Жанр: Драма
Древо человеческое
...я матушки Осси Пибоди,
тесная близость заменила собою все слова.
- Ну, будьте здоровы, - сказала миссис О'Дауд, уже похлестывая свою лошадь.
Она уезжала отдельно со своим мужем и парой бутылок.
- Увидимся по эту сторону Килларни, - крикнула миссис О'Дауд.
И двуколка О'Даудов скрылась в мирной ночной темноте.
И вся эта ночь до конца была мирной. У кого-то из сидевших в тележке оказался
кулек с мятными леденцами, который пустили по кругу. Пока они ждали окорок,
жесткие пальцы то и дело ныряли в кулек. Эми Паркер, не любившая мятных
леденцов, взяла один, откусила кусочек и выплюнула, а надкушенную липкую
половинку, не промахнувшись в темноте, сунула прямо в губы мужа. Смеясь, он взял
зубами твердую конфетку, и мятный запах пробрал его до самых глаз.
- Эй, мальчонка, ты чей? - крикнул кто-то.
Где-то в темноте плакал ребенок.
- Вы подумайте, - сказала жена мясника, подходя со свиным окороком, завернутым в
рекламные страницы местной газеты, - он все бродит туда-сюда, туда-сюда. И весь
день он плачет, этот малыш. "Ты откуда?" - спрашиваю. Молчит. Только смотрит. И
плачет. "Тогда иди к нам, - говорю, - я тебе дам вкусного пирожка". А он знай
себе плачет. И опять туда-сюда. Я уж думаю - отведу его в полицию и сдам. Как
приблудыша, ну, конечно, чтоб все по-хорошему было. Понимаете, люди это не
выдерживают. Мне говорят: да уймите же как-нибудь ребенка. Будто это мой. И
плачет, и плачет. Как последний христианин на земле. Ну вот вам, Осси, - уж
такая славная свининка, какой ваша мамаша еще не едала. А ребенок все плакал в
темноте.
- Наверно, из какого-то затопленного дома, - раздался голос в тележке.
- Его самого надо утопить, если он не перестанет верещать, - откровенно
высказался кто-то.
Но без злобы. В темноте царила благодушная терпимость содружества. Люди
возвращались домой.
И тут у Эми Паркер возникло непреодолимое желание увидеть ребенка.
- Дайте мне сойти. Дайте мне посмотреть на него, - потребовала она.
Ей было необходимо перелезть через борт тележки, словно в темноте стала
вырисовываться какая-то цель. Ей было необходимо прикоснуться к этому ребенку.
- Как тебя зовут? - спросила она, притянув его к себе в полосе света, падающем
из уже запертой мясной лавки.
И лицо ребенка тоже было наглухо заперто. Веки и рот упрямо сопротивлялись. Она
держала в руках тельце пойманной птички.
- Ведь имя-то у тебя есть, правда? - сказала она, чувствуя, что в телеге ее
ждут, нетерпеливо ерзают, покашливают, перебирают вожжи.
Но ребенок не поддавался ей, только его косточки она ощущала под руками.
- Поехали, - крикнули ей, - скоро светать начнет!
- Садись, Эми, - позвал ее муж.
- Тогда мы придумаем тебе имя, - сказала она, - когда приедем домой. Стэн, -
крикнула она, - мы берем малыша с собой!
И тут мальчик посмотрел на нее долгим взглядом, словно сомневаясь, возможно ли
это. А Эми и сама была не уверена.
Муж заворчал - что они будут делать с заблудившимся ребенком?
- Разве что на день-два, - буркнул он, - пока не выясним, чей он.
- Ну вот, - сказала Эми. - Скоро нам будет очень хорошо.
Но она и сама начала сомневаться, когда ее веселый голос уперся в молчание. Все
же она подсадила мальчика в тележку, помогая перелезть через грубо сколоченный
борт. Мальчик не сопротивлялся. И смирно сидел в переполненной тележке, которая
начала свой долгий тряский путь домой.
- Я уже забыла, что на свете есть звезды, - сказала Эми Паркер.
