Жанр: Драма
Предварительные итоги
...тановку на автобусе и
потом — наверх, спасли. Потом "Кель" пропал, слава аллаху. Ну,
ну, это очень интересно. Арутюнян расхаживал в шерстяных
плавках с белым поясом по пляжу и говорил: "Процесс
необратим..." Рита и жена Арутюняна ездили в Одессу на толкучку
и покупали барахло. Если бы у меня было хоть четверо детей,
если 6 Рита работала и если бы мы держали корову — каким бы я
был замечательным человеком! Как только приедет Мансур, нужно
взять его за горло: пускай одолжит рублей триста, потом с
издательством рассчитается. Все-таки нету совести. Знает, что
сижу без гроша, надо слать в Москву, и делает вид, будто его не
касается.
— Значит, Мансур хотел вас выселить? Было сладко услышать
о Мансуре что-нибудь неприятное. Он мой друг, выручает всю
жизнь, дает работу, но временами я его ненавижу. Мансур не
ведущий поэт, местные литераторы относятся к нему иронически,
но он удивительно везуч и ловко умеет устраивать свои дела.
— Мансур Гельдыевич приехал два дня, суббота,
воскресенье, обратно просил: "Пускай Валя постелю принесет!"
Утром злой идет. От твоей кухни, сказал, запах по всему
территорию, надо тебя убрать окончательно. А в райсовете
сказали: "Язгуль — мать-героиня, никто не выселит, не
беспокойся". Ха-ха! — Он смеялся, сверкал зубами. Потащил
саксаул. Я понял, что его жизнь необыкновенно трудна, почти
идеальная в этом смысле, и он счастливый человек.
Когда жара спала, в пятом часу пошел в чайхану обедать.
Маленький Назар стоял при входе на каменных ступенях и
высокомерно разговаривал с горбатым человечком, у которого было
скучное, интеллигентное лицо с черной бородкой и черными
усиками. Лицом горбун напоминал какого-то из испанских королей.
Когда после плова и пиалы чаю я выходил спустя четверть часа из
чайханы, Назар и горбун ссорились и было похоже, что затевается
драка. Вокруг стояли зрители. Некоторые садились на корточки,
чтобы уютней смотреть. Мне сказали, что горбун — курд, его
зовут Саша, он тоже большой драчун. Назар внезапно толкнул
Сашу, и тот упал. Зрители сказали: "Ва-ах..." Я вспомнил, как
говорил Атабалы: "От него падаешь, как все равно с ишака --
головой в землю". Этот коротышка Назар занимал меня. Может
быть, потому, что он хотел жениться на Вале и купил с этой
целью три кило конфет. Я рассматривал: на нем была бумажная,
дешевая рубашонка навыпуск в каких-то цветочках, сатиновые
брюки, темно-красные бумажные носки и босоножки из
кожзаменителя. Он поднялся по ступеням и встал на прежнее место
у входа в чайхану. В его глазах, смотревших на всех нас сверху
вниз, что-то пылало.
— Почему дрались? — спросил я одного парня.
— Ай, делят, чего нет...-- сказал парень презрительно.--
Она ни
тому, ни этому. А он ему сказал. Ну, и поругались.
Никто не заметил, как снова возник Саша с ножом в руке, он
приближался, шатаясь, к крыльцу чайханы, люди шарахнулись, но
Назар стоял неподвижно и смотрел на горбуна. Потом юркнул в
дверь и через минуту вернулся, держа громадный кухонный тесак.
Люди засмеялись. Назар стоял на верху крыльца, напыжившись,
расставив свои крепенькие ноги гнома, и держал кухонный тесак,
как алебарду. Саша плюнул, махнул рукой и ушел. Все стали
громко хохотать. В это время к чайхане подъехал с дребезгом и
остановился автомобиль, хлопнула дверца, и я увидел своего
друга Мансура в белом костюме и белой соломенной шляпе.
— Салам! Салам! — Мансур поднимался по ступеням крыльца,
вельможно помахивая рукой и кивками приветствуя хохотавших
людей. Назар, выпучив глаза, заорал:
— Товарищ Мансур Гельдыевич — ура!
Меня Мансур не заметил. Я ждал, пока он выйдет. В машине
на заднем сиденье был еще кто-то. Через некоторое время Мансур
появился, неся авоську с тремя бутылками коньяку.
