Жанр: Драма
Древо человеческое
...ла, подставив солнцу свою нежную кожу, чего в
обычное время ни за что бы не сделала, и сломала ноготь о каменную балюстраду.
Тем временем Дора Армстронг, отчаявшись хоть на кого-нибудь повлиять,
отправилась распорядиться насчет лошадей, которые должны отвезти ее в Бенгели, к
поезду. Ей хотелось как можно скорей удрать отсюда и не думать ни о каких
пожарах. Но младшей сестре, несмотря на страх, хотелось увидеть, что будет
дальше. Она была добрее и более впечатлительна. Однажды она сделала перевязку
человеку, который поранил себя топором. Она даже на время влюбилась в этого
человека. Она постоянно влюблялась и никогда не знала, что ей делать, пока время
или родители не решали за нее эту проблему.
Двух молодых женщин на террасе, абсолютно равнодушных друг к другу и лишь
соблюдавших правила этикета, сблизила сейчас нерешительность и та
завороженность, с какой обе они воспринимали события. Они стали рядом. Они
взялись бы за руки, если б это не выглядело так глупо.
- Ну и ну! - воскликнула Мэйбл, когда вдали рухнули деревья и огонь взвился еще
выше.
- Ах, несчастные люди и их детишки! - воскликнула жена мясника, появляясь в
верхнем окне с ларцом для драгоценностей в руках.
Она была женщина мягкосердечная и довольно бестолковая, вроде своей младшей
дочери. Миссис Армстронг готова была просить прощения за свое богатство и охотно
занималась благотворительными делами, нисколько не понимая, что причиной нищеты
была она сама. У нее был слишком вялый мозг. Она и говорила вяло, деланным
голосом, и так складывала губы, что, казалось, изо рта у нее сейчас выпадет
яичко. После нескольких лет упорной долбежки она умела разобрать несколько слов
по-французски - по-печатному, разумеется, - после чего удовлетворенно отдыхала
от напряжения. Она имела привычку поднимать ступню и рассказывать опешившим
гостям про шишку у большого пальца, от которой, как видно, никто не сможет ее
избавить.
Все это было до того, как огонь, еще далекий, выжег несколько слоев благодушия и
медлительности и обнажил сущность миссис Армстронг. А в это утро она бродила по
дому, полному чужим фамильным фарфором и стеклом, и вдруг поняла, что слуги уже
много лет смеются над нею. Она переставляла с места на место бесценный бокал
богемского стекла, пока не уронила его. Но это показалось ей сущим пустяком.
Жена мясника была уже так расстроена, что огорчаться из-за бокала не было сил.
Так они ждали огонь, и ждали уже много лет своей жизни. И ночей. Ночью на
горизонте пылали тучи. И было нестерпимое тиканье часов, и сверчки, и сердце,
окутанное влажной пеленой.
Пониже Дьюрилгея мужчины, прорубившие в зарослях брешь, ждали огонь утром. То,
что он придет, казалось неизбежностью. В затишье между порывами горячего ветра в
лесу потрескивали стволы ветвистых деревьев. Потом, около одиннадцати, когда
двое дежурных задремали в жиденькой тени, а остальные в непрерывном потоке
анекдотов почти забыли, зачем они здесь находятся, воздух внезапно сгустился и
стал как расплавленное стекло.
- Подходит, - сказал кто-то.
Все, кто сидел или лежал, вскочили на ноги. Те, кто были без рубашек, хвастливо
играли мускулами или растирали волосы на груди, чтобы пробудить силу. Но почти
все сплевывали на землю, выдавая этим тайное смятение, и горячая серая земля
поглощала плевки без следа.
А старый мистер Пибоди все так же сидел на камне, кутаясь, несмотря на жару, в
свое ветхое пальто, сильно напоминавшее надетую изнанкой вверх конскую попону.
Он, казалось, был безучастен ко всему, что могло сейчас произойти. Быть может,
это от старости. Ведь он и в самом деле был очень стар. Остатки его плоти
покрывала почти прозрачная сморщенная кожа. Растопыренные пальцы, как спички,
лежали на его шишковатых коленях. В случае беды пользы от него никакой, он будет
даже обузой, но сейчас людям было легче оттого, что он здесь. Он утешал их уже
тем, что до сих пор жив.