Она испытывала тихую радость. Наверху тянулось все еще хмурое небо, но в
разрывах туч оно искрилось алмазными звездами. И пока телега катилась по
булыжнику, можно было дышать холодными звездами, которые дрожали, и искрились, и
сжимались, и жили своей жизнью.
- Вот и конец дождю, - сказал человек по имени Тед Форсдик; его взяли, чтобы по
пути подкинуть домой.
Но Осси Пибоди щелкнул кнутом и заявил, что он этому не поверит, пока не спадет
ветер.
Разморенными голосами люди говорили о наводнении, уже отошедшем в прошлое, и
перечисляли вещи, которые им удалось заполучить. Ибо во время наводнения
множество предметов переменили своих хозяев. И тут нет ничего дурного. Это не
воровство. Это просто смена владельцев. Таким образом, разные ложки да плошки,
головка сыру, кусок каната, атлас мира и даже сидячая ванна честным путем
перекочевали к седокам на телеге Осси Пибоди.
- А Паркерам задаром достался новехонький ребенок!
Все посмеялись, разморенно и дружелюбно, и заговорили о другом.
Но Эми Паркер покачивалась вместе со звездами, а Стэн Паркер глядел в темноту,
мимо призрачных деревьев - просто в темноту. Ребенок сидел между ними, и кто его
знает, может, и слышал разговоры седоков, не обращавших на него внимания.
- Тебе тепло? - спросила его женщина ласково, будто пробуя, как это у нее
получится.
Мальчик не ответил. Он сидел как каменный. Все трое, мальчик, мужчина и женщина,
сидели как каменные, обособленно от других пассажиров. Их тела, сжатые теснотой,
как бы вслушивались друг в друга; быть может, позже, когда уляжется
недоверчивость, они на волнах сна все вместе вплыли бы в любовь.
Эми Паркер покачивалась в такт колесам. События, пережитые за день, вспыхивали в
ее мозгу, разрастались и сжимались, ускользали или заполняли ее сознание. Сейчас
она была лихорадочно возбуждена жизнью, всеми событиями, от которых разгоралось
лицо и звенело в голове. Неподвижно сидя на днище тележки, стукаясь от тряски о
твердый борт, она мысленно уже преодолела этот нескончаемый путь домой. Даже о
неудачном материнстве заставил ее забыть этот ребенок, который теперь, быть
может, станет принадлежать ей.
Они проезжали деревянный мост. Листья задевали их лица, а человек по имени Тед
Форсдик распевал песню про мальчика-барабанщика.
Всю эту неизбежную дорогу Стэн Паркер сидел рядом со своим собственным
неуклюжим, замкнутым детством. Он чувствовал внутреннее сопротивление мальчика,
прижатого к его боку. У него не было желания сделать его своим, как хотелось
жене. Он не стал бы стараться, но и не стал бы протестовать. Телега размеренно
катила его сквозь текучую темноту. От изнеможения жизнь в нем словно убывала,
утекая куда-то в сторону, ему мерещилось, что он открывает двери и входит в
дома, где когда-то бывал и где знакомые лица глядят на него, ожидая, что он
поведет себя, как положено в таких случаях. Но оттого, что, несмотря на внешнюю
солидность, он был текучим и непредсказуемым, как поток жизни, он уходил, а люди
стояли, не успев сказать ни слова, изумленно приоткрыв полоски зубов. Он был бы
рад сделать им приятное, но не мог. Он был бы рад исповедовать их веру в
постоянство, но не мог. Он был бы рад распахнуть перед ними душу и объявить:
"Вот он, я!" Чтобы они заглянули вглубь и одобрительно заулыбались, узнав
собственные свои желания, стоящие рядами, как скобяные товары в лавке
жестянщика. Недвижно. Но вместо того там мерцала его звезда и плыло его совсем
реденькое облако.
По дороге время от времени кто-то из пассажиров, еле двигая затекшими ногами,
вылезал из тележки Пибоди, нарушая сон тех, кто ехал дальше. Вскоре остались
только Осси Пибоди, Паркеры и заблудившийся ребенок. В опустевшей тележке
заметно похолодало, и теперь было еще меньше шансов избегнуть друг друга.
