Жанр: Драма
Утоление жажды
...ба и мотки сладкой сушеной дыни. Когда Атанияз говорит,
что нас привез Халдурды, лица его слушателей вытягиваются. Отец что-то
быстро и возбужденно рассказывает по-туркменски. Атанияз вскакивает на
ноги. Я вижу, что он необыкновенно взволнован.
- Что случилось?
- Потом, потом! Ложись спать, я скоро приду...
Он одевается и уходит. За ним уходит отец.
На другой день я узнаю, в чем дело. Прошлой ночью в ауле произошло
убийство: убили молодого парня, комсомольца. Он работал на стройке и
приехал в аул на побывку. В убийстве замешаны сыновья Халдурды, а
невольной виновницей стала его дочь Огульджан, которая была женой этого
парня. Между родственниками Огульджан и этим убитым были какие-то счеты
из-за калыма. Кажется, он что-то не доплатил или не хотел платить вовсе, и
они стали его преследовать и старались разрушить его брак с Огульджан,
чтобы выдать ее замуж вторично. Убитого звали Бяшим, что в буквальном
переводе значит "Мой пятый". Он был пятым сыном у отца.
Бяшим приехал в аул со своим другом, и сыновья Халдурды побаивались
затевать ссору. Друг, говорят, был очень здоровый. Но как только он уехал,
они устроили драку и крепко побили Бяшима, а Огульджан силой увели в свой
дом. Это было три дня назад. А прошлой ночью Бяшима убили. Его нашли на
рассвете, с перерезанным горлом, недалеко от дома Халдурды. Сыновья
Халдурды убежали в пески, и вместе с ними исчез тот человек, которого они
прочили в женихи Огульджан.
Вот что рассказывает Атанияз. Надо выспросить все подробно, записать,
запомнить смятенные лица, рыдающие голоса женщин, всю эту атмосферу
пролетевшего ужаса, которая всегда сопровождает убийство. Запомнить
холодную синь неба с рваными облаками и северный ветер, приносящий озноб.
Он летит издалека. В нем чувствуется дальний разбег и холод русской зимы.
Запомнить вчерашние глаза Халдурды в красноватых веках, как будто от
мелких царапинок, и его зубы, плоские, как у зайца.
Следователь, молодой туркмен с красивым, женственным лицом, молча
щелкает фотоаппаратом, измеряет шагами улицу. Возле дома убитого толпятся
люди. Никто из колхозников не работает. Издали я вижу убитого: прозрачный
вздернутый нос, шея замотана шарфом.
Потом мы с Атаниязом и с несколькими колхозниками забираемся в кузов
трехтонки и едем в пески. Мы едем мимо хлопковых полей, пересекаем сухие
арыки, вдоль которых с обеих сторон возвышаются земляные валы: горы ила,
вынутого во время хошарных работ. Колхозники в кузове непрерывно
разговаривают. Кажется, они спорят о том, в какую сторону ехать. Мы едем
искать сыновей Халдурды и того, третьего, кого все считают убийцей.
Тот, третий, называет себя туркменом, но на самом деле он фарси. Только
фарси, говорят мне, убивают людей таким способом: режут горло от уха до
уха.
Грузовик останавливается у кромки песков. Бесплодно и долго мы месим
стылый песок барханов. Под вечер возвращаемся в аул. Низкое солнце
освещает толпу людей, сгрудившуюся вокруг открытого гроба. Говорят речи.
Несколько молодых ребят, среди них двое совсем подростков, что-то кричат
громкими, взволнованными голосами. Атанияз объясняет: они дают клятву
пойти на стройку и выучиться на машинистов.
Потом выходит маленькая женщина с лицом плоским, бледным, размытым
слезами. Ее поддерживают под руки. Сначала я думаю, что это мать убитого,
но, оказывается, это жена. Она произносит что-то еле слышное, несколько
медленных слов. И тут вдруг толпа задвигалась, все начинают шуметь. Что
она сказала? Почему кричат? Атанияза нет со мной рядом. Какой-то старик
берется объяснять, с усилием подбирая слова. В общем, смысл такой: она
сказала, что ни за что не вернется в дом отца.