— Бензин заправку сделать забыл,-- объяснил он стоявшим
вокруг
крыльца людям.-- Мотор дальше не идет... Тссс! — Как
обычно, не хохотал, а тоненько хихикал, прыскал сквозь зубы. И
это "тсыканье" означало, что настроение отличное, пищеварение в
порядке, дела идут хорошо и виды на будущее еще лучше.
Увидел меня, посадил в машину, и мы прокатились метров
пятьсот вверх по тенистой улице. Телеграммы не было. Никто не
звонил. Вместе с Мансуром прибыл огромный человек по фамилии
Мергенов, начальник треста ресторанов и столовых, друг Мансура:
в воскресенье должно состояться открытие ресторана "Чинар", и
товарищ Мергенов приехал, чтобы лично присутствовать. Когда он
вылез из машины и распрямился, я увидел нечто каланчеобразное:
рост не менее двух метров, холм живота обнимали полотняные
штаны какого-нибудь шестьдесят четвертого размера, гигантские
руки-лопаты, и при этом — небольшая голова полированным и
сверкающим под солнцем коричневатым яйцом, напоминающая
гладкостью щек и большим ртом голову чудовищного младенца.
Товарищ Мергенов мог бы играть в детском театре Идолище
Поганое. Вскоре выяснилось, что он деликатнейший милый человек.
Он тотчас после обеда лег спать, а Мансур прослушал две главы
своей поэмы "Золотой колокольчик" — все двенадцать глав
слушать было ему недосуг, перенесли на вечер — и побежал в
"Радугу", министерский дом отдыха, где отдыхал какой-то нужный
ему человек. Я не обижался на то, что Мансуру некогда было
слушать собственную поэму в моем переводе, эти ворохи строк, в
которых были мои одышки, находки, придумки, издыхающий мозг. В
порядке вещей. Я к этому привык. Но взорвало меня другое. Когда
я сказал: "Ладно, беги. А как там с деньгами?" — он ответил
небрежно, на ходу: — Слушай, закончим дело — тогда будем
говорить... И даже звякнуло раздражение. Вот, мол,
бестактность: пристают с деньгами. Меня как будто шлепнули по
щеке. Я закричал:
— Как — поговорим! Да ведь ты обещал привезти деньги
сегодня! Да черт вас дери совсем! — орал я в беспамятстве.--
Ты можешь понять, в каком я сейчас положении? Я должен посылать
в Москву! Именно сейчас я не могу задерживать! Наши
приятельские отношения тебя избаловали! А я переводчик первого
ранга! Меня добиваются, за мной стоят в очереди! Ты понимаешь
это?..
— Понимаю, понимаю, начальник,-- кивал Мансур, совершенно
спокойный.-- Ты большой человек, я знаю... Не ругай нас, бедных
кочевников... — Не фиглярствуй!
— Слушай, не кричи, все сделаем. Возьми пока...-- Он
протягивал бумажку в двадцать пять рублей.-- Дома ремонт
начали, сами без денег. В понедельник пойдем... нажмем,
сделаем...
— Нет, в понедельник ты купишь билет на самолет! Шиш я
тут останусь!
Четвертная полетела на пол. Он ушел, успокаивающе махая на
меня руками, как на больного, кивая и подмигивая и твердо зная
при этом, что все кончится благородно: я никуда не уеду, пока
он не выжмет меня до капли. Ведь я в капкане. И все движения,
которые я делаю будто бы независимо, на самом деле движения
существа, находящегося в капкане. В радиусе не длиннее
собственного хвоста. Я поднял четвертную и положил на стол.
Потом лег на кровать, сунул под язык таблетку валидола --
сердце заныло — и лежал с закрытыми глазами час или полтора,
Солнце краем вползло в комнату. Это значило, что наступил
вечер. За перегородкой затрещала кровать — громадный человек
проснулся, трубно вздыхал, сопел, потом сказал: "Ай-вай-вай..."
— снова затрещала кровать, протопали тяжелые ноги, ударила
дверь, ушел. Теперь, когда я лежал в полной тишине и
одиночестве, я понял, что безобразное орание из-за денег --
вовсе не из-за денег. Все-таки я надеялся на известие. Я — не
они. Молчание неестественно, даже если все кончено, потому что
когда человек звонит вдруг на рассвете и говорит, что болен,
пускай даже чужой человек, бывший родственник, надо быть уж
совсем скотами, чтобы тупо молчать девять дней. Впрочем, Кирка
пригрозил как-то: "Ладно, вот убегу из дома, а тебя хватит
инфаркт. Потому что я могу жить без тебя, а ты без меня — не
можешь". Поганец, сказал правду. Там что-то отлучилось. Черт с
ними, позвоню и узнаю.
