Жанр: Драма
Записки Барри Линдона, эксвайра, писанные им самим
...против Линдона",
в каковом разбирательстве весьма отличился мистер Джон Скотт. (Прим.
издателя.)}. В том же году я вступил в переговоры о покупке у сэра Джона
Трекотика Полуэллского поместья и оловянного рудника в Корнуолле за
семьдесят тысяч фунтов, - неудачная сделка, послужившая для меня источником
бесконечных тяжб и нареканий. Боже мой, какая докука все эти деловые заботы,
недобросовестность управляющих, крючкотворство адвокатов! Скромные обыватели
завидуют нам, большим людям, воображая, что наша жизнь - сплошной праздник.
Сколь часто на вершине благоденствия тосковал я о днях, когда жизнь меня не
баловала, и как завидовал порой веселым собутыльникам, пировавшим за моим
столом! Пусть у них не было иного платья, нежели то, что давал им мой
кредит, а в кармане вертелась только подаренная мной гинея - зато они не
знали гнетущих забот и ответственности, этих хмурых спутников высокого ранга
и большого богатства.
В Ирландии я бывал лишь наездами, чтобы показаться там, а также как
рачительный хозяин наведать свои имения, и не упускал случая наградить
друзей, принимавших во мне участие в пору былых моих злоключений, и занять
подобающее место среди местной знати. По правде сказать, жизнь в этой убогой
стране меня не прельщала после того, как я вкусил более утонченных и
полновесных удовольствий английской и континентальной жизни. На лето, пока
описанным образом переделывался и украшался Хэктонский замок, мы выезжали в
Бакстон, Бат или Хэррогейт, а зимний сезон проводили в своем особняке на
Беркли-сквер.
Уму непостижимо, сколько новых достоинств открывает в человеке
богатство; подобно воску или глянцу, оно выявляет естественно присущий ему
цвет и блеск, которые теряются, когда видишь его в холодных серых сумерках
бедности. Не много понадобилось времени, чтобы меня признали в Лондоне
красавцем и щеголем первой руки. Мое появление в кофейнях на Пэл-Мэл, а
затем в самых знаменитых клубах произвело фурор. В городе только и говорили
что о моей изысканной жизни, о моих экипажах и блестящих приемах, утренние
газеты писали о них, захлебываясь. Те из родственников леди Линдон, что
победнее и попроще, уязвленные несносной надменностью старика Типтофа,
зачастили к нам на вечера и приемы; что же до моей родни, то в Лондоне и в
Ирландии объявилось такое число кузенов, искавших моего знакомства, какое
мне сроду не снилось. Были среди них, разумеется, соотечественники (я не
слишком ими гордился); так ко мне таскались трое или четверо чванных и
весьма потрепанных франта из Темпла, с линялым галуном и истинно ирландским
акцентом, прогрызавших себе дорогу к лондонской адвокатуре, а также
несколько рыцарей игорного стола, промышляющих на водах, - я очень скоро
указал им на дверь; был и кое-кто поприличнее, назову из них моего кузена
лорда Килберри, при первом же знакомстве занявшего у меня, на правах
родства, тридцать гиней, чтобы расплатиться со своей хозяйкой на
Суоллоу-стрит. По некоторым личным причинам я поддерживал эту связь, к
каковой Геральдическая палата не давала ни малейших оснований. Для Килберри
всегда находилось место за моим столом; он был моим постоянным понтером,
хотя платил когда вздумается и, следовательно, крайне редко; состоял в
приятельских отношениях с моим портным и задолжал ему крупную сумму и всегда
и везде трубил о своем кузене, великом Барри Линдоне с Запада.