Но вот он начал быстро, как ящерица, водить языком по сухим губам, очевидно
готовясь к пророчеству.
А мужчины, ждавшие огонь, переминались с ноги на ногу, похлестывали по земле
срезанными ветвями, которыми собирались колотить пламя, или привязывали мешки с
витками проволоки к концам крепких жердей, и пока шли эти приготовления, старый
мистер Пибоди заговорил.
- Перемена будет, - произнес он, пробуя на язык сухой воздух.
- Перемена? - переспросил кто-то. - Ну да, мы здорово переменимся, когда огонь
будет лизать нам зады. Запрыгаем, как обезьяны. Поскачем на гору и перемахнем
ее. И дым от нас повалит.
- Да нет, ветер переменится. Сейчас повернет, - слабым голосом сказал мистер
Пибоди и вздрогнул, словно кто-то прошел по его могиле или обещанный им холодный
ветер уже забрался в его морщины.
Но остальные обливались потом в этом расплавленном утре. А лес начал
растворяться в блуждающих завитках серого дыма, они раздваивались, вились между
листьев и веток, словно высвобожденные души этих листьев и веток. Люди стали
чувствовать запах дыма и вглядываться в сумбурную даль - не видно ли первого
пламени. И каждый, готовясь к решающей борьбе, к схватке с огнем, сознавал
ничтожность своих сил.
Потом из зарослей выскочила визжащая лиса, ее огненно-рыжий мех пылал еще ярче.
Значит, пришел огонь.
И внезапно, точно несколько раз хлопнули пустым мешком, лес стал взрываться
клубами желтого дыма. Защипало глаза, и все вокруг начало куриться дымом, и
потрескивать, и грохотать, и ломаться, и рушиться. Огонь забегал по подлеску и,
взмывая все выше, охватывал деревья. Слышалось шипенье древесного сока. Вниз,
туда, где корчились в агонии ветки, канула сверху птица, вся в огне, от клюва до
хвоста. В хаосе пламени и дыма мелькали безжалостно далекие голубые просветы
неба. Огненные флаги развевались уже на самых высоких ветвях, и победа огня
казалась неотвратимой.
Но когда пожар достиг естественной прогалины на склоне холма и полосы, которую
на всякий случай вырубили люди, произошло то, что предсказал мистер Пибоди.
Люди, выбежавшие навстречу огню с ветками и мешками и набросившиеся на первых
горящих ящериц, которые извивались на голой земле, - эти люди, убивая живых
тварюшек только ради того, чтобы что-то делать, пусть даже самое нелепое, начали
ощущать какую-то перемену, какое-то слабое дуновение на спине. Поначалу они не
обратили на это внимания. Слишком легок был этот холодок. Но пока люди били по
огню, обжигая руки и грудь, южный ветер набирал силу, и наконец его прохладная
мощь стала чувствоваться даже на кромках огня. Огонь и ветер, смешавшись вместе,
колыхались среди раскаленных скал. И мужчины поняли, что старались не зря. К ним
даже вернулась способность смеяться.
- Я же говорил, - проскрипел старый мистер Пибоди, но его уже никто не слушал -
каждый знал, что в этой победе есть и его заслуга.
Люди вдыхали ветер, отогнавший огонь. Каждый из них совершил чудо и ликовал.
Каждый расправил плечи, ощущая новый прилив сил, - огонь загнан в тупик если не
благодаря ему, то на его глазах, так что теперь ему будет что рассказывать до
конца жизни.
Ко второй половине дня огонь, по-видимому, иссяк. Повернув в каменистую лощину и
задержав на время натиск ветра, он был вынужден податься назад, на голую,
выжженную им землю, и там испустил дух, став жертвой своей же победы. Ветер
несся над почерневшей, дымящейся землей, с маниакальной злостью стараясь оживить
последние редкие языки огня, но для них уже не было пищи. Исступление прошло, и
теперь не хотелось думать о том, что творилось на тех дымящихся милях, или
гадать, может ли что-то живое возникнуть из этого пепла.