Читают телеграмму со стройки канала, из поселка Сагамет.
- Требуем расстрелять злодеев! Точка! - читает один из парней, дававших
клятву стать машинистами. - Общее собрание Третьего отряда Пионерной
конторы решило присвоить отряду имя нашего дорогого, незабвенного товарища
Бяшима Мурадова! Точка! Тут много фамилий: Байнуров, Егерс, Бринько,
Эсенов, Ибадуллаев, еще много...
Стало совсем темно, я с трудом разбираю буквы, которые пишу в блокноте.
Во всем этом горестном сюжете, раскрывшемся так ослепляюще и кратко, как
картина ночи, вырванная на миг блеском молнии, есть какая-то глубинная
суть, до которой не просто добраться. В чем истинные причины убийства?
Любовь? Жажда обогащения? А может быть, нечто иное, скрытое от нас,
понятное лишь Востоку?
Атанияз считает, что убийство носит политический характер. Вон он
кричит и потрясает рукой, сжатой в кулак, и его доброе, совиное лицо с
расширенными глазами кажется мне неузнаваемо жестким. Его глухой голос
неестественно напряжен, он никогда так не кричал. Война этих лавочников с
Бяшимом Мурадовым - это война пустыни с каналом. Они ненавидели Бяшима.
Они ненавидят канал, который несет в пустыню не только воду, но и другую
жизнь.
Он кричит то по-русски, то по-туркменски.
- Если расковырять их, - кричит Атанияз, - то среди их родни наверняка
отыщется какой-нибудь бывший бай, владевший многими тысячами овец, или
бывший мулла, который спас свою шкуру тем, что клеветал на честных людей.
Да у них и сейчас есть, можно не сомневаться, порядочная подпольная отара,
которую их дальние родственники в роли наемных чабанов гоняют по глухим
пастбищам где-нибудь на севере. Они станут говорить, что он не подчинился
"туркменчилику" и за это они убили его. Но это ложь! Он не подчинился их
самодурству, и они убили его. Он не подчинился их алчности, и они убили
его. Но нет такого ножа, которым можно перерезать горло реке!
Никогда я не видел Атанияза в таком возбуждении. Несколько женщин
начинают громко рыдать. Потом встает какой-то низкорослый, в кителе и
говорит что-то, прижимая ладонь к груди. То, что он говорит, вызывает шум
и движение. Его перебивают криками. Тот же старик объясняет мне, что
человек в кителе сказал, что пока еще неизвестно, кто убил Бяшима
Мурадова, и надо подождать окончания следствия. Но люди кричат ему, что
все известно. В это время следователь садится в машину. Он едет в город и
согласился взять меня в легковую. Завтра утром я должен быть у Ермасова.
Атанияз проталкивается ко мне, чтобы попрощаться. Он протягивает мне
дрожащую руку.
- Теперь ты понял, - говорит он, - что канал в пустыне - это не только
бульдозеры и песок...
Я крепко жму ему руку.
- Когда ты приедешь в Мары?
- Дня через три! Через пять!
- Меня уже не будет...
Водитель включает скорость, машина дергается, лицо Атанияза отлетает
назад, и мы уносимся в ночь. И долго едем молча. Следователь не расположен
разговаривать. Две черные головы, повернутые ко мне затылками, -
следователя и шофера - покачиваются на фоне ветрового стекла, озаренного
светом фар. "И по коням! И странным аллюром, той юргой, что мила
скакунам..." - вот что меня преследует.
Следователь вдруг говорит:
- Ваш друг Дурдыев, как настоящий поэт, немного фантазирует. Боюсь, что
в этом деле нет таких научных корней, какие ему мерещатся. Но насчет
одного он сигнализировал верно... - Тут он поворачивается вполоборота, и я
вижу его круглый, женственный лоб. - Насчет их родственников. Родственники
у них имеются, и довольно сильные в масштабе нашей области, хотя, конечно,
их время прошло. Теперь - законность на первом месте...