Мы с ее милостью, находясь в Лондоне, вскоре зажили каждый своей
жизнью. Она предпочитала тихое уединение, - вернее, предпочитал я, ибо
всегда ценил в женщине кроткий, скромный нрав и обычай, склонность к
домашним удовольствиям. По моей настоятельной просьбе она обедала дома, в
кругу своих компаньонок, своего капеллана и нескольких избранных друзей;
посещать свою ложу в опере или комедии разрешалось ей только в обществе
трех-четырех почтенных провожатых. Что же до ее друзей и родственников, то я
отказывался часто с ними видеться, предпочитая звать их два-три раза в сезон
на большие приемы. К тому же как мать она с великим удовольствием пестовала,
наряжала и всячески баловала малютку Брайена, ради которого ей и вовсе
следовало отказаться от суетных развлечений и удовольствий, препоручив все
хлопоты и обязанности по представительству в свете. По правде сказать,
наружность леди Линдон в эту пору уже не позволяла ей блистать в обществе.
Она расплылась и обрюзгла, близорукость ее усилилась, цвет лица испортился,
к тому же она не следила за собой, одевалась кое-как и заметно потускнела,
сникла в обращении. В ее разговорах со мной проглядывало какое-то тупое
отчаяние, которое сменялось порой и вовсе неприятными, неуклюжими потугами
на показную веселость; не удивительно, что наши встречи были скупы до
предела и что у меня не возникало соблазна вывозить ее в свет или коротать с
ней время. Она и дома частенько действовала мне на нервы: так, когда я ее
просил (пусть порой и в не совсем деликатной форме) занять гостей остроумной
и просвещенной беседой, до которой она такая охотница, или блеснуть своими
музыкальными талантами, она вдруг ни с того ни с сего разражалась слезами и
убегала. Люди, естественно, думали, что я ее тираню, а между тем я был лишь
суровым и бдительным опекуном этой вздорной и бестолковой женщины с
отвратительным характером.
К счастью, она боготворила младшего сына, и это давало мне на нее
управу. Бывало, она вдруг впадет в свой несносный надменный тон (эта женщина
была гордости непомерной, - сколько раз во время наших ссор, особенно первые
годы, она попрекала меня былой бедностью и низким происхождением), начнет
доказывать свою правоту или утверждать свое превосходство, а то откажется
подписать бумаги, которые были мне нужны позарез для приведения в порядок
наших обширных и разнообразных владений, - в таких случаях достаточно мне
было отослать мистера Брайена на несколько дней в Чизик, и спеси ее как не
бывало, Гонория соглашалась на все, что бы я ни предложил. Я наблюдал за
тем, чтобы люди в ее услужении получали жалованье от меня, а не от нее; в
особенности старшая няня ребенка должна была выполнять мои распоряжения, а
не слушаться своей госпожи. Это была смазливая краснощекая и предерзкая
шельма, - вот уж кто сумел прибрать меня к рукам! Шельма заворачивала всем
домом - не то что малодушная дура, его прямая госпожа. Она командовала
слугами и, едва заметив, что я проявляю интерес к какой-нибудь из наших
гостий, не стеснялась закатывать мне сцены ревности и находила средства в
два счета спровадить соперницу. Такова участь всякого мужчины с благородным
сердцем: он всегда становится рабом какой-нибудь юбки, а уж эта фря взяла
надо мной такую власть, что могла из меня веревки вить {*Из этих
своеобразных признаний можно заключить, что мистер Линдон изводил свою
супругу всеми возможными способами: держал взаперти; вымогал у нее
имущество, заставляя подписывать каверзные бумаги, а потом расточал его в
азартных играх и пирушках; что он открыто изменял ей, когда же она выражала
недовольство, грозился отнять у нее детей. Но мистер Линдон, надо сказать,
не единственный в своем роде: так поступает множество супругов, что не
мешает им считаться славными, безобидными малыми. На свете много таких милых
людей, и только потому, что никто еще не осудил их по справедливости, мы и
решили выпустить в свет это жизнеописание. Если бы речь в нем шла о
романтическом герое - одном из тех безупречных юношей, каких мы встречаем в
романах Скотта или Джеймса, - не было бы смысла представлять читателю
фигуру, столь многократно и увлекательно воспетую. Мистер Барри Линдон,
повторяем, не герой этого знакомого нам покроя; но пусть читатель поглядит
вокруг и спросит себя: разве в жизни негодяи преуспевают меньше, чем честные
люди? Глупость меньше, чем талант? И разве несправедливо, чтобы
исследователь человеческой природы описывал людей этого сорта так же, как и
тех принцев из волшебной сказки, тех немыслимо благородных героев, коими так
охотно занимаются наши сочинители? Есть что-то наивное и недалекое в этих
освященных традицией романах, в которых принц Красавчиков к концу своих
приключений достигает вершин земного благополучия, равно как и с самого
начала он был наделен всеми душевными и телесными совершенствами. Такому
сочинителю кажется, будто для вящего торжества своего любимца он обязан
произвести его в лорды. Но разве это не утлое представление о sumum bonum?
