Жанр: Драма
Предварительные итоги
...аль так плакала что сама немечтала что буду
жыва". Дальше были проклятия по адресу невестки, которая не
захотела, чтобы Виктор и Петр пили водку дома, прогнала их,
всегда прогоняла с водкой, и дело кончилось так печально.
Эта смерть решила судьбу икон. Тетя Глаша не желала, чтобы
иконы попали в руки невестки. Про себя думала, что скоро умрет.
В другом письме писала, как ездила куда-то, где жили лесорубы,
нашла Герасима Ивановича и отдала ему две иконы, а себе
оставила одну маленькую, Григория Чудотворца. После похорон
тетя Глаша сразу ушла жить к людям, потому что не могла
слышать, как Варвара с первого дня стала толковать про женихов.
"Нюра вот какие дела неочень хорошые просто никак нимагу сама
себя вруки взять чтобы неплакать намогилочку хожу каждое
воскресенье и так плачу пока кто свалакет смагилы". А злыдня,
Варвара, которой сыночек поддался, конечно, и не охнет, на
могилочку не ходит и "веселая как лошадь рьжот".
Зачем все это застряло в памяти: Нюра, навсегда
исчезнувшая, ее неведомая тетка, какая-то невестка, чья-то
смерть? Но ведь все вместе и еще много другого, такого же
чужого, нанесенного издалека — казалось бы, чужого! — и
составляет громадную нелепицу, вроде нескладно сложенного стога
сена, мою жизнь. Одна сухая травинка цепляется за другую,
другая громоздится на третью. Все связано, сцеплено, висит,
лежит, трется, шуршит друг на друге. Не приехал бы некий Виктор
в гости к брату, тот не выпил бы лишку и не умер, тетя Глаша не
отдала бы иконы, Гартвиг их не привез бы, Нюра не стала бы
просить старую икону в больницу как раз в тот момент, когда
приятели Кирилла взяли его за бока, и не случилось бы всего
остального, в результате чего я сижу ночью в саду, так далеко
от своего несуществующего дома. Наверное, никакая боль в мире
не проходит бесследно ни для кого. Но дело не в этом. Она не
должна была уходить с работы тогда, пять лет назад, ибо
праздный человек теряет равновесие.
Гартвиг приехал с перевязанной рукой: повредил на
лесоповале. Вид у него был живописный, к тому же вместо
маленькой французской бородки он отпустил большую мужицкую
бороду и стал похож на разночинца семидесятых годов. Я спросил,
зачем он занимался этим вздором? Он сказал, что хотел узнать,
что за штука лесоповал. Много слышал о лесоповале.
Тут я заметил — признаюсь, с ехидцей, что я умею, --
намекая на его перевязанную руку, что он сочетает в себе сразу
два образа — Печорина и Грушницкого, этакий Грушчорин. Он
серьезно спросил: "Печорин и Грушницкий? Это, кажется, из
Тургенева?" Я расхохотался и напомнил ему, что из незабвенного
"Героя нашего времени". Он был смущен. В тот же день я не без
злорадства рассказал об этом позорном случае Рите, она даже не
нашлась, что ответить, и только смотрела на меня, улыбаясь, и
кивала. "Вот что значит начитаться всякой дребедени!" Она
молчала. Когда-то ударялась в амбицию, спорила со мной из-за
каждого пустяка, теперь же новый метод — молчание. Но дело
совершенно не в этом.
Зима была трудной. Я плохо зарабатывал, было туго с
заказами, и я болел. Рафик потерял ко мне интерес, не знаю уж
почему. За всю зиму я не получил у него ни одного гонорара. Я
встречал его в клубе в компании мало знакомых мне молодых
субъектов, переводчиков новой формации, людей деловых, прытких,
умеющих работать с быстротой и размахом. Некоторые из них знали
по три, четыре языка, но это не меняло их сути. Молодые дельцы!
