглядная ночь и такая же глубокая тишина.
Все когда-нибудь кончается, и ночь тоже. Из оцепенения, в котором я пребывал
подобно ящерице, меня вывел четкий звонкий голос капитана Шомона. Он извинялся, что не
успел зайти накануне. Я предложил ему выпить кофе. Пока грелась вода, он раскрыл на
кухонном столе портативный компьютер и подключил принтер. Таким образом, мои показания
он сможет сразу распечатать и дать мне на подпись; я одобрительно крякнул.
Жандармерия в наши дни перегружена административными хлопотами, и ей, увы, не хватает
времени на исполнение своих первейших обязанностей - на уголовные расследования; такое
впечатление я вынес из соответствующих телепередач. Он согласился, и даже с жаром.
Одним словом, допрос начался в обстановке взаимопонимания и доверия. Радостно
чирикнули включившиеся "Windows".
Смерть наступила 14 ноября, поздно вечером или ночью. В тот день я был на работе,
15-го тоже. Разумеется, я мог сесть в машину, приехать сюда, убить отца и в ту же ночь
вернуться. Что я делал вечером и ночью 14 ноября? Ничего, насколько я помню; ничего
примечательного. Во всяком случае, мне ничего не запомнилось, а ведь и недели не прошло.
У меня не было постоянной сексуальной партнерши, не было закадычных друзей - оттого и
вспомнить нечего. День прошел, и ладно. Я сокрушенно взглянул на капитана Шомона: мне
хотелось ему помочь, подсказать хотя бы направление поисков. "Сейчас посмотрю в
записной книжке", - засуетился я. Я не ожидал в ней что-нибудь увидеть, но, как ни странно,
обнаружил записанный на 14-е число номер мобильного телефона, а под ним имя: "Корали".
Какая еще Корали? Всякая ерунда понаписана.
- Голова совсем дырявая, - констатировал я, виновато улыбаясь. - Не знаю, может, я
был на каком-нибудь вернисаже.
- На вернисаже? - Он терпеливо ждал, занеся пальцы над клавиатурой.
- Да, я работаю в Министерстве культуры. Готовлю документацию по финансированию
выставок, иногда концертов.
- Концертов?
- Концертов... современного танца... - Я был близок к отчаянию, сгорал со стыда.
- Короче, работаете на культурном поприще.
- Ну да... Можно сказать и так.
Он смотрел на меня серьезно и доброжелательно. О существовании некоего
культурного сектора он представление, пусть смутное, но имел. По роду занятий Шомон
встречался с самыми разными людьми, и ничто в жизни общества не осталось ему совсем уж
чуждым. Жандармы, они в известном смысле гуманисты.
Дальше беседа потекла по накатанному руслу; мне доводилось видеть нечто подобное
по телевизору, и я чувствовал себя подготовленным к диалогу. У вашего отца были враги?
Насколько мне известно, нет; о друзьях, по правде говоря, мне тоже ничего не известно. Что
касается врагов, отец не такая значительная фигура, чтобы их иметь. Кому выгодна его
смерть? Разве что мне. Когда я приезжал к нему в последний раз? Вероятно, в августе. В
августе в министерстве делать особенно нечего, но коллеги вынуждены идти в отпуск из-за
детей. Я же остаюсь на работе, наедине с компьютером, а числа 15-го прибавляю
денек-другой к выходным и в это время навещаю отца. Хорошие ли у нас были отношения?
Что сказать? И да и нет. Скорее нет, но я ездил к нему раз или два в год - это уже неплохо.
Он кивнул. Судя по всему, дача показаний подходила к концу, а мне хотелось сказать
еще что-нибудь. Я испытывал к капитану необъяснимую, безотчетную симпатию. Но он уже
заправил бумагу в принтер. "Отец много занимался спортом!" - выпалил я. Капитан
взглянул на меня выжидающе. "Нет, ничего, - пробормотал я, разводя руками, - я только
хотел сказать, что он занимался спортом". Капитан Шомон досадливо отмахнулся и запустил
печать.