Высшее благо отнюдь не в том, чтобы сделаться лордом, и, может быть, даже не
в том, чтобы достичь житейского благополучия. Бедность, болезнь, уродство
могут быть таким же воздаянием и таким же условием высшего блага, как и
житейское благополучие, которое все мы бессознательно обожествляем. Впрочем,
это - скорее тема для самостоятельного очерка, чем для беглой заметки на
полях; дадим же опять слово мистеру Линдону, и пусть он возобновит свой
откровенный и занимательный рассказ о собственных достоинствах и
недостатках. (Прим. издателя.)}.
Неукротимый нрав шельмы (ее звали миссис Стэммер) и угрюмая меланхолия
моей жены не способствовали домашнему покою, и меня вечно носило по городу,
а так как излюбленным времяпрепровождением той поры в каждом клубе, в каждой
кофейне, в любом собрании, была игра, то и пришлось мне на правах любителя
вернуться к тому занятию, в котором я когда-то не знал себе соперника в
Европе. Но то ли благосостояние меняет человека, то ли привычное искусство
покидает его, когда, лишенный тайного союзника, он играет не с
осмотрительностью профессионала, а как все - лишь бы убить время, - не
скажу; факт тот, что в сезон 1744-1745 года я проиграл у "Уайта" и в
"Какаовом дереве" огромные суммы и должен был выходить из положения за счет
крупных займов под ренту моей жены, под ее страховой полис и т. д. Условия,
на которых я получал необходимые мне суммы, а также издержки по всяким
перестройкам являлись, конечно, тяжелым бременем для нашего состояния и
порядком его обкорнали; я отчасти имел в виду эти бумаги, когда говорил, что
леди Линдон (с ее мещански ограниченной, робкой и скуповатой натурой) иногда
отказывалась их подписать, пока я не прибегал к тем средствам убеждения, о
коих говорилось выше.