Человек, о котором я так много слышал и с которым только однажды
говорил по телефону, оказался седым, коротконогим, лобастым стариком. В
течение разговора его лицо легко меняло оттенки: то бледнело, то мгновенно
наливалось краской. Он был плохо выбрит. Его голос был резок и тверд. На
его больших, растянутых, как у лягушки, губах все время бродила недобрая
усмешка, как будто он каждую минуту собирался сказать нечто ехидное.
Он был недоволен моим приходом и не скрывал этого. Сначала он грубым,
презрительным тоном говорил о газете. Говорил, что наша газета не "острое
оружие партии", а ружье с кривым стволом, чтобы стрелять из-за угла.
Обрушился на Сашкину статью, сказал, что она написана идиотом, что мы
проливаем "корокодиловы слезы по поводу скреперов, которые строители
отбросили к чертовой матери, как негодную рухлядь". Я смиренно слушал. Он
закричал вдруг:
- Вы что, проглотили язык?
- Я? Нет.
- Почему вы молчите? Почему не спорите, черт побери? Для чего вы
пришли?
Я сказал, что пришел для того, чтобы услышать его соображения о канале,
о положении дел на стройке, а не о нашей газете, деятельность которой мне
в общих чертах знакома. Тут он разъярился и закричал:
- А, вам неинтересно говорить со мной о газете? А мне неинтересно
говорить с вами о строительстве! Ясно? Идите в политотдел, там получите
сведения. Мне некогда. У меня нет желания тратить на вас время.
Однако я не ушел. И правильно сделал. Ему самому не хотелось, чтобы я
уходил. Он еще не договорил, не доругался, не вылил весь яд.
- Вы, конечно, посланы за матерьяльчиком? Как это называется: "По
следам наших выступлений", так, что ли?
- Нет, не угадали. Просто еду на трассу. Хочу, кстати, попросить у вас
машину...
- Ну, ясно, ясно. Это вы всегда просите. Так вот, значит: "По следам
наших выступлений". Замначальника управления товарищ Нияздурдыев - тоже
"крупный деятель" ирригации, не знаю, как его Атамурадов терпит, -
третьего дня прислал бумагу: срочно сообщите, какие меры приняты по статье
насчет землеройной техники. Знай, мол, что находишься в подчинении. А
какие меры? Вот мой приказ от шестого января сего года: "Приказываю!
Параграф первый. Списать с баланса основных средств Каракумканалстроя по
их первоначальной стоимости... столько-то тракторов и два грейдера...
Параграф второй. Начальнику СМК "Пионерная" тов. Карабашу и начальнику
Управления ремпредприятий тов. Хидырову немедленно организовать в
мастерских на сто восемьдесят пятом километре разборку списываемых
тракторов, с одновременной сортировкой деталей и узлов... и так далее...
на три категории: а, б, в..."
В то время как Ермасов читал, в кабинет зашел сначала один человек в
полувоенном костюме, с папкой, потом еще двое, остановившиеся возле
дверей, и все они терпеливо слушали, как он читал, и посматривали на меня
без особого интереса, но с некоторой, деликатно скрываемой,
насмешливостью.
- "Начальнику Управления ремпредприятий тов. Хидырову, - читал Ермасов,
- предлагаю договориться с Главвторчерметом об организации на трассе
Каракумского канала (желательно в районе сто восемьдесят пятого километра)
приемочного пункта... так, так... Расходы по доставке и сдаче металлолома
произвести за счет Каракумканалстроя по смете..." и так далее...
"Управляющий трестом - Ермасов". Число, дата. Все! Вот какие приняты меры.
Он швырнул листок приказа на стол и посмотрел на меня победоносно.
- Вот так-то! - сказал он.
- По-моему, очень толково, - сказал я.