Я ходил по комнате, бормоча: "В доме помешанного не
говорят о жировке, в доме повешенного..." Стало легче оттого,
что принял решение. Вдруг пришла Валя. Совсем забыл, что она
должна принести лекарство. Я сел на кровать, к столу, она
измерила давление. Немного повысилось: сто пятьдесят на сто.
Ага, "кондратий" все ближе. Вот что значит поволноваться.
— Вы работали сегодня? — спросила Валя. --
Бездельничал. — А выходили из дома? Гуляли? — Немного.
Валя морщила лоб, глядела на меня с напряжением и, как
видно, собирая воедино все свои небольшие познания о гипертонии
и сердечных болезнях. Она была не в халате, а в белой нарядной
кофточке и в синих нейлоновых брюках, плотно облегающих.
Наверное, здорово жарко в этих брюках. Но зато выглядело
элегантно. Я заметил, что и прическа не та, что утром.
— Вы куда-то собрались? — спросил я.-- В кино? — Нет, я
сегодня дома буду.
Она сидела, положив одну синюю ногу на другую, и у меня не
было никакого желания притронуться к ее коленям или взять за
руку, как было утром. Резерпин она положила на стол, аппарат
спрятала, но почему-то не уходила. Я не знал, чего мне
хотелось: чтобы она ушла или осталась. Разговаривать было вроде
не о чем. Она молчала, я тоже молчал. Игра в молчанку была как
раз ей по возрасту. Я думал: сегодня позвонить уже не удастся,
почта до пяти. Завтра с утра. Никаких разговоров. Просто
узнать: все здоровы? Прекрасно. Повесить трубку. Всего этого
уже не существует в моей жизни, но должен быть порядок.
— Да...-- сказал я после молчания.-- Между прочим, знаете
что, Валя? Я видел вашего кавалера. — Какого это кавалера?
— Ну, этого маленького. Который ночью приходил с
конфетами.
— А! Назарчика? — Она засмеялась, и ее лицо вдруг стало
оживленным и милым.-- Он пьяница, все его угощают, бедного, и
он шатается каждый день. А ему пить нельзя. Здоровье не
позволяет. Недавно два ребра сломал, влезал через форточку в
свою комнату, ключ потерял. Мм его в больницу возили. Вообще он
сирота, один живет, как собака бездомная. Я его жалею, дурачка,
а он и вправду подумал...
— Что? — спросил я, зевая. Началась одышка, как всегда
вечером, от переутомления. Но ведь сегодня я не работал.--
Жениться предлагает?
— Не жениться, а так: защищать меня хочет. Если, говорит,
кто тебя обидит, ты мне скажи, я его бить буду. Умора!
— А-а! — Никак не мог глубоко, всеми легкими
вздохнуть.-- А вы что же... не согласны?
Она молчала, глядя, как я ловлю губами воздух. Когда
наконец успокоился и вздохнул, сказала тихо:
— Зачем же мне такой чертик-защитник? Даже странно, как
вы говорите. По-моему, я сама могу себя защитить.
Посидев еще немного, ушла. Вскоре ворвался Мансур, стал
тащить меня в соседний домик, где товарищ Мергенов и работники
ресторана отмечали канун торжественного события — открытия
сезона в ресторане "Чинар". Да я-то при чем? Все хотят меня
видеть. Немедленно доставить живого или мертвого. Товарищ
Мергенов приказал. Мансур был заметно пьян, хлопал меня по
плечу и кричал: "Мой повелитель! Кто вы и кто я?" Он делал
страшную гримасу, зажмуривал глаза, кривил рот и показывал,
какое он ничтожество: держал перед носом двумя пальцами
невидимого комара. Обычное юродство, к нему я тоже привык. И
все-таки, если будет нужно, он меня выручит. В том-то и дело:
он добрый малый, несмотря ни на что. Я знаю его сто лет, это
точно. Да господи, он лучше многих, гораздо лучше, о чем
говорить! Там все были навеселе: товарищ Мергенов, два пожилых
лысых человека, похожих, как братья, директор ресторана, и его
заместитель, и три официантки, которые заливались хохотом,
когда я вошел, и муж одной из официанток, капитан с погонами
войск связи. Перегнувшись ко мне, капитан прохрипел в ухо:
"Тринадцать лет среди этих милых лиц..." По-видимому, тут было
окончание долгого обеда. Вдруг пришел Назар. Все восклицали:
"Ура, Назарчик!" Коротышка каждый год летом работал
швейцаром-вышибалой в ресторане "Чинар", и это были лучшие
месяцы его жизни.