Но как бы то ни было, борцы с огнем после такой схватки, когда дым пронизывал их
насквозь, опять собрались в кружок. Теперь они утирали пот с лица, и смеялись, и
убеждали друг друга, что все это сущие пустяки. Только Стэн Паркер не раскрывал
рта и, натягивая рубаху, старался как можно дольше не высовывать из ворота
голову, чтобы его не заставили делиться впечатлениями. А мистер Пибоди весь
съежился в своей ветхой оболочке от тяжести лет, от точности своего предсказания
и от сознания, что он больше не нужен.
Мужчины балагурили, радуясь содружеству, радуясь облегчению - гора с плеч! - и
вдруг увидели трех-четырех ребят, которые бежали по гребню холма, словно
разыскивая их. И разыскивали, очевидно, с какой-то целью, судя по тому, что они
без передышки повернули к людям; ветер поднимал дыбом их волосы, а они бежали
изо всех сил и, подбежав так близко, что видны были все веснушки на лицах и
шрамы на коленках, остановились как вкопанные.
Ребра их так и ходили под рубашками, но дети, даже не отдышавшись, стали
наперебой выкладывать принесенные ими вести. Пожары, говорили они, начались к
западу от Глэстонбери, нынче утром начались, Билли Скривнер увидел один, потом
их стало два, а потом уже несколько, они соединились вместе, и все стало гореть,
люди испугались ветра, а ветер как раз дул в ту сторону, и несколько ферм между
Дьюрилгеем и Бенгели уже сгорело.
Дети умолкли, слышалось только их прерывистое дыхание, они смотрели на мужчин и
ждали, что они как-то помогут.
Конечно, они помогут. Только на мгновение опять напряглись их лица, и людям
захотелось, чтобы все это оказалось неправдой. Но на этом почерневшем склоне
холма, под взглядами детских глаз, которым свойственно видеть правду, каждый
мужчина вспомнил свой дом из кирпича, дерева, железа или луба, дом, который до
сих пор он считал несокрушимым, вспомнил весь накопленный скарб, без которого он
был бы уже не он. И растерев щепотку табака или схватив что-то пожевать на
дорогу, они оседлали или запрягли в повозки своих опаленных лошадей и сразу же
двинулись домой.
Казалось, вся местность к западу от Дьюрилгея, через который дорога от Бенгели
шла в гору, охвачена пожаром. И упрямый ветер, судя по всему не собиравшийся
спадать к ночи, поддерживал огонь, присмиревший, менее яростный и порывистый, но
более стойкий, чем тот, что уничтожил Острова. Мужчины, подъезжавшие к своим
домам и к новому пожару, стали чувствовать, как ломит у них все тело и жжет
глаза, и огрызались на жен, выбежавших за ворота сообщить им то, что мужья и без
них уже знали. Соскочив с лошадей, они заковыляли так, будто ноги у них были
колесом, они чувствовали тяжкий груз ответственности, от которой никуда не уйти.
Скот, взбудораженный огнем и беготней, вскидывая задние ноги, помчался смотреть
на мужчин. Старые псы, давно уже не выходившие со двора, подползали под изгороди
и в промежутках между хриплым лаем скалили зубы в улыбке. Суетились дети,
стараясь обратить на себя внимание. Но мужчины стали нервничать от того, что их
встретили с такой радостью и надеждой. Больше всего им хотелось куда-нибудь
уползти и найти прибежище в сне.
Управившись с мясом, что поставили перед ними жены, распарив глотки чаем и
разок-другой отрыгнув, они заспорили, куда теперь податься, так как вдохновение
старого мистера Пибоди, видимо, иссякло, а может, он обиделся. Во всяком случае,
он исчез. Несколько человек сели на лошадей и поехали в Дьюрилгей, чтобы по
крайней мере быть в центре, пусть даже этот центр состоял из указательного
столба, почтовой конторы и лавки. Зато для почтмейстерши это был праздник. В
предзакатном свете она казалась еще желтее. Она выходила на пыльную дорогу,
свертывая в трубку свои бумажные нарукавники, и сообщала все, что слышала от
прохожих. Она сейчас стала важной персоной.