- Да нет, ваши комплименты мне не нужны. Меры как меры. То, что считаю
нужным. Но им-то надо другое, им хочется разнос учинить. Кому в зад
коленом, кому в зубы, кому под дых...
Стоявшие возле двери засмеялись. Человек в полувоенном костюме спросил:
- О ком речь, Степан Иванович?
- Да вы знаете! - Ермасов отмахнулся. - Но я им - фигу. Понятно? Никому
даже на вид не поставил. Теперь они новое затевают, с другого боку. Вот
прохиндеи! Если б они свою настойчивость да изворотливость на дело
обернули, тут такие каналы нарубать можно, такие горы своротить...
- Точно, Степан Иванович, - сказал один из тех, кто стоял возле двери.
Ермасов взял меня за пуговицу и, мигнув по-приятельски, спросил:
- А тот корреспондент, что статейку с чужих слов писал, он небось
гонорар за нее давно уж пропил?
- Да, возможно, - сказал я. - Точно не знаю.
- Нет, я точно знаю: давно пропил. И давно забыл про нее. И газета та
исчезла, нет ее, сгинула, только где-нибудь в библиотеке завалялась на
нижней полке, в подшивке. А вот дело, что ею затеяно, - дрянное дело,
вранье! - оно существует и живет себе дальше как ни в чем не бывало. -
Лицо Ермасова вновь бурно залилось краской. Он спросил резко, задыхаясь: -
Вы знаете, что Карабашу и Гохбергу грозит тюрьма?
Я молчал. Он глядел на меня с ненавистью.
- Третий день на Пионерном сидит комиссия, чего-то удят, вынюхивают, в
бумагах роются. Но я предупреждаю! Я предупреждаю, товарищи! - Он стукнул
костяшками кулака по столу. - Ничего из этого мероприятия не выйдет. Ясно?
Я уже написал в ЦК республики, но, если надо, я в Москву полечу, но этих
людей не дам в обиду! Я как лев буду драться, ясно?
- Вы говорите так, будто я главный злоумышленник... - сказал я, немного
опешив от его крика и ненавидящего взгляда.
Он не слышал меня.
- Предупреждаю: я буду драться как лев!
Тут я подумал, что это выкрикивается, может быть, не только мне, но и
кому-то еще, из тех, кто стоял возле двери или был за дверью. Я посмотрел
на стоявших возле двери. Человек в полувоенном костюме усердно кивал.
Ермасов вдруг протянул мне руку.
- Спасибо за беседу. Простите, что задержал. Я говорю к тому, чтоб вы
помнили, товарищ молодой человек, какое в ваших руках на самом деле острое
и беспощадное оружие, и относились соответственно.
- Я понял. Спасибо. А как быть, Степан Иванович, с транспортом, чтоб на
трассу...
- Вот к нему, к нему! Он сделает.
- Одну минуту, - сказал человек в полувоенном костюме и, подойдя к
столу Ермасова, раскрыл свою папку.
Полчаса я прождал в приемной, пока человек в полувоенном костюме - он
оказался начальником Марыйского участка Алимовым - вышел из кабинета
Ермасова. Мы спустились с ним на первый этаж, в его кабинет. Он стал
кому-то звонить, договариваться, потом сказал, что машина будет
послезавтра утром.
- Старик вам дал ходу, а? Я слышал, - сказал он весело. - Ну, знаете,
эта зурабовская статейка просто черт знает что!.. Итак, послезавтра утром,
в восемь ноль-ноль, прошу вас к подъезду нашего управления. А на старика
не обижайтесь.
- Да я нисколько, - сказал я. - Наоборот, ваш старик мне понравился.
Выехать послезавтра мне не удалось. Виною тому была Лера, которую я
неожиданно встретил на почтамте: она посылала деньги отцу. Лера как-то
изменилась, то ли похудела, то ли поблекла, сошел загар, она была небрежно
причесана, в грубой мужской фуфайке, в лыжных штанах. Мы вышли из почтамта
вместе и немного прошли по улице. Разговор не вязался, я чувствовал ее
настороженность, даже некоторую враждебность, - ведь я был человек другого
лагеря, Сашкин приятель!