— Назар, пойди Валю найди! Скажи, Мансур Гель-дыевич
зовет, шампанское есть, кролик есть...
Назар убегал, возвращался один. Почему не хочет? Как такое
— не хочет! Скажи, Мансур Гельдыевич заболел, сердечный
приступ, помогать нужно. И — падал на кровать так, что все
тряслось, и, махая на себя полотенцем, кричал:
— Уй-уй, сейчас умираю! Скорее доктора! Хочу доктора!
Товарищ Мергенов и оба директора хохотали, официантки
пели, я выпил рюмку коньяку, потом еще одну и вышел на улицу.
Было совсем темно. Я чувствовал себя прекрасно, дышалось легко,
но радости не было. Вчера ночью была неясная, ночная радость, а
сегодня — ничего, пусто. Мог бы сейчас же все бросить и уехать
куда-нибудь. Перевалить через горы на север. Там, за горами,
были пустыни, степи, леса, прохлада. Я болен. Если 6 я был
здоров, мне бы хотелось жить дальше. Не знал, куда себя деть.
Ходил туда-сюда по ночному саду, добрел до виноградника, оттуда
дорожкой вернулся мимо персидских домиков и пришел в свою
комнату. Не раздеваясь, лег в постель. Пение и крики были
слышны минут двадцать, потом затихло. Я услышал легкие шаги
бега под окном, дверь отворилась, в комнату бесшумно скользнула
Валя. Спросила шепотом:
— Можно? Это я... Вы не спите? — Она тихо смеялась, но
без всякого смущения, возбужденно, как заговорщица. — Я
спрячусь тут? — Валяйте. От кого это вы?
— Да ну! Мансур Гельдыевич гоняется. Завтра будет
прощенья просить, а сегодня себя не помнит. А Назарка его убить
грозится, тоже дурачок...
Откуда-то издалека раздались крики: высоко, истошно, как
кричат во время драки или скандала. Прислушались, но понять
было нельзя.
— Вроде отец кричит,-- сказала Валя и спросила:-- и
Можно, я свет погашу? А то увидят и прибегут. — Да не бойтесь
вы. Ну, погасите. — Я потом зажгу.
Она щелкнула выключателем настольной лампы. Обозначились
звезды в окне. Что делать в потемках? Стали разговаривать о том
о сем. Она рассказывала про своего отца, про то, что три года
назад нашлась настоящая мать, живет в селе Григоровка
Черниговской области, Валя туда ездила, и мать очень просила
остаться и жить с ней — там очень чудесно, большая река, и
живут хорошо, муж матери, не отец Валин, а отчим, работают
ветеринаром, своя машина "Победа", а мать больная, ноги
опухают, работать по хозяйству почти не может — надо бы
остаться и помогать, да сил не было бросить родных здесь, в
Тохире. Мама Язгуль очень плакала, когда узнала, что нашлась
родная мать. Та приехала тайком. Валю отыскала тайком и потом
деньги прислала до востребования, чтобы Валя приехала в
Григоровку. Наверно, она хорошая женщина. Только ведь жизнь
прошла без нее. Родные люди — кто добро делает. А уж сколько
папа и мама Язгуль добра сделали Вале! Школу окончила, каждое
лето в пионерлагере, потом на курсы медсестер, потом свадьбу с
Мишкой устроили в "Чинаре" на сорок пять человек. Всегда с
Мишкой мирили. Что ж делать, если так вышло... И я стал
рассказывать про свою жизнь. Она знала многое от отца: я успел
что-то наговорить.
— Вы еще не старый,-- сказала Валя.-- Какой же вы старый?
— Старый, старый,-- сказал я.-- Я-то знаю. — Что вы! В
вас еще девушки будут влюбляться. ~ Старый, потому что...
