Жанр: Драма
Повести и рассказы
...му проспекту и всегда подозревал
Петербургскую часть. Прекрасно зная план своей столицы, он, однако, выезжая,
испытывал иногда чувство удивления, как улицы в их грубом пригородном
начертании, усеянные постороннею толпою и зрителями, мало походили на план.
Любил поэтому знакомые места — Миллионную, правильный Невский проспект,
бранное, упорядоченное Марсово поле.
С Васильевским островом мирился за его немецкий и забавный вид — там
жили большею частью булошники и аптекари. Он помнил водевиль на театре
Александрины, этого, как его... Каратыгина, где очень смешно выводился
немец, певший о квартальном надзирателе:
¶
И по плечу потрепетал.§
Он тогда сказал Каратыгину: очень неплохо.
— Недурные водевили сейчас даются на театре. Глаз да глаз.
А до таможни проездиться по Невскому проспекту.
Прошедшие два офицера женируются и не довольно ловки.
Фрунт, поклоны. Вольно, вольно, господа.
Ах, какая! — в рюмочку, и должна быть розовая... Ого!
Превосходный мороз. Мой климат хорош. Движение на Невском проспекте
далеко, далеко зашло. В Берлине Linden
1 — шире? Нет, не шире.
Фридрих — решительный дурак, жаль его.
Поклоны; чья лошадь? Жадимировского?
Вывески стали писать слишком свободно. Что это значит: "Le dernier cri
de Paris. Modes"
2. Глупо! Сказать!
Кажется, литератор... Соллогуб... На маскараде у Елены Павловны? Куда
бы его деть? На службу, на службу, господа!
У Гостиного двора неприличное оживление, и даже забываются. Опомнились
наконец. А этот так и не кланяется. Статский и мерзавец. Кто? Поклоны,
поклоны; вольно, господа.
Неприлично это... фырканье, cette petarade
3 y лошади --
и... навоз!
1 Unter den Linden (нем.) — буквально "Под липами" — одна
из главных улиц Берлина.
2 "Последний крик Парижа. Моды" (франц.)
3 Эта трескотня (франц.),
— Яков! Кормить очищенным овсом! Говорил тебе! Как глупы эти люди.
Боже! Черт знает что такое! Нужно быть строже с этими... с мальчишками. Что
такое мальчишки? Мальчишки из лавок не должны бегать, но ходить шагом.
Поклоны, фрунт.
А эта... вон там... формы! Вольно, вольно, малютка!
Въезжая на мост, убедился в глянце перил. И дешево и красиво. Говорил
Клейнмихелю! Вожжи, воздух. Картина! Какой свист, чрезвычайно приятный у
саней, в движении. Решительно Канкрин глуп. Быть не может, чтоб финансы были
худы. А вот и тумбы... Стоят. Приказал, и тумбы стоят. С тумбами лучше.
Только бы всех этих господ прибрать к рукам. Вы мне ответите, господа!
Никому, никому доверять нельзя. Как Фридрих-дурак доверился — и
aufwiedersehen
1. — Стоп.
Таможня.
1 До свидания (нем.).
¶8§
Он заметил, как покачнулся толстый швейцар и как сразу выцвели и
померкли его глаза в мгновение перед тем, как упасть корпусом вперед в
поклоне. И он вступил в здание.
Он любил внезапное падение шума, чей-то отчаянный шепот и затем, сразу,
тишину. И появляется — он.
Его глаз замечал все — писец за столиком вдруг перекрестился, как бы
шаря у пуговицы.
Он отдал громко приказ:
— Продолжать дела!
Шел обычный досмотр вещей, и чем обычнее были вещи, тем яснее
чувствовалось значение происходящего. Его присутствие придавало смысл всем
досматриваемым вещам, даже ничтожным; произносились названия. Он стал у
весов.
— ...золотые дамские, с горизонтальным ходом, женевские...
— Водевиль-Канонес — сигары — ящика: два; Дос-Амигос-Трабукко --
ящика: один; Водевиль-Рояль...
— Рококо столовых ложек: двенадцать; ренессанс черенков: двенадцать...
— Книги немецкие, в книжный магазин Андрея Иванова.
— Вскрыть.
Книги ему показались дурного тона. Он отобрал из них две неприличные.
"Каценияммер" — сборник грязных анекдотов с изображениями женщин, у которых
виднелись из-под юбок чулки, и "Картеншпиль" — руководство к выигрышу.