Подписав показания, я проводил его до дверей. "Понимаю, что разочаровал вас как
свидетель", - сказал я ему. "Свидетели всегда разочаровывают", - ответил он. Некоторое
время я обдумывал этот афоризм. Перед нами лежали бесконечно унылые поля. Усаживаясь
в свой "Пежо 305", капитан Шомон пообещал сообщать о ходе расследования. В случае
смерти прямых родственников по восходящей линии государственным служащим
предоставляется трехдневный отпуск. Я вполне мог возвращаться не спеша, закупить
здешних камамберов, но ничего такого делать не стал и выехал сразу на парижскую
автостраду.
Оставшийся свободный день я ходил по турагентствам. Туристические каталоги
нравились мне своей абстрактностью и умением сводить все на свете к череде счастливых
мгновений и соответствующих расценок; система звездочек, обозначавших степень счастья,
на которую вы вправе рассчитывать в том или ином месте, представлялась мне подлинной
находкой. Сам я не был счастлив, но счастье ценил высоко и все еще мечтал о нем.
Английский экономист Маршалл представляет покупателя рациональным индивидом,
стремящимся максимально удовлетворить свои потребности исходя из финансовых
возможностей; Веблен анализирует воздействие социальной среды на процесс приобретения
(в зависимости от того, желает ли индивид с этой средой идентифицироваться или, напротив,
от нее отмежеваться). Коупленд же при определении покупательной способности учитывает
категорию продукта или услуги (текущая покупка, запланированная покупка, целевая
покупка); а вот из модели Бодрийяра-Беккера следует, что потребление само по себе есть
производство знаков. В глубине души я чувствовал, что модель Маршалла мне ближе.
Вернувшись на работу, я заявил Мари Жанне, что нуждаюсь в отпуске. Мари Жанна -
это моя коллега, мы вместе готовим документацию к выставкам, вкалываем на благо
современной культуры. Ей тридцать пять лет, у нее гладкие светлые волосы и
бледно-голубые глаза; о ее личной жизни мне ничего не известно. На служебной лестнице
она стоит чуть выше меня, но предпочитает этого не показывать и всячески подчеркивает,
что в своем отделе мы работаем сообща. Если нам случается принимать по-настоящему
важную персону - представителя Управления изобразительных искусств или члена кабинета
министров, - она никогда не забывает упомянуть, что у нас единый коллектив. "А вот и самый
главный человек в нашем отделе! - произносит она, заходя ко мне в кабинет. - Он
жонглирует цифрами и сметами... Без него я как без рук". И смеется; важные посетители
тоже смеются, по крайней мере, счастливо улыбаются. Улыбаюсь и я - уж как умею.
Пытаюсь вообразить себя жонглером; но на самом деле тут достаточно владеть простыми
арифметическими действиями. Хотя Мари Жанна в буквальном смысле не делает ничего, ее
работа сложнее моей: ей необходимо всегда быть в курсе новейших течений, движений,
тенденций; взвалив на свои плечи тяжкое бремя ответственности за культурный процесс, она
ежеминутно рискует, что ее заподозрят в косности или даже обскурантизме; ограждая себя
от подобной напасти, она тем самым оберегает и вверенный ей участок. Поэтому она
постоянно поддерживает контакты с художниками, галерейщиками и редакторами журналов,
о которых я понятия не имею; телефонные разговоры с ними наполняют ее радостью, ведь
современное искусство она любит искренне. Сам я тоже ничего против него не имею: я не из
тех, кто ставит ремесло превыше всего и жаждет возврата к традиционной живописи; я веду
себя сдержанно, как и подобает человеку, чья профессия - управленческий учет. Вопросы
эстетики и политики - это не для меня; не моя забота вырабатывать и утверждать новые
концепции, новое отношение к миру; я завязал с этим еще в ту пору, когда спина моя только
начинала горбиться, а лицо грустнеть. Я насмотрелся выставок, вернисажей и выдающихся
перформансов и пришел к окончательному заключению: искусство не может изменить
жизнь. Мою уж точно нет.