О Сашке мы не говорили. Лера сказала, что у нее масса забот, болен
отец, она должна ехать в Ашхабад, чтобы организовать лечение, а тут еще
всякие другие неприятности, по работе и так. Одно за одним, как это
бывает. Я сказал, что, видимо, существует такое специальное министерство
неприятностей. Оно планирует выпуск неприятностей, следит за тем, чтобы
неприятности вырабатывались дружно, серийно.
Лера даже не улыбнулась.
- Да, да, - сказала она, - у меня сейчас трудная полоса.
Когда прощались, я дал ей телефон гостиницы, просил позвонить, если что
нужно, хотя знал, что звонить она не будет. Ей было не до меня.
Следующий день, накануне отъезда, я провел почти целиком в тресте.
Разговаривал с Алимовым, с его заместителем, был в редакции многотиражки
"Каналстроевец", у своего старого друга Искандерова, потом познакомился с
инженером Хоревым, тем самым, кто напечатал у нас в газете статью, из-за
которой шумели. Хорев возглавляет Керкинский участок, он приехал в Мары на
совещание. Он был очень предупредителен, предложил быть моим шефом и гидом
в делах стройки, но я вспомнил, что он приятель Лузгина, и уклонился.
Больше других мне помогли Искандеров и Алимов, подаривший свою брошюрку,
изданную республиканским обществом по распространению политических и
научных знаний: "Каракумский канал и его значение для республики". В
общем, я провел день с пользой. А вечером в гостиницу неожиданно позвонила
Лера и сказала, что ей необходимо со мной увидеться. Я сказал, что уезжаю
утром.
- Тогда я прибегу сейчас! - сказала она.
Было около девяти вечера. Я вышел на улицу и ждал Леру перед входом в
гостиницу. Она пришла очень скоро и сразу, еще не отдышавшись, спросила:
- Петя, ты можешь завтра не ехать?
- Не ехать? Завтра? Вообще-то я торчу тут уже шестой день...
- Петя, я тебя просто умоляю отложить поездку на два дня. До
девятнадцатого. Сейчас я объясню. Но ты можешь, скажи?
- В принципе, конечно, да...
- Но очень не хочется?
- Не хочется потому, что надо наконец попасть на трассу. У меня и срок
командировки кончается. А что случилось?
Мы прошли во двор гостиницы и сели на скамейку. Лера была взволнована.
Она начала разговор как просительница, и это было так неестественно и не
похоже на нее, что я тоже стал держаться неестественно и заговорил с ней
как-то по-глупому сухо.
Лера сказала, что звонила мне сегодня весь день, каждый час, но меня не
было в гостинице. Я должен помочь Алеше. Это тот человек, ради которого
она оставила Сашку: Алексей Карабаш, начальник Пионерной конторы. Ну и что
с ним стряслось? Восемнадцатого числа состоится заседание бюро обкома, где
будут обсуждаться выводы комиссии о состоянии землеройной техники в
Пионерной конторе. Эта комиссия была создана после Сашкиной статьи. Алеше
может быть очень худо. Они хотят передать дело в суд. Все зависит от того,
как пройдет заседание обкома, на котором я должен выступить и защитить
Алешу. Да, да, защитить Алешу. Один голос может оказаться решающим. Я ведь
представляю ту самую газету, которая напечатала статью против Алеши, так
что мое мнение очень важно.
Все это звучало наивно. О чем я могу говорить на бюро обкома? И как я
буду защищать этого самого Алешу? Кроме того, мне, конечно, очень не
хотелось еще два дня торчать в городе. Командировка кончается, а я до сих
пор не могу попасть на трассу. Я приготовился все это объяснить.