У них не было прошлого, смутного от несостоявшихся надежд. С
младых ногтей они приступили к делу. И, кроме того, были
жилисты, как лошади, с отличным давлением, крепкими зубами. Они
могли пить водку до утра, разговаривать о футболе часами (а
Рафику только того и надо!) и вообще были мастера на все руки.
Один раз в издательстве я столкнулся с Рафиком в коридоре,
поздоровался с ним, он мне даже не ответил — прошел мимо
важный, как царь иудейский. Когда у человека наступает полоса
невезения и он, как говорят, сбивается с панталыку,-- кому
какое дело! Вылезай сам.
Впрочем, ничего ужасного в моей жизни не происходило. То
же, что бывало временами у всех,-- болезни, неудачи, какое-то
разжижение духа. В такие минуты как раз и нужно то, о чем я
говорил,-- близость близких. Рита была занята своей жизнью,
Кирилл — своей. Зимнюю сессию он одолел "еле можахом", с
хвостами, затевал разговор об академическом отпуске, даже пошел
без моего ведома в поликлинику, надеясь полнить у врачей
справки для отпуска, но там ему намылили шею. Он клянчил у меня
деньги, я жадничал, он злился, оскорблялся, как взрослый,
бросался к матери, но у Риты не очень-то разживешься, и тогда
он тайком просил у Нюры, и она давала. Мы долго не знали об
этом.
Когда узнали случайно, я пришел в ярость. "И ты,
подонок,-- кричал я,-- можешь обирать бедную женщину. Только
потому, что она к тебе привязана?" Он с невозмутимостью
ответил, что никого не обирает, а лишь занимает деньги, отдает
их в срок и даже с процентами: на каждые десять рублей по
плитке шоколада. Это поразило меня совершенно. Откуда берутся
деньги, чтобы отдавать долги? Оказывается, он уже больше года
— с тех пор как участвует в качестве гитариста в битл-группе
"Титаны" — зарабатывает деньги, и не такие уж маленькие, за
выступления на школьных балах, вечеринках и свадьбах. Мне-то
казалось, что это делалось ради искусства и новых знакомств с
девочками. ан нет! Сколько же он заработал, хотелось бы знать?
Он добросовестно подсчитывал, морща свой чистый девический
лобик. Двести двадцать примерно. От весны до начала зимы.
"И ты имел наглость просить у меня какие-то рубли и
трешницы?" Что ж, доходишь и до рубля. Деньги разлетаются
быстро, сам должен знать. Мокасины, брюки с поясом — вот уже
сотня. А синий пиджак с алюминиевыми пуговицами? А в Ленинград
ездил в ноябре — неужели на ту тридцатку, что дала мама? Я
строжайше запретил занимать у Нюры. Сказал, что это почти то
же, что быть "альфонсом", эксплуатировать женскую любовь. Он
сконфузился, но попросил у меня пятьдесят рублей до февраля,
когда с ними обещал расплатиться какой-то заводской клуб.
Свободных денег не было. Я дал ему пять рублей.
Ах, боже мой, не надо искать сложных причин! Все
натянулось и треснуло оттого, что внезапно напрягся быт.
Современный брак — нежнейшая организация. Идея легкой разлуки
— попробовать все сначала, пока еще непоздно,-- постоянно
витает в воздухе, как давняя мечта совершить, например,
кругосветное путешествие или проплыть однажды на теплоходе
"Победа" из Одессы в Батуми. За двадцать лет, что я прожил с
Ритой, не было, наверное, ни одной недели, чтобы я так или
иначе не касался мыслями этой темы. Не всегда прорезывалось на
поверхность, но где-то внутри, как догадка и тайное утешение,
существовало всегда. Когда сидишь в битком набитом театре в
духоте, приятно сознавать, что над одной из дверей, прикрытых
зеленой портьерой, горят буквы: "Запасный выход". В любую
минуту можешь встать с кресла и направиться к этим буквам. И
выйти на улицу, на воздух, и, пользуясь тем, что вечер лишь
начинается, отправиться куда угодно — в ресторан, к приятелю.