И когда Осси Пибоди объявил, что вот они и прибыли и благополучно доставлены к
своему порогу, ребенок очутился один под звездным светом в отчаянной своей
незащищенности. Он стоял в тележке, будто ожидая приговора, который сейчас
вынесут его благодетели.
Но между ними шел небольшой спор из-за какой-то вещи, которую мужчина выгружал
из тележки.
- А это что такое? - подозрительно спросила женщина.
- Ванна, - ответил муж и, выгружая, неловко стукнул ею о борт тележки.
- Зачем она? - спросила женщина осевшим голосом, словно эта вторая проблема была
ей уже не под силу.
- Мыться, - ответил муж.
- Чтоб на воскресной службе дух от тебя хороший шел, - сказал Осси Пибоди,
сплевывая в темноту.
- А я и не знала, - проговорила женщина, - что это ты везешь ванну. Где ж ты ее
добыл?
- Да там, - сказал муж, толкнув этот гулкий предмет носком сапога, неумышленно,
хотя казалось, что нарочно. - Там, - повторил он. - Вроде она была никому не
нужна. Ну я и взял. Пригодится.
- Думаешь? - с сомнением спросила она.
Их голоса заслоняли заблудившегося ребенка от звезд.
- По крайней мере, - сказала женщина так, словно изнемогала под тяжестью новых
приобретений, - мы уже дома.
- Дай нам ручку, - обратилась она к мальчику оживленным, но чуть нарочито
ласковым тоном. - Ты можешь спрыгнуть, правда? Ведь ты уже совсем большой.
- Конечно, может, - сказал мужчина, который топтался у тележки, стараясь не
задеть ванну. - Вон он какой силач.
И мальчик послушно спрыгнул к ним, а они крикнули "до свиданья" и тесной кучкой
двинулись сквозь темноту, мимо розового куста, к дому.
Они вошли в комнату с запертыми окнами, где в густой душной тьме то и дело
натыкались на какие-то предметы, и женщина выпустила руку ребенка. Сейчас она
заново знакомилась со своей скорлупой и была поглощена только этим. Она вдыхала
теплую темноту, и ей становилось покойнее. О, я непременно его разговорю,
подумала она, только потом, я возьму его за руку, сяду на край кровати и стану
рассказывать про животных. Она уже знала очертания лица, которое возьмет в
ладони, и, быть может, потому не так боялась потерять его. Сейчас она думала
лишь о том, как найти нужные предметы. Спички, например.
Мужчина и женщина сталкивались друг с другом в темноте.
- Вот спички, Стэн, - сказала она.
И он зажег свет. Вот стол, и стулья, и черная печка, и мертвая зола в очаге.
- Никак это кухня, - сказал мужчина, судорожно, с развеселым видом дернув
локтем.
Такой тон был ему вовсе не свойствен, но он считал своим долгом заговорить и
что-то объяснить ребенку.
Потом он пошел принести воды и сунуть ванну в сарайчик, где она и упокоилась в
мире. Паркеры всегда как-то стеснялись этой ванны.
Женщина с облегчением, по-хозяйски расхаживала по своему вновь обретенному дому,
ставя на место и переставляя вещи, и наконец заговорила с ребенком, еще не так
непринужденно и ласково, как надо бы, но все же заговорила.
- Сейчас мы устроим тебе постельку, - сказала она. - Он принесет складную койку,
у нас есть. Потом достанем простыни. А после чего-нибудь поедим. Есть холодное
мясо. Ты любишь говядину? - спросила она.
- Да, - ответил мальчик.
- Многие больше любят баранину.
- Один раз я свинину ел, - сказал мальчик. - С корочкой.
- Наверно, твой папа держал свинью, - сказала женщина, раскладывая на столе
аккуратный узор из тарелок и вилок.
- Мистер Томпсон, когда свинью зарезал, дал нам кусочек.
- А, - сказала она, пытливо вслушиваясь. - Значит, мистер Томпсон дал, да?
Но мальчик опять замкнулся. Намеренно. Будто решив, что жизнь его началась
только этой ночью, возле лавки мясника в Уллуне.