А защитники пока что сбивались в кучки, или просто слонялись, а те, кто жил в
отдаленных местностях, старались разыскать соседей, чтоб было к кому
прилепиться. В тающем вечернем свете еще не различались признаки огня. Гарь
летела в воздухе и оседала на пересохшую траву.
Затем появился и огонь. Стало очевидно, что он движется вверх по склонам холмов
к Глэстонбери. Его оживил ветер. Внизу из долин, словно из черных пастей, весело
взвивались и лизали холмы языки пламени. Сгущались сумерки, и в темном
мелколесье вспыхивали золотые узоры.
За белевшими ветвями деревьев взошла бледная кривобокая и словно виноватая луна.
И тут люди - и те, кто уже воевал с огнем, и все остальные, даже дети, -
бросились в Глэстонбери, будто на праздничный фейерверк. Многие из женщин
побежали в шлепанцах, так было удобнее, да и до Глэстонбери рукой подать. Но у
мужчин, которые сегодня уже глядели в бездны огня и видели такое, что не приведи
бог, были ввалившиеся глаза и сосредоточенные лица. И хотя расстояние было
невелико, большинство мужчин не оставило своих лошадей - сидя в седле, они по
крайней мере возвышались над землей. Звяканье удил, бряцанье стремян, тяжелое
дыханье и голоса заполнили сумерки. Мистер Армстронг обрадовался, увидев, какое
множество людей движется по полям и подымается вверх по дорогам, но и
забеспокоился, что всех придется вознаграждать, если они потушат пожар.
В большом доме горели несколько ламп: там еще никто не мог поверить в реальность
беды, - кто-нибудь да придумает какой-то выход. Все же, несмотря на эту
уверенность, почти все обитатели вышли из дома. То ли мотыльки, то ли наколки
горничных мелькали меж деревьев, частый смешок вырывался из пышной груди, когда
душа судомойки старалась вырваться из форменного платья куда-то в темноту,
навстречу своей судьбе. Судомойке нечего было терять, кроме жестяной коробки,
так что она прошла больше половины пути до огня. Впервые в жизни она ощупывала
своими грубыми руками стволы деревьев, особенно те, что сочились смолой. Вскоре
она сбилась с пути, но по-прежнему оглашала лес протяжным, гогочущим смехом
каждый раз, когда натыкалась на стволы и даже когда она нырнула в какой-то
колючий куст и обхватила его, задыхаясь, захлебываясь листьями и прижимаясь к
нему изо всех сил.
Внизу, в лощине, на которую в безмятежную пору из Глэстонбери открывался
прекрасный вид, мужчины готовились сражаться с огнем, вернее, спускались туда
жиденькими вереницами, надеясь, что придумают план действий, пока доберутся до
низа. Темнота почти всех лишила способности мыслить и даже действовать. Уже не
стало того душевного подъема, который совершает чудеса. Их безжалостно
притягивал к себе огонь, который взбегал по деревьям, и падал с веток, и шарами
катился среди сухих папоротников, все тот же самый оборотень, многоликий
огонь, - он рассыпался искрами, дробился и сливался в сплошное пламя, но чем бы
он ни оборачивался и как бы ни ухищрялся, он всегда сжигал. Перед таким
сокрушительным напором у бойцов почти не оставалось шансов на победу. Это было
видно по их осунувшимся лицам, пустым от изнеможения и наполнявшимся суеверным
ужасом каждый раз, когда пламя подступало ближе. Некоторые принимались хлестать
его отломанными ветками, но делали это так, словно потеряли заводной ключ от
механизма, управляющего руками и ногами. Действиям мешало неверие в успех.