Карточная игра в последнее время очень развилась, что серьезно его заботило.
Перевод сочинения Александра Дюма "Графиня Берта" отложен за ненадобностью.
Неприметно он увлекся досмотром вещей. Было наперед ясно, что в каждой
прибывающей партии товаров имеются вещи злонамеренные. И он ждал их. Но
вместе была и полная неизвестность: а вдруг ровно ничего не окажется?
— Подсвечники кабинетные для вояжа, штуки: две.
— Канделябры...
— Сигарочницы, бритвенницы разной величины, штук: десять...
— Машинка для языка... Он стоял.
Досмотр шел; вскрывались ящики, вещи извлекались. Оставались всего два
ящика, большие и хорошего вида.
— Экспедицьон офицель
1, — сказал таможенный тихо. Ящики с
такою надписью отправлялись на министерства, посольства и вскрытию не
подлежали.
1 Expedition officielle (франц.) — официальная посылка;
экспедиция — отделение почтамта.
Он посмотрел поверх должностных лиц, бесстрастно.
— Expedition — это вы, — сказал он, — officielle — это я. Вскрыть.
Легкий вздох прошел по залу.
Началось вскрытие клади, которая много лет безмолвно пропускалась
лицами таможенного ведомства, не имеющими права интересоваться содержанием.
— Досмотреть и перечислить.
И здесь произошло событие, не предвиденное даже императором.
— Сорочки женские шелковые, штук: двадцать, — сказал чиновник.
— Одеяла ватные, шелковые, с кистями, штук: пять...
— Полотно батист, мануфактур Жирард, кусков: десять...
— Зеркала филигрань...
Бросились к ящику проверять адрес — оказалось в порядке: груз
казенный, expйdition officielle. И что впопыхах раньше не прочли: для
отдельного корпуса жандармов шефа графа Орлова.
— Чулок женских шелковых, пар: двадцать... Император, несколько
опешив, стоял.
Вдруг манием руки он прервал пересчет.
— Доставить к нему на квартиру, — сказал он. Близкостоящему чиновнику
послышалось как бы еще:
— Свинья! --
но чиновник не осмелился расслышать и до самой смерти донес
воспоминание, что император сказал вовсе не "свинья", а "семья", желая таким
образом объяснить содержание официального пакета семейными обстоятельствами
шефа жандармов графа Орлова.
И большими шагами, производя звон большими шпорами, еще возвысясь в
росте, император, посмотрев на всех, удалился в негодовании.
¶9§
Император страдал избытком воображения.
Обычно он не только гневался, но еще и воображал, что гневается. Он
даже отчетливо видел со стороны всю картину и все значение своего гнева.
Вместе с тем его раздражительность была чувство не простое. Составив себе
определенное законными установлениями представление об окружающем, он
негодовал, находя его другим. Но как он понимал, насколько ниже его все
окружающие, то ничего, в сущности, не имел против того, чтобы они имели свои
слабости.
Однако случай с графом Орловым его озадачил.
Направляясь в таможенное ведомство, он думал, что откроет там
какое-нибудь злоупотребление, неясно представляя, какое именно. Он знал, что
шеф жандармов берет большие взятки и даже переписал на себя чьи-то золотые
прииски, но мирился с этим ввиду больших, чисто политических размеров
взимаемого. Здесь же эти одеяла и двадцать штук беспошлинных женских сорочек
удивили его, так сказать, домашнею осязательностью предметов. Зачем ему
нужны эти двадцать сорочек? Тысяча свиней!
Он не любил бывать озадаченным. Ноздри его были раздуты. Выйдя на
совершенно опустевшую улицу, он пешком дошел до угла. Кучер Яков ехал мерным
шагом за ним, соблюдая расстояние. Перед тем как сойти с панели к саням,
император в раздражении ударил носком сапога в тумбу.
Многими историками отмечалось, что бывают такие дни, когда все кажется
необыкновенно прочно устроенным и удивительно прилаженным одно к другому, а
весь ход мировой истории солидным. И напротив, выдаются такие дни, когда все
решительно валится из рук. Тумба, в которую ударил носком сапога, находясь в
дурном настроении, император, внезапно повалилась набок. Кучер на козлах
крякнул от неожиданности. Улица была безлюдна.
— Где мерзавец Клейнмихель? — спросил себя император, глядя в упор на
кучера.
Но кучер Яков был муштрованный и на государственные вопросы не отвечал.