Понимаете, Валя, вот ваш отец садовник, отчим ветеринар, вы
медсестра. А я всю жизнь куда-то карабкался, карабкался.
Старость оттого, что устаешь карабкаться. Какая-то мура,
понимаете? Понять было невозможно. Но она поняла. Я
почувствовал, как ее пальцы нашли мою руку и несильно сжали.
Такое скромное, тимуровское пожатье: так пионеры ободряют
одиноких стариков, навещая их вечерами, после уроков.
— Знаете что? — сказал она.-- Вы не огорчайтесь. У вас
все будет хорошо. Ну, гипертония, ну, ничего. — Да я не так уж
огорчаюсь.
— Совсем не огорчайтесь! Сын вас любит. И жена любит.
Куда они без вас? Никуда ведь не денешься. Вот мы с Мишкой
расстались, а знаете... Хорошо, что темнота. Мне было не по
себе. — Что? — спросил я.
— Куда ж я уеду, если он здесь, в Бахардене? Все равно я
к нему прибегу, правда же?
Хорошо, что полная ночная тьма и она ничего не видела.
Что-то она шептала, я потянул ее за руку, она села на кровать,
потом сбросила туфли, потом легла рядом, голову положила на мою
руку, я обнял ее. Кто-то кричал вдали: "Ва-ля!" Еще что-то
кричали по-туркменски. Она всхлипнула едва слышно или
засмеялась. Я обнял ее крепче. Она гладила мою голову. Такое
доброе, шелковое, родное. Добро имеет губы, шею, его можно
обнимать. Ну вот, и незаметно лодка ударилась носом в песчаный
берег, ее стало сносить течением, но я успел выпрыгнуть,
коленями и руками вжался в травяной склон, напрягся,
выпрямился, встал на ноги, железная цепь была у меня в руке, и
я, повернувшись, легко втащил лодку на берег. Рита перешагнула
через скамейку, встала на нос, я подал ей руку, и она сошла на
землю.
Со стороны леса восходила туча. Тело тучи было пухлым и
пепельно-серым. Мы плыли сюда, в бухту, издалека, это было наше
место, нигде лучше нет купания на всей реке, но этого никто не
знал, кроме нас. Мы с Ритой открыли эту бухту, держали ее в
секрете. Вода здесь была чистой и теплой, всегда градуса на два
теплее, чем в реке. Наверное, тут был где-то теплый ключ. Рите
уже запрещали помногу плавать. Но когда она шла в воду,
осторожно ступая своими длинными ногами, никто бы ничего не
заметил. Был ветер, и небольшая волна все время нас
похлестывала, когда мы смотрели в сторону противоположного
берега, следя за тучей, поэтому мы повернулись туда затылками и
упустили минуту, когда туча вдруг быстро надвинулась и настали
сумерки. Вода была замечательно теплая. Когда ливень ударил,
воздух сразу похолодал, но вода оставалась теплой, и мы,
держась за руки, отталкиваясь от песчаного дна, выпрыгивали из
этой теплой воды навстречу стегавшим водяным струям и хохотали,
как. безумные, а все кругом было скрыто падающей стеной воды,
шумящей и непроглядно-белой, как туман. Скоро мы озябли,
перестали выпрыгивать и старались отсидеться в воде, она все
еще была теплой, а воздух исчезал, нечем было дышать. Вода
душила нас. Все та же лестница, на которой я задыхался, еще
одна ступень, еще усилие, зачем-то надо подниматься все выше,
но воздуха не было.
В Москве люди ходили в пальто. Шофер такси сказал, что
холода и дожди весь месяц, сады померзли, на рынке молодая
картошка полтора рубля килограмм. Я отвертел стекло и с
радостью вдыхал сырой воздух. В июле Кирилл уехал со
студенческим отрядом в Новгород, а мы с Ритой в конце июля
взяли путевки на Рижское взморье, поехали немного раньше,
пожили в гостинице, а с августа поселились в доме отдыха.
Август стоял прекрасный, солнечный, нежаркий и без дождей. Я
гулял по многу часов. Балтийский климат, как всегда, действовал
целительно: я дышал глубоко и ровно, давление пришло в норму, и
в конце нашего пребывания я даже достал ракетку и немного играл
в теннис.
1970
Закладка в соц.сетях