Однако наверху, в доме, всем стало спокойнее, когда мужчины, почти все такие
большие и сильные, ушли в долину. Мэйбл Армстронг, нынче вечером уничтожившая
свой дневник, вспомнила морского офицера, в которого была влюблена во время
путешествия на пароходе. Ее и увлекал и пугал хаос, воцарившийся здесь в этот
вечер, - какое-то простонародье топталось на лужайках у дома, она проходила
сквозь толпы зрителей и держалась с ними очень мило. Впрочем, особой
благодарности не замечалось - зрелище разыгрывалось столько же для них, сколько
и для хозяев дома. Уже какие-то женщины удобно расположились в садовых креслах.
Дети сгрудились на хрусткой траве лужаек и там же засыпали или глазели на дом
так, будто от него можно отломить кусочек и пососать. Мэйбл Армстронг, чьи
пустенькие голубые глазки казались в темноте глубже, стало совестно за гобелен,
на котором охотники бесконечно трубили в рог и стояли дамы в фижмах, державшие в
ручках веера, флакончики с духами и прочие изящные вещички, существующие на
свете без всяких на то причин. Мэйбл Армстронг повернулась спиной к освещенному
окну, стало быть лицом к огню, иного выбора не было. Огонь уже бушевал вовсю, и
на его фоне черные точечные фигурки с обугленными ветками в руках казались сущей
нелепостью. Мэйбл Армстронг, совсем одинокой в этой толпе, захотелось кого-то
целовать. Взять бы возлюбленного за голову и выпить его дыхание все до капли. Но
как раз в это время она никого не любила, хотя и была помолвлена с титулованным
англичанином, ныне отсутствующим.
Как далеко продвинулся огонь, видно было по размерам черных человеческих фигур,
они становились все крупнее и все отчетливее вырисовывались на фоне пламени.
Теперь можно было подробно разглядеть их сосредоточенные движения, только никто
не мог понять, почему они то и дело останавливаются.
А причина была в том, что огонь не только изнурял сражавшихся, но и
гипнотизировал. Они зачарованно смотрели в огонь, в зияющие золотые пещеры,
длинно уходящие в глубь леса-скелета. Многих уже охватила такая апатия и
опустошенность, что они готовы были войти туда, добавить ко всему прочему еще и
свои костяки. Мало кто устоял против колдовской силы огня. Не они его одолевали,
а он их.
И люди все время отступали, и казалось, будто они раскидывают руки, чтобы
принять огонь в себя, но вдруг Стэн Паркер, работавший на левом краю, глянул в
сторону, где его никто не прикрывал, и крикнул: "Эй! Он идет вверх от Бочарной
речки!"
Черные, точно из тонких штрихов, фигурки захваченных врасплох людей обернулись
влево - и вправду, снизу шла вторая лавина огня. Она приближалась - иначе и быть
не могло при таком ветре, - и стало ясно, что люди оказались в маленькой впадине
под самым Глэстонбери, как в мешке, что они окружены огнем и изжарятся в тех
позах, в каких их покинет корчащееся сознание.
И само собой, они стали карабкаться наверх, и вот они уже стояли на садовых
лужайках, все в дыму, принесенном с собой, и со всех сторон на них сыпались
вопросы. Никто из них не мог отвечать на эти вопросы, да и никто не требовал
ответов, но, расспрашивая, люди чувствовали себя соучастниками этой борьбы.
Пламя подкатывало все ближе. Наблюдающие начали рассеиваться в стороны, еще
немного - и все потянутся к своим домам спасать перины.
По гравию подъездной аллеи добровольцы подтащили катушку с намотанным шлангом.
Шланг надели на водопроводный кран со слабеньким напором, выдавший сначала
непристойные звуки, потом лягушку, потом хилую струйку воды. Но и то слава богу,
ибо огонь внизу холма перекидывался с дерева на дерево и захватывал их
мгновенно, а со стороны Бочарной речки легко и быстро вползало подкрепление,
застилая лощину дымом и пламенем.
Дым к тому времени почти заволок большой дом, возле которого все еще кружили
мясник и его жена. Миссис Армстронг где-то обронила свою шкатулку с
драгоценностями и тут же позабыла об этом, помня только, что у нее остались
неоплаченные долги перед богом. Она отводила дым бриллиантовыми пальцами и
хныкала от этой ужасной кутерьмы.