Он тихонько произнес, как всегда в этих случаях:
— Эть (или даже: эсь), — и слегка натянул вожжи, так что это слово,
если только это было словом, могло быть отнесено и к лошадям.
Между тем вопрос имел свое значение, что обнаружилось впоследствии.
Если бы здесь, под рукой, оказался Клейнмихель, как всегда в таких
случаях, все хоть бы отчасти улеглось. Генерал мог бы сослаться на грунт или
отдать под суд роту своих инженерных солдат. Здесь же, имея перед глазами
Неву, невдалеке мост, построенный генерал-инженером Дестремом, дальше
Петербургскую часть, а у ног тумбу, — император излучал гнев, не находивший
применения.
В чисто живописном отношении его лицо чем-то, своею быстрою игрою,
напоминало в такие минуты молнию в "Гибели Помпеи" Брюллова и "Медном змии"
Бруни.
Он почувствовал старое военное состояние, в котором был тогда — при
Енибазаре — тогда, когда военный совет просил его об удалении с поля битв
из-за опасности быть окруженному подобно Петру Великому на берегах Прута.
Полный горького сознания, что такой гнев растрачивается впустую, он сел в
сани и приказал:
— Через мост, на Петербургскую часть. Кругом, в обход!
Сани помчались.
— Посмотрим, посмотрим, господа мерзавцы! Был час дня.
¶10§
В это время обер-полицеймейстер генерал Кокошкин, получив ложные
донесения о движении императора на Васильевский остров, выехал наперерез,
имея в составе полицеймейстера и трех чинов внешнего отделения полиции. Не
встречая на своем пути ничего подозрительного, генерал Кокошкин
распорядился, однако же, через четверть часа двинуть одного из чинов,
поручика Кошкуля 2-го, в обход, по направлению к казармам Егерского полка,
на Петербургскую часть.
¶11§
События развивались быстро.
Петербургская часть, при неустроенности мостовых и обилии непроезжих
пустырей, имела свои преимущества: редкую заселенность, приземистое строение
домов, открывавшее глазу широкую перспективу и отсутствие скопления людей на
улицах. Сани, управляемые опытным кучером, неслись.
Была перепугана водовозная кляча, плеснувшая из бочки воду, чуть не
понесшая, скрылись две салопницы, мелькнули уличные сцены из жизни
простонародья, а там пошли пустыри и осталась позади будка градского стража.
В это время император на повороте, невдалеке от Невы, заметил двух
солдат, по форме как будто Егерского полка. Солдаты, бодро идя но чистому
зимнему воздуху, не слышали звука саней и оба разом зашли в низенькую дверь
строения, не напоминавшего по виду ни одного из зданий военного ведомства.
Поравнявшись с дверью, император прочел на вывеске: "Питейное заведение" и
надпись мелом рядом, на заборе: "кабак".
Сомнений не было никаких. Двое рядовых лейб-гвардии Егерского полка,
или во всяком случае какого-то гвардейского полка, вошли, неизвестно как
отлучившись, в кабак.
Это было нарушением, которое надлежало пресечь лично.
Когда нарушение началось, но еще не совершилось или, по крайней мере,
не достигло своей полноты, — дело командования пресечь или остановить его.
Но, если оно уже началось, необходимо остановить нарушение в том
положении, в каком оно застигнуто, чтобы далее оно не распространялось.
Здесь же, хотя дело шло о посещении кабака, которое только что началось
и во всяком случае не достигло еще своей полноты, однако нельзя было
довольствоваться такими мерами. Предстояло восстановить порядок, обличить
виновных и обратить вещи в то положение, в котором они состояли до
нарушения.
Порядок и расположение пунктов были к этому времени следующие: П --
пустырь, Б — будка градского стража, К — кабак, С — сани государя
императора, с кучером и с самим императором, остановившим сани, но из саней
еще не выходившим.
Император крикнул звучным голосом, обратясь в сторону Б — будки:
— Стра-жа!
В служебное время на каждую будку полагалось три стража. Один из них,
по очереди, стоял у будки на часах, вооруженный и одетый по форме, другой
считался подчаском, а третий отдыхал.
На беду было как раз такое положение: вооруженный алебардою страж сдал
с утра свою команду другому, другой отдыхал, а подчасок отлучился по своей
надобности.
Положение еще осложнилось тем, что император заметил на безлюдной ранее
улице, правда на довольном расстоянии, зевак.
Заметен был равнодушный чухонец с горшком из-под молока, две какие-то
бабы-раззявы и совсем юный и розовый малолетный подросток.