Вскоре они сели ужинать, и каждый молчал о чем-то своем. Мужчина и женщина
жевали мясо. Они удовлетворенным взглядом обводили свои вещи. И тоже отринули от
себя события, слишком головокружительные или слишком скандальные, чтобы хранить
их в памяти. В комнате было много предметов, созданных и потертых их руками. Они
как были, так и остались.
Но у мальчика таких вещей не было. Жадно проглотив мясо и немного вареной
картошки, наскоро поджаренной в мясном соку, он сидел, понурившись, а немного
погодя вытащил из кармана осколок стекла и держал его, прикрыв другой рукой.
- Что это у тебя? - поинтересовались они, благодушествуя от сытости.
- Стеклышко, - ответил мальчик.
Бедный малыш, подумала женщина, я обязательно поговорю с ним, только потом.
Сначала отогнать воспоминания о своих печалях, хотя бы на время.
А мужчина думал о коровах. Но откуда-то из глубины сознания всплывало колыхание
коричневого потока, и двери домов, захлебнувшихся водой, и на островке - швейная
машина.
- Ну, - сказал он, - пора и честь знать. Скоро уже коров доить.
И все трое стали укладываться. Мальчик, как ему было сказано, лег в кухне. Он
делал все, что ему было сказано.
- Спокойной ночи, Стэн, - сказала женщина. - Ну и день был!
Она прижалась губами к его губам. Она была его женой. Губы ее были чуть влажны и
привычны. Но, опершись на локоть, чтобы задуть свечу, он вспомнил незнакомую
девичью фигуру в темном, стоявшую над ним, на берегу, когда он сидел в лодке, и
зеленовато-белые отсветы - отсветы белых роз на бедрах жены, когда однажды он
неожиданно вошел в комнату. Он быстро отогнал эти мысли. Он слишком устал и мог
легко поддаться раздражению.
- Да, - зевнул он. - Эти горемыки бездомными стали. И мальчонка этот. Как
думаешь, он умом не повредился?
И теперь грусть, которую уже невозможно было отогнать, нахлынула на женщину,
поцеловавшую на ночь своего мужа в губы. И грустен был запах погасшего фитиля.
- Не знаю я, - сказала она.
Лежать в этой постели ей стало нестерпимо.
- Это ты придумала взять его сюда, - произнес он, словно приговор.
Ей казалось, что она никогда не любила этого человека, своего мужа. Она забыла
то мгновение на берегу реки, когда они глазами рванулись друг к другу. Ей
отчаянно не хватало ощущения постоянства.
- Да, - сказала она, лежа в темноте. - Я виновата. Я привезла его сюда. Но я не
могла иначе.
Муж, впрочем, уже ничего не слышал, он крепко спал.
Тогда она встала, быстро и уверенно, словно еще задолго до этого вечера было
предрешено, что в эту минуту она поступит именно так, и пошла по холоду в кухню.
- Что ты делаешь? - мягко спросила она.
В очаге еще светился огонь. Мальчик лежал на боку и смотрел сквозь свое
стеклышко на догоравшие угли. Он не поднял глаз, хотя спокойно отнесся к ее
появлению.
- А, то самое стеколушко, - сказала она, ежась в ночной сорочке на краешке
койки.
- Оно из церкви, - сказал мальчик.
- Значит, ты жил возле церкви?
- Нет. То после. Сперва они все куда-то подевались. Возле ив это было. Я думал,
я уже умер, - сказал он.
- Ты был со своими родителями? - спросила она.
- Не помню я, - скороговоркой произнес мальчик, смотря сквозь осколок стекла,
которое окрашивало его щеку; когда он поворачивал стеклышко, на его коже играли
малиновые блики.
- Ну, все равно. Не хочешь - не рассказывай, - сказала женщина и погладила его
по плечу без особой надежды.
- А ты что тут делаешь? - спросил мальчик.
- Как что, - сказала она, - я тут живу. Это мой дом.
Но по телу ее прошел холодок. Женщина вдруг усомнилась, есть ли у нее права даже
на свою мебель.
Ребенок глядел на ее руку. Ладонь, словно потеряв цель, растерянно задержалась
ниже его плеча. Эми Паркер еще надо было научиться тем словам, которые следовало
бы сейчас сказать.
- Хочешь в него посмотреть? - спросил мальчик. - Я выбил его из одного окна.