Но мы очень редко выходим из зала раньше времени. Только когда
пьеса уж чересчур ужасна или духота смертельно невыносима.
Билеты куплены, и, кроме того,-- неохота подниматься с места и
идти по рядам, переступая через чьи-то ноги, под осуждающими
взглядами зала. Но сознание возможности в любую минуту--
отрадно, и оно должно быть, чтобы легче дышалось. Говорят, в
каждом человеке, даже совершенно здоровом, сидит бацилла
туберкулеза, но нужны особые условия, чтобы бацилла дала рост и
процесс начался. Идея разлуки сидит потаенно в каждом, как
дремлющая бацилла. Не надо спорить, это истина. Загляните в
себя.
Нет, история с Нюрой не могла быть причиной, она была лишь
последней простудой, которая ввергла меня в болезнь, в пожар.
Однажды пришла женщина, сказала, что хочет видеть Анну
Федосеевну — Нюру,-- заперлась с нею на кухне, долго о чем-то
говорили, потом женщина вышла к Рите и сказала, что забирает
Нюру на месяц в больницу, в психиатрическую. Ничего страшного,
особый вид шизофрении. Оказывается, Нюра давно уже на учете, а
мы не знали.
Без Нюры стало худо. Все трое мы люди безалаберные,
обедали как попало, квартира пришла в запустение. Рита то и
дело ложилась с грелкой или с компрессом и говорила, что --
все, выдохлась окончательно. Но без Нюры было худо еще вот
почему: эта бессловесная, глухая женщина непонятным образом
умела нас мирить. Придет, сядет, скажет что-нибудь пустяковое,
но не без смысла, и — раздражение улетучится, обида пройдет.
Была в ней преданность, и это истинное чувство, ничем не
разбавленное, действовало, наверно, так сильно. Как-то мы с
Ритой здорово поссорились, я грозил, что уйду, брошу всех ко
всем чертям — было давно, когда еще страсти кипели и все
принималось близко к сердцу,-- потом примирились, забылось,
прошло, и вдруг вижу: Нюра на кухне плачет. В чем дело?
"Маргарита Николаевна сказала, что вы нас покинете. Как же она
жить будет?" — "А как все, милая Нюра. Работать пойдет. Она
женщина вполне здоровая, здоровей вас". Нюра, закусив губы,
качала головой и, не слыша моих слов, шептала: "Я себе место
найду, не пропаду, а Маргарите Николаевне как же?"
Иногда вечерами Нюра приходила в комнату, садилась в угол
и глядела на Риту: как та что-нибудь шьет, читает или пишет.
Просто глядела и улыбалась молча. Года три назад, когда с
деньгами было особенно туго, да и Кирилл подрос, решили с Нюрой
расстаться. Ну, что делать; из месяца в месяц задалживаем
зарплату! Нюра выслушала спокойно, но вечером опять видел, как
тихонько плачет на кухне, сидя на своей раскладушке. А на
другой день сказала, что готова работать у нас бесплатно до той
поры, когда появятся деньги. И вот ушло это существо, которое
так странно цементировало дом. Ведь все мы расползались в
разнме стороны, каждый в свою комнату, к своим делам и тайнам,
своему молчанию, и только она была подлинным домом,
хранительницей плиты, очага.
Но и у нее не было никого, кроме нас. И для нее наша
разрозненная троица была единственным человечьим теплом, к
которому она тянулась и потерять которое страшилась.
Нюра писала из больницы письма; "Дарагая Маргарита
Николаевна с чистосердечным приветом к вам..." В палате было
четырнадцать человек. Нюре все нравилось: доктора, сестры, еда,
ее кровать, третья от окна, и окно с видом на набережную.