— Стража! — повторил металлическим голосом император.
В это время из среды простонародья неожиданно отделился подросток и
быстрыми шагами подбежал к саням.
— Осчастливьте приказать за стражей, ваше величество, — сказал он
довольно бойко.
Император жестом изъявил согласие, но сам между тем рванулся из саней
так быстро, что кучер не успел отстегнуть полость, и ее в последний момент
отстегнул тут же случившийся подросток.
¶12§
Рядовые карабинерной роты, вошедши в питейное заведение, вели себя как
люди, расположившиеся отдохнуть и выпить, или, как говорилось среди
унтер-офицерства, дерябнуть.
Они вежливо спросили у хозяйки два шкалика водки, а на закуску по ломтю
хлеба, соли и вяленого снетка.
Хозяйка, рыхлая и расторопная женщина, стала хозяйственно нарезать
хлеб, а солдаты сели у окошка и хотели приступить к разговору. Один из них,
как всегда в таких случаях, смотрел в запотелое окошко, без дальних мыслей,
но все же наблюдая на всякий случай улицу.
Вдруг в окне, справа, мелькнули: конская морда, блестящий мундштук,
кучерская шапка, и взлетел шпиц каски.
— Частный! — успел крикнуть солдат.
¶13§
Настежь распахнув дверь, император сразу подошел к стойке и безмолвно
оглядел, как бы уравнивая взглядом, хозяйку, початый бочонок с медным краном
и какую-то снедь на стойке, названия которой не знал. Этого было довольно.
Хозяйка, как сраженная пулей, упала в ноги императору, согнувшись всем
станом, рыдая и пытаясь лобызнуть лакированные сапоги с маленькой ступней.
— Тварь, — сказал император.
— Не погуби, батюшка, — сказала хозяйка.
— Тварь, — повторил император. — Разве не знаешь, что запрещено
пускать состоящих на службе?
— А что я с ними, окаянными, поделаю, — рыдала хозяйка. — Не губи.
Нету у меня никого и не бывало.
Кончиком носка император отшвырнул ее и, несколько опомнясь,
осмотрелся. Обои были не то с мраморными разводами, не то с натуральной
плесенью. В комнате было три стола с запятнанной скатертью, на стене дурная
картина, изображающая похищение из гарема, на стойке армия шкаликов, бочонок
с медным краном, нарезанный хлеб и какая-то снедь, названия которой он не,
знал.
Солдат не было.
¶14§
Бойко, весь подобравшись, подросток вернулся к саням, но не застал
императора.
Тогда он обратился к кучеру Якову и, почтительно указав пальцем на
раскрытую дверь кабака, спросил:
— Находятся там?
Осторожный кучер Яков сказал было, натягивая вожжи: "эть" или "эсь",
но, видя, с одной стороны, что обстоятельства чрезвычайные, а с другой, что
подросток еще малолетный, ответил:
— Там.
— Могу ли я спросить ваше благородие, — спросил отрок, — должен ли я
дожидаться его величества здесь или пойти доложить?
— Дожидаться, — ответил кучер Яков.
Потом, отчасти сам любопытствуя, спросил, не оборачивая головы:
— А стража, — эть?
— Стража в горячке, и послано за подлекарем, — ответил подросток.
— Эсь, — сказал кучер Яков.
Потом, полуобернув голову к юноше, он внимательно его разглядел и
кивнул головой.
— Вы рассудительный. Благородство.
¶15§
Еще раз окинув взглядом помещение питейного заведения и не найдя
солдат, император, отошед в сторону, но отнюдь не сгибаясь, заглянул под
стол.
Никого не было.
Тогда, ничего не понимая, но воздержась от дальнейших расспросов, он
внезапно двинулся вон из заведения.
Прибывший в это время на место происшествия поручик Кошкуль 2-й застал
в отдалении от императорских саней некоторое скопление народа, императора
стоящим у самых саней и тут же подростка среднего роста, с обнаженной
головой, рапортующего о чем-то императору.
Завидя поручика Кошкуля 2-го, государь спросил его, с приметным гневом
и одушевлением:
— Кто?
После того как поручик Кошкуль 2-й назвал себя, государь погрозил ему
пальцем и приказал:
— Место оцепить.
По отношению к окружавшему, пока еще редкому, скоплению публики
император отдал распоряжение:
— Осадить и прогнать.
А затем, указав на близстоящего подростка, произнес:
— Отличить.