Здесь следовало бы упомянуть о скачках, ибо и это входит в мою историю
за указанный период, но, по правде сказать, я без особого удовольствия
вспоминаю свои нью-маркетские подвиги. Почти все мои выступления на этом
поприще были цепью разочарований и позорных неудач; и хоть я скакал не хуже
любого наездника-англичанина, мне трудно было тягаться с английскими
аристократами в искусстве закулисных интриг и махинаций. Пятнадцать лет
спустя после того, как мой рыжий жеребец Бюлов от Софии Хардкасл и Эклипса
потерпел поражение в нью-маркетских состязаниях, где он был первым
фаворитом, мне стало известно, что утром в день скачек в конюшне у него
побывал некий сиятельный граф, чье имя здесь называть не стоит, и в
результате приз взяла какая-то никому не ведомая лошадка, а у вашего
покорного слуги вылетело из кармана пятнадцать тысяч фунтов. В ту пору у
чужака не было ни малейшего шанса на скаковом поле, и хотя вас ослепляла тут
неслыханная роскошь и окружала высшая знать страны - кого только здесь не
было: герцоги королевской крови со своими женами и блестящими экипажами;
старик Графтон с его причудливой свитой разноцветных дам, и такие сильные
мира, как Анкастер, Сэндвич и Лорн, - уж, кажется, в подобном обществе можно
бы не бояться нечестной игры и гордиться своей причастностью к столь
высокому собранию, однако, поверьте, во всей Европе не найдется разбойничьей
шайки, которая умела бы с таким изяществом облапошить чужака, подкупить
жокея, испортить лошадь или подделать ставки в тотализаторе. Даже мне
пришлось спасовать перед этими искусными игроками из лучших европейских
фамилий. Может быть, у меня не хватало светского лоска или богатства - не
знаю. Но именно теперь, когда я достиг вершины своих честолюбивых
устремлений, умение и удача, казалось, изменили мне. Все, к чему я ни
прикасался, рассыпалось прахом; все мои спекуляции прогорали; все
управляющие, которым я доверялся, меня обманывали. По-видимому, я принадлежу
к тому сорту людей, которые способны составить себе состояние, но не
способны его сохранить, ибо те качества и та энергия, какие потребны
человеку в первом случае, нередко являются причиной его разорения во втором.
Я, право же, не вижу других оснований для бедствий, в дальнейшем меня
постигших {* "Записки", как видно, писались в году 1814-м, в том тихом
убежище, которое уготовала фортуна автору на закате дней. (Прим.
издателя.)}.
Я всегда тяготел к пишущей братии, - вернее, мне нравилось разыгрывать
среди этих присяжных остроумцев роль мецената и светского денди. Эти люди
обычно не могут похвалиться ни состоянием, ни высоким происхождением - не
удивительно, что шитый золотом кафтан приводит их в восторг и трепет, в чем,
конечно, убедился каждый, вращавшийся в этой среде. Мистер Рейнольде,
впоследствии удостоенный титула, к тому же самый элегантный живописец наших
дней, был у них на положении ловкого царедворца, и именно этому джентльмену,
написавшему с меня, леди Линдон и малютки Брайена картину, привлекшую общее
внимание на выставке (я был изображен в форме Типплтонского ополчения, где
числился майором; я прощался с женой, а ребенок в испуге таращился на мой
шлем, подобно этому - как его - Гекторову сыну, описанному мистером Попом в
его "Илиаде"), - именно мистеру Рейнольдсу я обязан знакомством со всей их
братией и ее великим вождем мистером Джонсоном. Лично я считал его не
великим вождем, а великой скотиной. Он раза два-три пил у меня чай и вел
себя по-свински - игнорировал мои замечания, словно я мальчишка-школьник, и
советовал довольствоваться моими лошадьми и портными, литературу же оставить
в покое. Поводырь этого медведя, мистер Босуэлл, шотландец, был у них чем-то
вроде шута горохового. Надо было видеть его в так называемом костюме
корсиканца на одном из балов миссис Корнели в Карлейль-Хаусе в квартале
Сохо, - в жизни не встречал ничего уморительнее. Я порассказал бы вам немало
курьезных анекдотов об этом нашумевшем заведении, будь они хоть мало-мальски
приличны. Достаточно сказать, что здесь собирались все городские потаскуны,
сверху донизу - от сиятельного Анкастера и кончая моим соотечественником,
неимущим писателем мистером Оливером Гольдсмитом, а также все потаскухи - от
герцогини Кингстон до так называемой Райской Птички, она же Китти Фишер.
Здесь я столкнулся с колоритнейшими фигурами, которых со временем постиг не
менее колоритный конец: мне вспоминается бедняга Хэкман, поплатившийся
головой за убийство мисс Рей; а также его преподобие доктор Саймони
(бывавший там, разумеется, инкогнито), которому мой приятель Сэм Фут из
"Малого театра" даровал вторую жизнь, после того как обвинение в подлоге и
петля на шее преждевременно оборвали карьеру злополучного пастыря.