- Может, ветер повернет, сударыня, - сказала спокойная молодая женщина, стоявшая
рядом, - или гроза начнется. Она, видно, близко, уже погромыхивает.
- Не будет этого, - вздохнула миссис Армстронг. - Так оно предопределено. Теперь
уж я знаю.
И, видимо, в самом деле знала. Молодая женщина вглядывалась в нее сквозь дымную
тьму.
- Мне только бы кресла вытащили, удобное такое, я в нем всегда сидела, - сказала
жена мясника. - А то все Людовик такой-то да Людовик такой-то. Ну и прекрасно. А
вот удобное кресло ни за какие деньги не купишь! Там у меня есть одно, я в нем
часами могла сидеть и тела своего даже не чувствовала. Но где же, - вдруг
сказала она, преодолевая свою печаль, - где же Мэдлин? Кажется, я ее весь вечер
не видела.
- Мэдлин? - переспросила Эми Паркер - она-то и была той женщиной, что стояла
рядом.
- Да, - сказала миссис Армстронг. - Одна барышня, невеста моего сына. Она у нас
уже больше месяца гостит.
Как будто это не было всем известно.
- Мэдлин! - звала миссис Армстронг, ковыляя на опухших ногах и спрашивая о ней
каждого встречного.
Но никто не знал, где Мэдлин.
- Нет, - ответила Мэйбл Армстронг, - даже не припомню, когда я ее в последний
раз видела. У нее голова разболелась. Кажется, она сказала, что пойдет в сад
подышать воздухом. Но я видела - она стояла у окна в своей комнате и читала
какие-то письма. Это, наверное, еще до того. А может, после? Не помню точно.
Мэйбл Армстронг чувствовала себя виноватой, без всяких, впрочем, оснований.
Когда огонь стал надвигаться все ближе, когда густой дым заползал в распухающий
нос, не давая дышать, у нее возникло множество ощущений, которые она не могла
объяснить, и порывов, которые она не в состоянии была сдержать, даже если б
старалась. Она порвала обо что-то платье, а вода из пожарного рукава, который
мужчины нацеливали на дом, брызгала ей на грудь, пока Мэйбл не почувствовала
себя обнаженной. И с чего бы ей сейчас тревожиться за Мэдлин, живую или мертвую
или даже сходящую вниз по лестнице, - это зрелище всегда приковывало внимание
мужчин, они возобновляли свой разговор только после того, как она ступала на
пол.
Но Эми Паркер, которая грезила о Мэдлин и часто разговаривала с ней в самые
вдохновенные мгновения своих снов, знала, что она в доме. Что она лежит на
постели, закрыв глаза и распустив длинные волосы, и в нерешительности смотрит
через окно на огонь.
- А-а-х! - закричали вокруг. - Видали? Теперь никак от дома огонь не отвести.
Сейчас эти старые сосны загорятся.
Сосны, уготованные огню, ждали. Встав на дыбы, огонь вырвался из лощины и,
исполнив несколько сложных пируэтов, прижался к сгрудившимся соснам. И такой
буйный факел вспыхнул от этого объятья, что каждое лицо было высвечено до самых
сокровенных его глубин, а Мэйбл Армстронг прикрыла грудь руками.
Тут миссис Армстронг, задыхаясь и кружа в смоляном чаду, начала призывать к
жертве.
- Надо найти эту девушку, - твердила она. - Том никогда не поверит. Только в
прошлую пятницу он купил ей кольцо.
Брильянтовое - как бы увидела Эми Паркер, - в огненной оправе.
- Стэн, - сказала она, тронув за руку мужа, который подошел, когда занялись
сосны. Он хотел быть рядом с ней в этом хаосе. - Стэн, - повторила она, - иди в
дом и вынеси эту барышню. Ту, что ездит верхом по нашей дороге, ты знаешь, рыжая
такая.