Иногда по ее просьбе звонила из больницы сестра — Нюра в
телефон ничего не слышала — и задавала вопросы: что у нас
нового, как себя чувствует Маргарита Николаевна, приносили ли
белье из прачечной? Зачем-то ей было нужно. То тепло, от
которого она не могла отстать. "Аннушка спрашивает, не забыли
ли оттаять холодильник?" Рита жалела Нюру. Раза три ездила к
ней в больницу, возила фрукты. Врачи сказали, что болезнь у
Нюры с трудом излечимая, но прогрессировать не будет и для
окружающих неопасная. Сказали, что Нюра вполне может делать
нетяжелую домашнюю работу, может вязать, шить и клеить,
например, елочные игрушки из бумаги. Нюра попросила Риту, чтоб
та прислала в больницу старую икону, и Рита, хотя и
расстроилась, поручила Кириллу отвезти. Пожалуй, это был
подвиг. Никто не ожидал. Сначала были муки жадности и колебания
совести, но потом Рита стала гордиться и рассказывать всем
знакомым, что отдала больной домработнице лучшую вещь,
украшение дома: безумно жаль, но что делать. Там, в обители
страдания, она нужнее, чем на розовой стене рядом с Пикассо.
И-- надо делать добро, а не только читать о нем в умных
книжках. При этом как-то забывалось, что драгоценность
принадлежит Нюре.
Гартвиг был возмущен: "Как можно отдавать музейную вещь?
Надо было отдать ту, палехскую, какая ей разница?" Но Нюра
требовала именно старую икону.
Суть выяснилась после, а тогда мы лишь удивлялись
настойчивости, с какой она просила — скорее, скорее! — чтоб
ей прислали икону, точно редкое лекарство, от которого зависело
выздоровление.
В начале марта позвонила врач из больницы, некая Радда
Юльевна, и сказала, что может нас обрадовать: Аннушке стало
лучше и к женскому празднику ее выпишут. Только вот — куда?
Свободно ли у нас место? Никого не взяли? Мы никого не взяли.
Рита обрадованно кричала в трубку: "Конечно, что вы, как же
можно! Ждем не дождемся!" Радда Юльевна обещала о точной дате
выписки сообщить позднее, числа пятого. Но позвонила на другой
день. Тем временем Рита слегка опомнилась и сообразила: разве
ее жизнь станет легче, если в доме появится больной или
полубольной человек? Ну, хорошо, нетяжелая домашняя работа,
понемногу готовка, магазины, но ведь, как ни крути, она
психически неполноценна, могут быть обострения, в любой день
снова больница... Тут мы все призадумались. Рита советовалась с
Ларисой. Та сказала: обождать, не пороть горячки. Пусть вылечат
как следует и дадут гарантию. А то они рады выписывать, лишь бы
с рук сбыть. И когда Радда Юльевна позвонила второй раз, Рита
ей высказала — по глупости, откровенно — некоторые свои
сомнения и насчет гарантии тоже, что Радду Юльевну крайне
раздражило. Она сказала, что не ожидала таких разговоров, что
все это ее изумляет, и когда Рита, продолжая гнуть свою линию
глупейшей откровенности — она бывала иногда ужасно
недальновидна и неуклюжа! — сказала, что боится за себя, за
то, что не хватит пороха ухаживать за больной и что ей бы самой
хотелось, чтобы за нею кто-нибудь поухаживал, Радда Юльевна
грубо прервала ее и попросила к телефону меня.
Я услышал резкий голос, привыкший распоряжаться младшим
медперсоналом: "Вы как будто человек интеллигентного труда, не
так ли? Переводите литературу? Как же вы допускаете, чтобы ваша
жена говорила, простите меня, такую чушь? Мы не часовая
мастерская и не даем никаких гарантий. Аннушка совершенно
одинока. Это вопрос вашей совести, вашего человеколюбия. По
рассказам Аннушки я представляла вас совсем другими людьми, не
такими, простите меня, расчетливыми и черствыми".-- "Позвольте!
— возразил я.-- Вы не знаете ни меня, ни моей жены и на
основании пятиминутного телефонного разговора..." Радда Юльевна
пресекла и меня: "Извините, мне некогда вести душеспасительные
беседы. Вы продумайте как следует и позвоните мне не позже
завтрашнего вечера. Я должна знать до субботы".