- Выбил?
- Оно никому не нужно было, - сказал он. - А мне нужно - чтоб в него смотреть.
Конечно же, он вправе считать его своим.
- Оно сперва упало в воду. Но я достал. Понимаешь, в церкви вода была.
Она взяла стеклышко, приложила к глазу, и кухню залило малиновым цветом, а угли
в очаге дробились золотом.
- Я тебе расскажу про церковь, - продолжал он. - Там птички были, они залетали
через дырки в окне. Я там, наверно, целый день проспал на скамейке, а ту штуку,
на какой молятся, вроде подушки, положил под голову, только она кололась. И
рыбки в церкви плавали. Одну я чуть не поймал. И книжки плавали. Вода-то текла,
знаешь. И все кругом плыло и ворочалось.
- Да, - сказала она. - Я знаю.
Ее тоже вдруг окружил фиолетово-малиновый поток, и она скорчилась на церковной
скамье рядом с ребенком. А вокруг плыли мертвые вещи. Кажется, под ивами даже
плыло чье-то лицо.
- Ты молился? - спросила она, отводя стеклышко от глаза.
- Нет, - сказал мальчик. - В той церкви уже никто не молился.
Они взглянули друг на друга. Без стеклышка лица у них были белыми.
- Слушай, - сказала она, и голос ее пришел им обоим на выручку, - ты можешь тут
остаться, понимаешь? Если хочешь. Это твой дом.
- Нет, не мой, - сказал мальчик.
Она положила стеклышко на одеяло.
- Ну, пора спать, - проговорила она.
И снова она стала робеющей молодой женщиной, уверенность ее была внешней,
перенятой у других. И голос у нее какой-то скрипучий и пустой. А надо бы, чтоб
он был ласковый и задушевный. Но этим своим голосом ей придется говорить ему
всякие слова.
- Утром поглядим. Тепло тебе? Надо тебя откормить. Ты такой тощенький. Но будешь
хорошо кушать - поправишься.
По-видимому, он больше не намерен был разговаривать с ней; он лежал на боку,
свернувшись калачиком и положив голову на согнутый локоть. Он не станет для нее
своим, этот ребенок. И она вышла, пробираясь сквозь еще стоявший перед глазами
малиновый свет, сквозь шелест мертвых молитв в тонущей церкви. Она пошла в свою
комнату бороться со сном.
И вдруг увидела, что ее муж надевает брюки. Огонек в ламповом стекле был ровный
и очень желтый.
- Сколько же времени? - спросила она.
- Время вставать, - жестко, словно хлестнув ремнем, сказал он. - Фриц уже прошел
через двор.
И в самом деле, она услышала знакомый звон подойников и крик петуха,
разрывавшего последние лоскутья сна.
Сейчас они примутся за неотложные дела; воздух и вода леденили им кожу,
замкнувшись в себе, они угрюмо двигались по комнате, они заполняли телом пустую
одежду, он причесывался, она собирала волосы в узел. И было очевидно, что две
эти жизни никогда не раскалывались на цветные осколки. Быстро и бесшумно они
прошли через кухню, мимо мальчика, спящего на узкой койке. Они едва взглянули на
него, то ли боясь его потревожить, то ли по какой-то другой причине.
В стойлах на другом конце двора в свете фонарей виднелись коровьи спины и
маячило чисто отмытое лицо старика немца, жаждавшего рассказать и услышать
новости. Коровы жевали сечку. Запах жвачки и коровьего дыхания пересилил холод,
когда двое мужчин и женщина, усевшись на чурбаки и зажав между коленей ведро,
готовились приступить к обычному ритуалу.
- Дождь-то перестал, - заметил старый немец, выжимая первый сосок.
- Да, - сказал Стэн Паркер, - кончился наконец.
Он повесил на гвоздь тряпку, которой вытирал вымя серо-голубой коровы.
- Я наперед знал, - продолжал старик.
- Откуда, Фриц? - спросила Эми Паркер.
- А, - произнес он, - знал я. Есть приметы. - И тут же запели молочные струйки.
- А наводнение как? - спросил старик.