Тут же случившийся малолетный Витушишников помог его величеству сесть в
сани.
¶16§
Через десять минут поручику Кошкулю 2-му удалось стянуть к месту
происшествия сильный отряд внешней полиции и оцепить окружающее
пространство. Скопление любопытных рассеяно. Малолетного Витушишникова во
все время производства операций поручик содержал при себе. После тщательного
осмотра местности ничего подозрительного не найдено, за исключением одного
пьяного, никогда не состоявшего в военной службе, а числившегося в
с.-петербургских шарманщиках.
Тут же на месте была допрошена и тотчас вслед за этим арестована
кабатчица, а питейное заведение со всем находившимся внутри инвентарем
закрыто на ключ и опечатано. Допрос кабатчицы мало что выяснил вследствие
сильного расстройства, в котором она находилась, и затемнения памяти, на
которое ссылалась. Выяснилась только одна любопытная подробность, которую
поручик Кошкуль 2-й не счел, однако, удобным помещать в протокол.
Неоднократно говоря о том, что у нее отшибло память, она каждый раз
упоминала о каком-то "новом":
— Как новый наехал, так все затемнилось. И еще раз:
— Еще до нового, я и сама говорю им (то есть солдатам) --
запрещается...
Наконец поручик Кошкуль 2-й нашелся вынужденным спросить бабу, о каком
новом говорит она, и оказалось, что она говорит о новом частном приставе,
только вчера приступившем к исполнению обязанностей в Петербургской части.
Заинтересовавшись этим обстоятельством и ничего не зная о посещении
кабака частным приставом, Кошкуль 2-й вскоре выяснил, что вздорная баба все
время принимала государя императора за нового частного пристава
Петербургской части.
Обругав до последней крайности глупую бабу и сам испугавшись, поручик
Кошкуль 2-й прекратил допрос, арестовал допрашиваемую, а сам отбыл в санях
вместе с подростком для подробного допроса в полицейском управлении.
Малолетный Витушишников, проживающий на 22-й линии Васильевского
острова, сын коллежского регистратора, пятнадцати лет, показал: будучи
ребенком, он пробирался на Рыбацкую улицу в Петербургской части, где, на
углу у Введенья, как он слыхал, устроилась карусель и производили за плату
катанье детей.
С раннего детства воспитываемый отцом в правилах особо живого почитания
всей августейшей фамилии, имея у себя портрет в красках всегда висящим на
стене, — он, переходя вышеупомянутое место, увидя некоторое скопление
народа и сообразив происшествие, сразу же узнал венценосца и, приблизившись,
испросил распоряжений. Далее, подойдя к будке градских стражей, нашел стража
в сильной слабости, качающегося на ногах и с бессвязною речью, который
пояснил, что подчасок сейчас им послан не то за лекарем, не то за липовой,
— о чем доложено.
— Однако же, вы хорошо нашлись, — с уважением сказал поручик. --
Доложу о вас господину обер-полицеймейстеру как о молодом человеке, лично
известном с самой лучшей стороны государю императору. Честь имею кланяться.
Не премините засвидетельствовать почтение папеньке. Не извольте
беспокоиться, вас доставят домой казенные сани.
¶17§
Если бы солдаты хоть на минуту могли вообразить, что у дверей питейного
заведения остановился государь император, — они, без сомнения, растерялись
бы и погибли. Их спас, а кабатчицу погубил единственно недостаток
воображения. Увидя шпиц каски, первый солдат сразу же подумал о частном
приставе, и все дальнейшие действия в питейном заведении протекали именно в
этом направлении и были продиктованы желанием спастись от частного пристава,
никак не больше.
Но и этого было вполне достаточно. Оба на мгновение вдруг ощутили зуд в
спинах от будущих и отчасти бывших палочных ударов. Пока на улице
раздавались призывы стражи, оба разом, наклоня головы, сорвались с мест и
сунулись в соседнюю комнату, бывшую в личном пользовании кабатчицы. Там,
черным ходом, минуя чулан и отхожее место, они спустились по узкой лесенке
во двор.
Кабак выходил задним своим фасом на пустырь, и огороженного двора, в
буквальном смысле, вовсе не было. Забор имелся только с одного фланга.