Трубка брякнула. Мы принялись обсуждать возникшую
проблему, спорить, и, как всегда, раздражаться, и винить друг
друга. Я говорил Рите, что она неправильно разговаривала с
врачихой и все испортила, восстановив ее против нас. Рита же
обвиняла меня в том, что я, по своему обыкновению, боюсь
показаться плохим в глазах людей, веду себя трусливо, в
результате чего плохой оказывается она. Кирилл спросил: "Она
что же, будет с нами всегда?" Я сказал, что не всегда,
наверное, но длительное время. Мы берем на себя
ответственность. "Ну не-ет! — сказал Кирилл, помолчав.--
Все-таки она нам не родственница, правда же?"
Мы все думали одинаково, но Кирилл обнаружил себя честно,
а мы с Ритой еще вертелись и прятались за слова, обвиняя друг
друга во всех смертных грехах и не замечая за собой главного.
Рита говорила: "Что вы за люди? Как можно называть Нюру чужим
человеком, если она прожила в нашем доме десять лет! Ведь она
любит тебя, как сына, она тебя вынянчила, здоровенного
дяденьку, а ты говоришь: она нам не родственница. Да она мне
ближе любой родственницы, если хотите знать!" — "Тогда в чем
дело? Возьми ее в дом!" — "Конечно, мамочка! Возьми, возьми.
Ухаживай за ней, вари ей кашку, покупай молочко". Рита
говорила, что мы злостные бездельники, не помогаем ей, она с
ног сбилась, и теперь еще мы хотим навьючить на нее больную
домработницу. Я же твердил одно: "Позволь, пожалуйста, а где
любовь к ближнему? Для чего ты читала книжки о божественном?
Вот тебе ниспослано испытание, нужна твоя жертва — где она? А?
В кусты? Сразу стали атеистами? И все это — поповские
выдумки?" — "Если 6 у меня были другой муж и другой сын, я бы
взяла эту женщину не задумываясь". Да, да. Конечно. При этом
уже все было решено, она уже отделила от себя Нюру, назвала ее
этой женщиной. Я говорил: "А если бы у меня была другая жена,
такого вопроса вообще не стояло бы. Да боже мой, сколько в
простых семьях таких случаев, когда..."
Ни в четверг, ни в пятницу мы Радде Юльевне не позвонили.
Не позвонил ни я, ни Рита. Мы не сговаривались. Каждый думал,
что позвонил другой, имел основания так думать, но нарочно не
спрашивал об этом, как бы перекладывая в случае чего вину на
другого. У Риты, как обычно в критические минуты, "разыгралась"
печень, целый день она лежала с грелкой и с преувеличенным
страхом говорила только о своей болезни и лекарствах. У меня
тоже что-то болело. Кажется, сердце. И я, лежа в кабинете на
диване и глотая то валидол, то валокардин, думал о том, что у
нас есть некоторое оправдание: мы люди больные. Себя я считал
менее виновным, ибо я болен серьезней. Нельзя же сравнивать
холецистит и болезнь сердца. С холециститом живут всю жизнь, а
от сердца умирают в молодом возрасте. Так что во всем этом
предательстве — да, именно, небольшом, но явном предательстве,
и не надо хитрить — Ритина доля вины побольше моей. И вообще
она ближе к ней, чем я. Я — что? Я видел Нюру лишь по утрам,
когда убирался кабинет, и не чаял, чтобы она поскорее исчезла
со своими тряпками и пылесосом, и днем, за обедом. Очень редко
с ней разговаривал. Да и разговаривать с глухой было трудно. А
Рита — другое дело.