Мари Жанна знала, что у меня горе; она встретила меня сочувственно, даже руку на
плечо положила. Мою просьбу об отпуске сочла естественной. "Тебе необходимо подвести
итоги, Мишель, - рассудила она, - заглянуть в себя". Я попытался представить себе, как я
буду это делать, и подумал, что она, скорее всего, права. "Проект бюджета докончит Сесилия,
- продолжила она, - я с ней поговорю". О чем это она и какая такая Сесилия? Я
огляделся по сторонам, увидел эскиз афиши и вспомнил. Сесилия была толстая рыжая
девица, беспрестанно поедавшая шоколад "Кэдбери" и работавшая у нас всего месяца два -
то ли по временному соглашению, то ли вообще по программе трудоустройства
безработных, короче - мелкая сошка. А известие о смерти отца, действительно, застало меня
за подготовкой бюджета выставки "Руки вверх, проказники!", которая должна была
открыться в январе в Бур-ла-Рен. Речь шла о заснятых при помощи телеобъектива зверствах
полицейских в департаменте Ивелин; однако зрителям предлагались не просто
фотодокументы, а некая пространственная, так сказать, театрализованная композиция, к тому
же полная намеков на различные эпизоды сериала "Полиция Лос-Анджелеса". Обычному
в таких случаях социальному обличению автор предпочел пародию. Словом, любопытный
замысел, притом не слишком дорогой и не слишком сложный; даже такая бестолочь, как
Сесилия, вполне могла справиться с проектом бюджета.
Обычно после работы я отправлялся на пип-шоу. Это обходилось мне в пятьдесят
франков, иногда в шестьдесят, если срабатывало не сразу. Вид курчавых лобков в движении
хорошо прочищает мозги. Противоречивые тенденции в современном видеоискусстве,
бережное отношение к культурной традиции и поощрение новаторства... - все это мигом
улетучивалось из головы под воздействием примитивной магии колыхающихся передков, и я
спокойненько опорожнял свои яички. Сесилия же в это время лопала шоколадные пирожные
в ближайшей к министерству кондитерской; мотивировки у нас были весьма схожие.
Отдельный кабинет за пятьсот франков я брал редко, только в тех случаях, когда мой
дружок совсем сникал, когда я ощущал его капризным, никчемным придатком, вдобавок
пахнущим сыром; в такие дни мне требовалось, чтобы девушка взяла его в руки,
повосхищалась, пусть неискренне, его мощью и богатством семени. Так или иначе, я возвращался
домой не позднее половины восьмого. Перво-наперво смотрел "Вопросы для
чемпиона", автоматически записывавшиеся на видео, затем переходил к новостям. Ситуация
с коровьим бешенством меня мало беспокоила - питался я в основном пюре "Муслин" с
сыром. Вечерние программы шли своим чередом. Когда имеешь сто двадцать восемь каналов,
скучать не приходится. Заканчивал я часам к двум турецкой музыкальной комедией.
Несколько дней я прожил относительно спокойно, а потом мне снова позвонил капитан
Шомон. Оказалось, дела продвинулись, и предполагаемый убийца найден; собственно, уже и
не предполагаемый: он сознался. Через два дня они намеревались провести следственный
эксперимент. Желаю ли я на нем присутствовать? Да, разумеется, ответил я.