Картофельная шелуха, яичная скорлупа, кучка золы и вылитые помои означали
пограничную черту двора. Поэтому без всяких помех, пока снаружи шли
переговоры, солдаты, наклоня головы и таясь по правилам военных маневров,
прошли, нимало не теряя времени и не производя шума, вдаль. Там они свернули
в переулок, некоторое время намеренно плутали, а затем, находясь уже в
другом районе, разъединившись, деловым стройным шагом отправились каждый по
служебным надобностям. До конца жизни они сохранили воспоминание о том, как
ловко улизнули от частного пристава.
Императора же в данном случае сбили с толку непривычные условия
местности. Питейное заведение было оклеено мрачными мраморными обоями, на
которых к тому же местами выступила в большом количестве плесень. Обои от
времени лопнули и расселись в разных местах и направлениях. Поэтому
небольшая дверь в дощатой перегородке, отделявшая заднюю комнату кабатчицы
от питейного зала, ускользнула от внимания императора.
¶18§
Конь был в пене. Император проделал весь обратный путь молча, не
отвечая на поклоны, с решимостью. То, что солдаты, вошедшие в кабак, как
сквозь землю провалились, нисколько его не занимало. Он не любил
неразрешимых вопросов, объясняя их волею провидения. Если бы он застиг
солдат — это на многих навело бы страху, а затем даже могло стать легендою
и, изложенное приличным слогом, впоследствии заняло бы свое место. Но,
устремясь на солдат, он не настиг их, и это его оскорбляло.
— Я покажу им, — повторил он несколько раз. Только пройдя несколько
зал, миновав ряд мраморных колонн, лабрадоровые столы, фарфоровые вазы с
живописью, порфировые изделия, император снова вошел в легкую атмосферу
дворца и вернулся к исходному пункту.
Был вызван генерал-адъютант Клейнмихель.
— Поди, поди сюда, голубчик, — сказал император. Генерал-адъютант
помедлил в дверях.
— Ну что же ты, подойди, — сказал тихонько император.
Подошедший генерал-адъютант Клейнмихель был внезапно ущипнут. Он был
так метко и ловко застигнут врасплох, что не имел времени податься ни
вперед, ни назад и предоставил императору свою руку без малейших возражений.
Только когда наступила обычная тошнота, император отпустил генерала и
произнес:
— То-то. Вот тебе тумбы.
Вообще в течение дня утраченная бодрость восстановилась. По всему было
видно, что император принял решение. После обеда он выслал вон дежурного при
телеграфе офицера и сам направил по адресу шефа жандармов Орлова телеграмму
без обращения и подписи:
— Свинья.
Именно в этой телеграмме некоторые историки видели причину и зародыш
болезни, сведшей впоследствии графа Орлова в могилу. Как известно, на
старости лет граф стал воображать себя свиньей, что впервые обнаружилось на
одном из парадных обедов в честь графа Муравьева, когда он внезапно
потребовал себе корыто, отказываясь в противном случае есть. Но до этого
было еще пока далеко.
К вечеру император принял вполне определенное решение.
— Я покажу им, — сказал он.
Он вызвал обер-полицеймейстера Кокошкина и на секретном докладе спросил
о результатах поисков. Поиски оставались, как он и ожидал, безрезультатными.
Тогда император перед самою вечернею молитвою наложил на доклад резолюцию:
"Отдать под суд откупщика, которому кабак принадлежит, с прекращением
его откупа, а в случае замешанности — со взятием имущества в казну".
— Я покажу им, — произнес он, — что в России еще есть самодержавие.
¶19§
Кабак оказался находящимся во владении винного откупщика Конаки,
проживавшего по Большой Морской улице. Назавтра он был арестован по
обвинению в злостном содержании лично ему принадлежащих кабаков. Конаки был
человек небольшой и недавний. Всего три года, как он прибыл с юга, где имел
свой обширный ренсковый погреб. С молодых лет он состоял по винным делам;
был наследственный винник. Знал, как нужно давить виноград, чего подмешать;
понимал процессы брожения. Торговал крупно. Расхаживая у себя на юге по
прохладной Виннице, чувствовал вкус довольства. Но неудержимо растущее
состояние оторвало его от этих мирных воспоминаний. Он прибыл в Петербург,
чтобы приглядеться, стал понемногу прививаться, осел с большой шумной семьею
на Большой Морской, начал уже входить во вкус операций — и вот — среди
бела дня, неожиданно — сел в яму.
Впрочем, не так уж неожиданно. Имея в лице молодых Конаки-сыновей
дельных агентов по налаживанию жизни в питейных заведениях, он уже спустя
два часа знал об опечатании кабака, представлял себе в примерных размерах
случившееся и успел по
...Закладка в соц.сетях