Поздно вечером Рита вдруг пришла в кабинет — в халате,
нечесаная, с мятым, серым лицом, какое у нее бывало, когда
мучила печень,-- села на край дивана и смотрела на меня. Я
видел, что ей худо. То ли она пришла мириться, то ли на что-то
жаловаться, а может быть, ее грызла совесть. Но мне тоже было
худо. Я молчал и смотрел на нее. "Знаешь, что я вспомнила? --
сказала она.-- Как мы жили в Подлескове. Кирке было лет семь.
Избу нашу вспомнила. Верандочка такая маленькая, деревенская, и
всегда куры залетали — помнишь?.. Нюра была молодая, только
пришла к нам... А я в толсто уезжала в командировку на
Север..." Я кивал. Тоже вспомнил то лето. Были еще живы отец
Риты и моя мать. Рита писала нам письма с Севера. Мы все так
ждали ее, и маленький Кирка ждал. Лето было наполнено
ожиданием. И вот она приехала в августе, привезла белого щенка,
лайку — потом он душил кур у хозяйки, — и шкуру полярного
медведя, кто-то подарил в Мурманске. Я терзался догадками: кто
подарил, за что? Шкура была невыделанная, скоро истлела, и ее
выбросили года два назад. Больше такого августа, как тот, не
было. Маленькая речонка Соня, дубовые леса с грибами. Помню:
ходили однажды далеко, километров за десять, в село Городок,
где была колокольня восемнадцатого века.
"А помнишь,-- сказала Рита,-- как в сентябре я заболела?
Думали, аппендицит, а оказалось, нужен срочный аборт. Повезли в
районную больницу, была какая-то ужасная грязь, дожди, машина
не могла подъехать, и ты с каким-то мужиком тащил меня на
руках". Я помнил и это. "Нюра оставалась с Киркой одна целую
неделю,-- сказала Рита.-- А ведь он тогда тоже чем-то болел".
Потом она сказала: "Мне кажется, с Нюрой уйдет от нас
что-то навсегда. Как ты думаешь?" Я сказал: "Да". Видел, что у
нее глаза на мокром месте, но она не хотела этого показывать и
ушла.
На другой день вдруг явилась Нюра. Днем. Мы садились
обедать. Сказала, что отпустили на два часа; взять вещи.
Размотала свой всегдашний платок, сняла пальто, валенки с
галошами, сунула ноги в шлепанцы и села с нами обедать как ни в
чем не бывало. На ее тусклом лице было написано громадное
удовольствие. И она все время улыбалась, глядя на Риту. Опять я
увидел, как медленно тянется рука к хлебнице и как в
бледно-голубых глазах сияет ясное, давнее — любовь, голод,
война, надежды, все вместе. Она очень жалела Риту: "Ой,
Маргарита Николаевна, да как же вы без помощницы?" Рита
говорила, что очень трудно. "Конечно,-- сказала Нюра.-- Вам
человек нужен". И то, что она назвала кого-то неведомого, кто
займет ее место, так спокойно и равнодушно "человек", значило,
что она смирилась и ни о чем говорить не нужно. Рассказывала
про больницу, про то, что обещают какую-то еще лучшую больницу,
за городом, там кругом лес и можно ходить на станцию, где есть
ларьки и кое-что продают. После обеда Нюра помыла посуду, и
потом еще Рита попросила ее вынести мусорное в едр о. Вот это
ведро меня почему-то добило. У нас в доме нет мусоропровода,
ведро выносим во двор, где стоят большие баки для мусора.
Ежедневная проблема. Иногда мне вручался мусор, аккуратно
упакованный в газетный сверток. Словом, чепуха. Не знаю, что на
меня наскочило. Когда мы попрощались с Нюрой, она ушла --
сначала за такси, вернулась с шофером, который потащил два узла
и чемодан, Нюра была порядочная барахольщица — и мы остались
одни, я вдруг стал орать: "И у тебя хватило совести посылать ее
напоследок? Урвать хоть что-то? Хоть ведро, да?!" — "Какое
ведро?" — спросила Рита и заплакала.