Да, весело жилось в Лондоне в ту пору, ничего не скажешь! Я пишу это,
изможденный старостью и подагрой, да и люди нынче не те - они больше
привержены морали и жизненной прозе, чем это наблюдалось в конце прошлого
века, когда мир был молод вместе со мной. В ту пору джентльмена и
простолюдина разделяла пропасть. Мы носили шелка и шитье. А сейчас мужчины в
своих крапчатых шейных платках и шинелях с пелеринами - все на одно лицо, вы
не отличите лорда от грума. В ту пору светский джентльмен часами занимался
своим туалетом, и требовалось немало изобретательности и вкуса, чтобы хорошо
одеваться. А какое разливанное море роскоши являла любая гостиная, любое
оперное представление или гала-бал! Какие деньги переходили из рук в руки за
игорными столами! Мой золоченый кабриолет и мои гайдуки в сверкающих
зелено-золотых ливреях были явлением совершенно другого мира, нежели
экипажи, какие вы видите сейчас в парке, с тщедушными грумами на запятках.
Мужчина, настоящий мужчина, мог выпить раза в четыре больше, нежели нынешний
щенок, - но стоит ли распространяться о том, что ушло без возврата! Да,
перевелись на свете джентльмены! Пошла мода на солдат и моряков, и я впадаю
в грусть и хандру, вспоминая то, что было тридцать лет назад.
Эта глава посвящена воспоминаниям о самой счастливой и безоблачной поре
моей жизни, - не удивительно, что она не богата приключениями, ведь так оно
и бывает, когда человеку легко и весело живется. Стоит ли заполнять страницы
перечислением повседневных занятий светского повесы, описывать прекрасных
женщин, ему улыбавшихся, платье, которое он носил, состязания, в которых
участвовал, одерживая победы или терпя поражения?
Теперь, когда желторотые юнцы у нас бьются с французами в Испании и
Франции, живут на биваках, питаются интендантской солониной и сухарями, им
трудно себе представить, как хорошо жилось их предкам; а потому не будем
задерживаться на описании той поры, когда нынешнего государя еще водили на
помочах, Чарльз Фоке еще не превратился в обычного политического деятеля, а
Бонапарт был босоногим оборвышем на своем родном острове.
Пока в моих поместьях шли всякие перестройки, пока! мой дом из древнего
замка норманнов превращался в элегантный античный храм или дворец, а мои
сады и леса теряли свой сельский вид, уподобляясь аристократическим
французским паркам, пока подрастало мое дитя, играя у материнских колен, и
увеличивался мой авторитет в графстве, - я, конечно, не сидел безвыездно в
Девоншире, а то и дело наезжал в Лондон и в мои многочисленные английские и
ирландские поместья.
Наведался я и в поместье Трекотик и на Полуэллский рудник, но вместо
чаемых барышей наткнулся на сутяжничество, интриги и подвохи. Тогда я с
большой помпой отправился в паши ирландские владения, где принимал
дворянство с такой пышностью и таким хлебосольством, что впору бы и
вице-королю; я задавал тон в Дублине (по правде говоря, в то время это был
нищий, полудикий город, и мне не понятен весь этот недавний шум, все эти
нарекания на Унию и проистекающие отсюда бедствия, трудно понять ирландских
патриотов, которые бьют себя в грудь, превознося старый порядок); итак, я
задавал тон в Дублине, но хвалиться тут особенно нечем, такая это была
глухая дыра, что бы там ни говорила ирландская партия.
В одной из предыдущих глав я уже описал Дублин. Я говорил, что это
Варшава наших широт, - заносчивая, разорившаяся, полуцивилизованная знать
правила здесь полудиким населением. Я называю его полудиким не наобум.
Уличная толпа в Дублине производила в те дни впечатление каких-то
взлохмаченных оборванцев, не знающих употребления мыла и бритвы. Большинство
общественных мест в городе считалось небезопасным после наступления темноты.