Но Лера стала рассказывать об отце: как он плох, гаснет, а старые тетки
бестолковы, беспомощны, ничем не могу помочь. Сейчас она поедет в Ашхабад,
чтобы организовать лечение, нанять сиделку. Может быть, ей самой придется
пожить с отцом, тогда она возьмет сына из детсада, потому что он оказался
сейчас и без матери и без отца. Чтобы поехать к старику, она должна
получить внеочередной отпуск, за свой счет, конечно, но дело в том, что
экспедиция сейчас здесь, в Марах, занята очень срочными камеральными
работами, и начальник уперся - и ни в какую. Алеша советует уйти с работы.
Но она не знает. Все так сложно...
Я спросил:
- Когда ты едешь в Ашхабад?
- Завтра, ташкентским поездом. Алешу я не дождусь, а мне хотелось вас
познакомить. Петя, я тебя очень прошу. Ты должен это сделать! - Она
настойчиво, умоляюще заглядывала мне в глаза. - Тебе неловко, да? У тебя
какие-то обязательства дружбы? Но ты пойми, что тут страдают невинные
люди, ты должен встать на их защиту, это гораздо важней...
Я сказал, что меня смущает другое. Во-первых, как это я ни с того ни с
сего приду на заседание бюро обкома? Меня никто не звал...
Она это устроит. Она поговорит с кем-то. Меня пригласят.
Во-вторых, я не член партии.
Да, но я официальное лицо: представитель газеты, который находится
здесь в официальной служебной командировке! Я имею право присутствовать.
Это несомненно. Это точно.
Для нее не существовало препятствий. Если б я лежал в горячке, с
температурой сорок, она бы, наверно, нашла средства поднять меня с постели
и заставить пойти.
- Ну и любишь ты своего Алешу, - сказал я. - Неужели он такой
замечательный?
- Он-то замечательный, но дело не в этом. Он просто не виноват,
понимаешь? И он, и Гохберг, и остальные хотели только сделать как лучше,
ускорить темпы строительства - понимаешь? - а их обвиняют в том, что они
нарочно искалечили технику. Это очень подло. Сводят с ними счеты. Я видела
эту комиссию, куда нарочно подобрали старых специалистов, пенсионеров: их
тут называют "кетменщики"...
- Но ведь Ермасов будет защищать Карабаша и Гохберга, - сказал я. - Он
сказал, что будет драться за них как лев. Я сам слышал.
- Еще бы! Конечно, он будет защищать их. Не только их, но и самого
себя. Ермасов - лицо заинтересованное. А вот если выступит представитель
газеты... Петя, ты меня извини! Я так наседаю знаешь почему? Потому что
меня страшно мучает одна мысль...
- Какая?
- О том, что, если б не я, ничего бы этого не было. Я понимаю, что это
не так, что тут глубокие причины, производственные или какие-то другие, и
все-таки ведь он написал эту статью в отместку за то, что случилось,
правда ведь? Значит, я в какой-то степени виновата? Вот что меня мучает, и
поэтому я мучаю тебя, а ты, как человек ленивый и нерешительный...
Она улыбнулась и взяла меня за руку.
- Что - я?
- Посылаешь меня, наверно, к черту и не знаешь, на что решиться. Но ты
останешься, Петя. И выступишь. Потому что нельзя допускать, чтобы осуждали
невинных людей.
- Это точно, - сказал я. - Это уж точно: нельзя.
¶23§
Итак, я остался в этом городе еще на два дня. Лера уехала. Атанияз
вернулся из аула и тоже сразу уехал: его зачем-то срочно, телеграммой,
вызвали в Ашхабад. Днем я мотаюсь по коридорам и лестницам Марыйского
управления, выцеживаю из сотрудников все новые факты, цифры, имена и
рассказы о стройке, потом обедаю в ресторане "Мургаб", потом иду к
Искандерову с намерением сыграть партию в шахматы, если он не занят
срочной работой и жена не загружает его какими-нибудь хозяйственными
делами, например купанием детей. У него двое детей. Он хочет уходить из
многотиражки. Его мечта - переехать в Ашхабад и поступить в
республиканскую газету.