Меня охватила жгучая боль — так было впервые, я не
понимал, болит ли сердце или сразило чувство стыда) какое-то
отчаянье,-- я ушел в кабинет и заперся. Я слышал свой крик и
видел лицо Риты, побелевшее от испуга. Прошло два или три часа.
В квартире стояла могильная тишина. Наконец, часов в шесть
вечера, Кирилл постучал в дверь кабинета и сказал голосом
тюремного надзирателя: "Иди пить чай!" Я понял, что прощен, что
дело не в ведре, не в моем срыве и крике, а в том, что когда
совершается предательство — даже маленькое,-- всегда потом
бывает тошно. На другой день по просьбе Риты были куплены в
киоске "Мосгорсправка" десять бланков объявлений, и я сел
писать своим красивым, чертежным почерком, как я умею: "В семью
из трех человек — муж, жена и сын-студент — очень нужна..."
Вскоре все это померкло и забылось. Точно помню: 15 марта.
В середине дня звонок телефона. Высокий, быстрый и, как мне
показалось, малопочтительный мужской голос просит меня,
Геннадия Сергеевича, и затем представляется: следователь
имярек. Не могу ли я прибыть завтра по такому-то адресу для
разговора? Могу. Свободен ли я часов атак, что ли, ну, скажем,
в половине одиннадцатого? Вполне. Значит, договорились. До
завтра. Ориентир: рядом с магазином "Синтетика". Все длилось не
дольше двадцати секунд. В некотором обалдении кладу трубку и
начинаю бешено соображать: что сей сон значит? Никакого
криминала я за собою не знаю. И все же прохватывает легкая
паника. Ну, может, а не паника, но какой-то невыносимо
тревожный зуд. Главное, непонятно, что это может быть. Рядом с
магазином "Синтетика". А быть может абсолютно все! Никто ведь
не застрахован ни от чего.
Мне не приходилось раньше иметь дело со следователями.
Рите ничего не говорю. Зачем испытывать еще добавочную Ритину
панику? Но самое тяжкое то, что нужно ждать почти сутки. Почему
я не догадался назначить встречу не на завтра, а на сегодня?
Пожалуйста, я готов. Сейчас выезжаю. Нет, завтра я занят,
только сегодня, сейчас же. Все равно никакая работа не прет в
голову. И почему, например, не спросить было: по какому
вопросу? Совершенно спокойно мог спросить. Он бы мне ответил, и
я бы не мучился целые сутки. Впрочем, он мог бы и не ответить.
А если бы он не ответил, я бы мучился в десять раз больше. Они
делают так специально, чтобы вызываемые больше волновались.
Чтобы пришли уж тепленькие, все бы у них внутри тряслось и
дрожало, ударишь пальцем — развалятся. Или, как говорят:
расколются. Но, убей меня бог, если 6 я знал, в чем мне надо
колоться! Ах, магазин "Синтетика" — знаю, где это. Что-то
однажды покупал.
Вечером должны были идти в гости к Володе, моему кузену,
который получил квартиру на Живописной улице в районе
Хорошево-Мневники и целый месяц упорно зазывал нас на
новоселье, мы под разными предлогами отказывались — скучнейшая
компания, и в принудительном порядке просмотр любительских
фильмов самого Володи, его жены Ляли, энтузиастов туризма,-- но
настал день, когда отступать некуда, визит неотвратим, иначе
кровная обида на десятилетия. Купили в ГУМе два немецких бра,
бутылку шампанского, нагрузили на Кирилла, поехали.
Все это время, хотя я двигался, отвечал на вопросы, сам
что-то спрашивал, ходил по магазинам, покупал билеты в метро, я
думал неотрывно о том, что будет со мной завтра, и чем больше
ветвились мои мысли, тем страшнее становилось: я убеждался, что
есть неисчерпаемое количество поводов, по которым я мог быть
привлечен к допросу следователем. Стоит только захотеть. Боже
мой, за мной числились, кажется, все виды нарушений Уголовного
кодекса!
Я мог быть
...Закладка в соц.сетях