Мари Жанна одобрила мое мужественное решение, сказала что-то об испытании
трауром и загадке наследственных связей; она произносила подобающие случаю слова, запас
которых невелик, но это и не важно: я чувствовал в них искреннюю теплоту, что было
удивительно, но приятно. До чего же все-таки женщины любвеобильны, думал я, садясь в
поезд на Шербур, они даже на службе стремятся установить сердечные отношения, им
трудно существовать в мире, лишенном эмоций, они в нем чахнут. В этом их слабость и
причина многих неприятностей, недаром психологические странички "Мари-Клер"
постоянно твердят об одном и том же: необходимо четко разграничивать работу и эмоции;
только женщинам это плохо удается, о чем с не меньшим постоянством свидетельствуют
документальные страницы того же журнала. Когда миновали Руан, я стал перебирать в уме
подробности дела. Великое открытие капитана Шомона заключалось в том, что Айша имела
"интимные отношения" с моим отцом. Как часто и насколько интимные? Этого он не знал,
но для дальнейшего расследования оно и не понадобилось. Один из братьев Айши признался
вскоре, что пришел к отцу и "потребовал объяснений", но разговор принял дурной оборот;
потом он ушел, а старик остался лежать на бетонном полу котельной "как неживой".
Следственным экспериментом руководил суровый сухонький человечек во фланелевых
брюках и темном поло, с лица которого не сходила саркастическая усмешка; но капитан
Шомон сразу отобрал у него бразды правления. Живой, подвижный, он встречал участников,
находил приветливое слово для каждого, разводил всех по местам; он прямо-таки лучился
счастьем. Подумать только, первое же дело об убийстве он раскрыл менее чем за неделю; в
этой жуткой и банальной истории он оказался единственным героем. Айша сидела на стуле
сникшая, удрученная, с черным платком на голове; она едва взглянула на меня, когда я
вошел; на брата не смотрела вовсе. Тот сидел между двух жандармов, уперев взгляд в пол.
Безмозглое животное - я не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. Он поднял голову,
встретился со мной взглядом и наверняка понял, кто я. Надо думать, его предупредили о
моем приезде: по его примитивному разумению, мне надлежало ему отомстить, отплатить за
кровь отца. Между нами установилась особого рода связь; сознавая это, я смотрел ему в
лицо, не отводя глаз; я медленно проникался ненавистью, и от этого приятного и сильного
чувства мне становилось легче дышать. Будь я вооружен, я бы его прикончил не раздумывая.
Убийство подобной гадины не просто не казалось мне преступлением, но представлялось
поступком положительным, благотворным. Жандарм начертил мелом какие-то отметки на
полу, и эксперимент начался. По словам обвиняемого, все произошло очень просто: во время
разговора он погорячился и резко толкнул отца; тот упал навзничь и раскроил себе череп об
пол; сам же он испугался и убежал.
Разумеется, он лгал, и капитан Шомон без труда вывел его на чистую воду. Осмотр
черепа убедительно доказывал, что жертва подверглась избиению; судя по характеру
ушибов, отца били ногами. Его возили лицом по полу так, что один глаз почти вылез из
орбиты. "Не помню, - сказал обвиняемый, - я был не в себе". Глядя на его жилистые руки и
тупое злобное лицо, всякий охотно в это верил; он действовал непредумышленно, а когда
отец ударился головой об пол, впал в бешенство от вида крови. Простая и убедительная
система защиты: он выкрутится на суде, получит несколько лет условно, не более того.
Капитан Шомон, удовлетворенный результатами своей деятельности, готовился подвести
итоги. Я поднялся со стула, подошел к окну. Вечерело, брели на ночлег овцы. Они тоже
тупые, может, еще тупее, чем брат Айши, но в генах у них агрессивная реакция не
запрограммирована. В свой последний вечер они заблеют от страха, у них учащенно забьется
сердце, ноги отчаянно задергаются; потом грянет выстрел, жизнь улетучится, а тело превратится
в мясо. Мы пожали друг другу руки и расстались; капитан Шомон поблагодарил меня
за то, что я приехал.
На другой день я встретился с Айшой: агент по недвижимости посоветовал мне
произвести в доме полную уборку, прежде чем его придут смотреть первые покупатели. Я
передал ей ключи, затем она отвезла меня в Шербур - на в
...Закладка в соц.сетях