Если Искандеров купает детей, я возвращаюсь в гостиницу и не знаю, чем
заняться. На город обрушился снеговой ураган. Улицы завалены снегом,
температура упала до минус одиннадцати. Ночью я мерзну под двумя байковыми
одеялами, накрываюсь пальто и даже, стыдно признаться, текинским ковриком,
который висит на стене возле кровати.
Девятнадцатого мне говорят, что заседание бюро обкома отложили на два
дня, то есть до двадцать первого. В песках произошло несчастье: снежным
бураном отогнало на юг большую отару овец, несколько тысяч голов.
Керкинский райком партии обратился к руководителям стройки с просьбой
помочь колхозным машинам пробиться на юг. Всеми операциями по спасению
овец занимается Пионерная контора. Если бы я выехал на трассу, как
предполагал, шестнадцатого, за день до бурана, вся эта история
развернулась бы у меня на глазах и я, наверное, сам увязался бы с
каким-нибудь бульдозером на юг. Ведь это сюжет, это дорогого стоит:
спасение овец в буране!
Настроение у меня мрачное. Утром девятнадцатого сажусь писать очерк о
нашей поездке в аул и обо всех тамошних событиях. Но, написав три страницы
- обед в чайхане, разговоры с Халдурды, его внешность, наш приезд в аул, -
я вижу, что рассказ об убийстве зазвучит лишь тогда, когда возникнет
характер убитого юноши, Бяшима Мурадова, его судьба, а это я узнаю на
трассе, в отряде, который называется теперь его именем. Но за три дня,
оставшиеся от моего командировочного срока, я, конечно, ничего не увижу и
не узнаю.
Сообразив все это, я бегу на почту и заказываю разговор с Ашхабадом.
Через полчаса слышу знакомый картавый говорок Бориса: "Старик, что с тобой
стряслось? Почему не на трассе?"
Вдруг с удовольствием сознаю, как мне приятно слышать голос Бориса. Так
и вижу его: стоит, ссутулившись, в напряженной позе, прижимая плечом
трубку к уху, возле своего громадного секретариатского стола, весь в дыму,
в бумагах, в заботах, делает правой рукой какие-то магнетические жесты
Тамаре, а левой что-то записывает и одновременно улыбается мне в трубку:
"Ну, что, что там у тебя?" Сейчас двенадцать часов. У Диомидова идет
планерка, и Борис спешит договориться со мной, чтобы поспеть на планерку.
А в большой комнате сейчас пусто, но через полчаса все вернутся сюда,
закипит работа, начнется треп, застучат машинки, потом прибежит Валечка из
машбюро и сообщит, что в кинотеатре "Ашхабад" идет новый мексиканский
фильм, и кого-то быстренько снарядят за билетами, потом Критский будет
вслух читать свою рецензию, и между ним и Туманяном вдруг вспыхнет
высоконаучный спор на бутылку шампанского, который придется разрешать у
Даля или у Брокгауза, потом настанет обеденное время, и в буфете будет
тепло и тесно, и тетя Клава будет кричать, чтоб не курили, и после обеда
снова все завертится, пойдут посетители, будут звонки из бюро проверки,
вызовы к Лузгину, срочно, немедленно, о чем вы думали, не надо
перебарщивать, семь раз отмерь - один отрежь, спешка до добра не доводит,
- и вдруг с невероятной быстротой наступит вечер. Господи, как я уже
привык к этим людям, к этим комнатам, к этим разговорам, и к городу, и к
автобусу номер четыре, который привезет меня поздним вечером домой! И мне
тоскливо безо всего этого. Тут ничего не поделаешь.
Я кричу Борису, что застрял по неотложному делу в Марах и прошу
продлить командировку дней на семь. Борис говорит, чтоб я слал "телегу",
то есть телеграмму, чтоб был документ, и они сейчас же вышлют
командировочные. И затем произносит сухим, официальным тоном
...Закладка в соц.сетях