- Страшное было наводнение, - сказала Эми Паркер. - Стэн видел больше, чем я. Но
и я кое-что видела. Некоторые потеряли все, что у них было.
Старик поцокал языком над ласковыми молочными струями.
- Мы привезли ванну, Фриц, - сообщил Стэн Паркер.
- Стэн нашел, - сказала жена.
Подсаживаясь к большим безмятежным коровам, они выжимали белые струи из тугих,
как резина, сосков.
Стэн Паркер, крепко упершись ногами в чистый кирпичный пол, ждал, что его жена
расскажет о заблудившемся мальчике, но, по-видимому, она не собиралась
рассказывать, во всяком случае сейчас.
Они сидели, выжимая молочные струи, и ведро, что держала коленями Эми Паркер,
начало наполняться беспокойной пеной. Нынче утром дойка, казалось, длилась
бесконечно, как и те минуты, когда мужчины гремели бидонами, а коровы с пустым
выменем, хлопавшим по ногам, бессмысленно сбивались в кучу. Наконец она выбежала
из ограды и бросилась через двор. Скорее в дом. Только бы поскорее. Теперь его
глаза будут открыты, шептала она. Она многое ему скажет. При свете утра можно
добиться того, чего не позволяет ночь. Силой любви она удержит этого ребенка в
своем доме.
Но когда она, замедлив шаг, чтобы не выглядеть глупо, вошла в кухню и, все еще
тяжело дыша, заулыбалась, одеяла на узкой койке были отброшены, они уже приняли
захолодевшую неподвижную форму. Ей незачем было и звать его. Она глядела на
малиновое стеклышко и разлетевшиеся по полу мелкие малиновые осколки.
Немного погодя пришел ее муж, чтобы наскоро позавтракать перед развозкой молока.
Она поставила завтрак на стол, и все было так, как надо. Перед ним шипела
яичница, а в синем эмалированном чайнике его ожидал крепкий, как он любил, чай.
Он начал разрезать яичницу-глазунью, как будто она была сделана из чего-то
твердого, а может быть, и по рассеянности.
- Жемчужине носить еще два месяца, - сказала женщина, срывая старые листки с
календаря, присланного каким-то магазином. - Пора перестать ее доить.
- Где мальчик?
Нет ничего противнее с виду, чем размазанная по тарелке яичница.
- Нет его, - сказала она. - Ушел.
- Мы бы его не удержали, - сказал муж. - Ему не хотелось тут оставаться. Ты сама
понимаешь. Мы ему чужие.
- Да, - ответила она.
Хотя она не совсем понимала и не могла ничего объяснить.
Она не могла объяснить, что приходит время, когда тебе необходимо живое
доказательство своего причастия к таинству жизни. А сейчас она бродила по кухне,
лицо при дневном свете было у нее серое, осунувшееся от недосыпания, руки тупо
делали какую-то работу, никак не связанную с тем необыкновенным, что она недавно
пережила. И от этого она нахмурилась, растолкала мебель по местам и подняла с
полу серую картофельную кожуру, еще накануне выпавшую из ведра.
- Эми, - сказал он, кончив есть и отодвинув тарелку. Он старался говорить
подобающим тоном и тронул ее рукой. - Это ничего, - сказал он.
- Да, - ответила она. - Конечно, это ничего.
Они были едины. Их жизни срослись. Так и нужно жить впредь, ибо разделить их
общий ствол невозможно.
Сейчас, когда они стояли у окна, касаясь плечами, присутствуя и отсутствуя, она
больше не отрекалась от блага их совместной жизни. Он ощутил это всем своим
существом, несмотря на раннюю утреннюю усталость, которая тоже есть благо.
Коровы степенно шли меж деревьев, обмахиваясь хвостами, тыкались голубоватыми
носами в бледную травку, начавшую подыматься на размокшей земле, или терлись
шеями о черную кору акаций. Ты это видишь? - хотелось ему спросить, - а это? А
это? Обо всем том, что он видел глазами и чувствовал нутром. Но оттого, что он
не умел говорить о таком, он просто стоял и легонько пощипывал кожу на ее руке.