Но именно сейчас у Стэна Паркера пропала готовность делать все, что попросит
жена. От ослепительно яркого света он чувствовал отупение и вялость. Ему сейчас
хотелось не отдавать, а получать. Ноги его от растерянности приросли к земле. В
венах как будто текла смола. Жене пришлось опять тронуть его, на этот раз
властно и не глядя, потому что она знала его тело наизусть. Но как ни предан ей
был муж, он бы не двинулся с места, если бы уже не испытал прикосновения огня.
Может, лучше сгореть сразу? Он зашаркал по земле своими ступнями-колодами, на
которых так до сих пор и не сумел далеко уйти. Занавеси парусили снаружи, еле
удерживаясь на кольцах. Мягкий алмазный свет ламп в нескольких окнах тоскливо
мерцал навстречу неистово яркому пламени. Казалось, все, чего Стэн Паркер еще
никогда не делал, все, чего он никогда не видел, было заключено в этом доме и
сейчас дом раскроется перед ним. У него закружилась голова от этого огненного
великолепия, и он был внутренне готов откликнуться на призыв и пройти по
коридорам дома или коридорам огня, а там будь, что будет.
- Я попробую, - сказал он и пошел по звенящей траве, а миссис Армстронг кричала
ему вслед какие-то наставления, но он не слушал.
Эми Паркер чувствовала, что она теряет власть над мужем, и, должно быть, сделала
глупость, и теперь единственным утешением было его мужество.
Все обрадовались тому, что Стэн Паркер решился на это опасное дело. С них
свалилась огромная тяжесть. Теперь они могли любоваться зрелищем без зазрения
совести. Так что люди перевели дух, устроились поудобнее, и даже те, кто
слабенькой струей из шланга кропил дом, как бы только готовя его к иному
крещению, уже направляли воду куда попало, глядя на Стэна Паркера, входившего в
дверь.
Внутри стояла тишина, точно рок притаился, пока огонь одолевал уступчивые сосны.
Но то была тревожная тишина, в ней было какое-то легкое движение. Кошка стащила
клубок мохнатой шерсти с сиденья гобеленового кресла и играла с ним в тихой
комнате, разматывая и путая длинные серые нити. И воздух здесь был какой-то
мохнатый, с серой пушистостью первого дыма. Нити его вились вокруг канделябра.
Длинная пасма, разматывавшаяся из-под двери, привлекла внимание серебристой
кошки, она царапнула ее, и лапа прошла насквозь.
Очутившись в доме, Стэн Паркер уже не сомневался, что должен был прийти сюда. В
свете лампы, горевшей рядом с забытой книгой, его фигура выглядела массивнее. Он
пошел дальше, тень его накрыла дремлющий канделябр, отозвавшийся тихим
звяканьем. Он улыбался в мглистом сумраке этого звучащего склепа, куда он попал
по случайности, и ему пришла на память пьеса о Гамлете, которую он прочел в
книге своей матери, учительницы, а потом не вспоминал, пока не оказался в
исполненном поэзии доме, где стоило только толкнуть дверь, чтобы она
распахнулась перед ним настежь.
Он вышел из комнаты, задев плечом гобелен, который колыхнулся, подернулся зыбью
и опять вернулся в вечность. Этой ночью все вещи в доме были бы вечными, если б
забыть про огонь. Время застыло в коридорах, особенно в дальних концах, в
глубине, где стояли половые щетки и висели спесивые зимние пальто и старые,
потертые кожаные вещи. Была там игрушечная лошадь - от одного прикосновения она
качалась взад-вперед, а в животе у нее что-то гремело. На крючке висела женская
шляпа из грубой соломки, до сих пор пахнущая розами и солнцем. И такой надежной
была эта плотная темнота, куда еще не проник дым, что о страхе не могло быть и
речи. Сюда сквозь стену доносились голоса живых людей.
Но ему пришлось оторваться от коридоров, и положение опять стало отчаянно
трудным. Распахнув какие-то двери, он очутился в длинной комнате с трепещущими
зеркалами и бесстрастными стульями. Здесь его сапоги-колоды были просто
позорищем. Хотя сейчас это все равно. Если в
...Закладка в соц.сетях