Но, наверно, говорить и не нужно. Он почувствовал это по ее руке. Женщина уже
начала различать очертания деревьев, похожих на белые колонны, и других,
поскромнее, полохматее, трепещущих и клонившихся к ним в утреннем свете. Вверху
плыла вернувшаяся безбрежная голубизна, и мужчине и женщине, задержавшимся у
окна, на мгновенье почудилось, что они тоже плывут, покачиваются на стволах
своих тел, а две души трепетали, узнавая знакомые места. Сейчас эти места
казались бескрайними.
Мужчина стащил с себя заскорузлые сапоги и стал соображать, какие ему предстоят
дела. Женщина убрала скатерть со стола, сложив ее так, как она любила. На душе у
нее было покойно. Если она и думала о заблудившемся мальчике, то покойно. Если
она и думала о заблудившемся мальчике, то вспомнилась ей только легкая косинка в
одном глазу, которую она заметила в эту освещенную огнем очага ночь. Что
касается своей неполноценности, то Эми теперь была сильнее ее.
- Может, нам надо заявить в полицию, - сказала она, - насчет этого мальчика?
Он ответил, что, если будет время, он, возможно, под вечер съездит в Бенгели.
Никто не слыхал, что сталось с заблудившимся мальчиком, которого Паркеры нашли
во время наводнения в Уллуне. Вода там вскорости сошла, оставив болото со
множеством коричневых змей в желтой грязи. Обитатели собрали по частям свое
имущество, воспрянули духом, и постепенно все забылось.
Только иногда в Дьюрилгее вспоминали о доблестных добровольцах, примчавшихся в
телеге на помощь жертвам наводнения. Неизвестно, как и почему местность, где
жили Паркеры, получила это название, но как раз накануне наводнения ее стали
именовать Дьюрилгеем. Это означало "плодородный", как сказал некий друг мистера
Армстронга, вроде бы какой-то профессор. Но люди, живущие в этой местности, не
слишком охотно пользовались новым названием, разве только для обратного
почтового адреса, и так продолжалось довольно долго, словно это название
обязывало их к чему-то, что они не могли или не желали выполнить.
Эми Паркер, когда ей случалось писать новое название, замедляла свой неряшливый
почерк и выговаривала это слово про себя с глубоким озабоченным вздохом. Ее лицо
застывало, когда кто-то из нездешних произносил это официальное именование, и
она по-прежнему называла здешние места по имени тех, между кем была поделена
земля. Порой, сложив томящиеся от безделья руки, она садилась у куста пышных
белых роз в усадьбе, называемой "Паркеры", и глядела на дорогу.
Часть вторая
Глава восьмая
Примерно в миле от Паркеров, у дорожной развилки, выстроили магазин, а спустя
какое-то время и почту, и эти два дома служили доказательством, что Дьюрилгей
действительно существует. И окончательно уверовав в это, окрестные жители
тащились туда - вниз по прямым пыльным дорогам и вверх по извилистым песчаным
тропкам; женщины - чтобы побездельничать под предлогом покупок, мужчины - без
всяких предлогов, просто чтобы убить время.
Лето - сезон белой пыли и желтого песка. В слепящем блеске неба и железа, в
запахах сухого эвкалипта и раздавленных муравьев мужчины, ссутулив плечи и щуря
глаза, прислонялись к столбам веранды или усаживались на ступеньки. Некоторые
обнажали в тени свои двуцветные лбы, предпочитая мух взмокшему фетру. На веранде
магазина царил дух расслабленности. Слова не знали удержу, но это никого не
беспокоило, потому что время было безмерно, а люди более молчаливые и замкнутые,
не раскрывавшие рта, чертили по пыльной земле прутиком или кнутом, перечеркивали
и снова чертили им одним ведомые иероглифы и лишь изредка вскидывали тусклые
глаза.
В эту пору своего существования незатейливый фасад универсального магазина в
поселке Дьюрилгей еще сверкал свежей коричневой краской. Деревянный, крытый
железом дом смахивал на сооружение из детских кубиков. В витрине чопорно стояло
и лежало множество честных предметов - ведра, ламповые фитили и просяные веники,
рукоятки для топора и шерсть для штопки. Никаких финтифлюшек на витрине - таков
был принцип
...Закладка в соц.сетях