Университет, общественные здания и дворцы магнатов блистали великолепием
(последние в большинстве стояли недостроенными), но народ был так жалок и
угнетен, что я не видел ничего подобного нигде в Европе; его религия была на
полубесправном положении; его духовенство вынуждено было получать
образование за границей; его аристократия не имела с ним ничего общего. Была
здесь и протестантская знать, в городах заправляли жалкие, наглые
протестантские корпорации, полунищая когорта мэров, олдерменов и городских
чиновников; все они подписывали обращения к парламенту и представляли
общественное мнение страны; но между верхними и низшими слоями народа не
было ни малейшего общения и взаимопонимания. Мне, так долго жившему за
границей, отчуждение между католиками и протестантами особенно бросалось в
глаза, и хоть я и тверд, как скала, в своей вере, а все же мне часто
приходило в голову, что дед мой исповедовал другую религию, и я никак не мог
взять в толк, чем вызвано такое политическое неравенство. Соседи видели во
мне опасного левеллера; особенно не прощали мне, что в замке Линдон я иной
раз сажал за стол местного приходского священника. Это был дворянин,
учившийся в Саламанке, лучше воспитанный, на мой взгляд, и куда более
приятный собеседник, нежели его протестантский коллега, чья паства состояла
человек из десяти - двенадцати; последний, правда, был сын лорда, но не
шибко преуспел в грамоте и больше всего интересовался псарней и петушиными
боями.
Я не стал расширять и украшать замок Линдон, как сделал это в других
поместьях, и бывал в нем только наездами. Во время этих наездов я держал
открытый дом и с поистине королевским радушием принимал местную знать. В мое
отсутствие в замке проживали с моего разрешения тетушка Брейди с шестью
незамужними дочерьми (хоть они всегда меня презирали); матушка предпочла
устроиться в моем новом барриогском особняке.
Милорд Буллингдон превратился меж тем в долговязого, не в меру
строптивого подростка, и я поселил его в Ирландии, поручив надзору
достойного гувернера и заботам вдовы Брейди и шестерых ее дочерей: никто не
возбранял ему по примеру отчима влюбиться в одну из этих пожилых дев, если
не во всех скопом. Наскучив замком Линдон, молодой лорд всегда мог
перебраться к моей матушке, хотя особой приязни эти двое друг к другу не
питали; болея за своего внука Брайена, матушка, пожалуй, не меньше, чем я,
ненавидела моего пасынка.
Графству Девон не повезло по сравнению с соседним Корнуоллом, ему было
отпущено куда меньше представителей в парламенте. В Корнуолле мне был
известен помещик умеренных взглядов, получавший со своего имения всего лишь
две-три тысячи фунтов в год, и этот мой знакомец утроил свои доходы, оттого
что посылал в парламент трех-четырех депутатов, а имея в своем распоряжении
столько мест, пользовался влиянием на министров. Во время малолетства
Гонории парламентские интересы дома Линдон были в забросе, ввиду
неспособности старого графа заниматься политикой, точнее говоря, их присвоил
старый лицемер и проныра Типтоф, - по обычаю всех родственников и опекунов,
он попросту грабил своих подопечных. Маркиз Типтоф посылал в парламент
четырех депутатов: из них двоих от местечка Типплтон, которое, как известно,
лежит у подножья нашего поместья Хэктон лишь по другую сторону граничит с
парком Типтоф. Мы с незапамятных времен посылали депутатов от этого
местечка, пока Типтоф, воспользовавшись слабоумием покойного лорда, не
заменил их своими людьми. Когда старший сын Типтофа вошел в возраст, ему,
разумеется, досталось представительство от Типплтона; но вот скончался Ригби
(набоб Ригби, составивший себе состояние в Индии при Клайве), и маркиз
надумал воспользоваться открывшейся вакансией для второго сына, милорда
Пойнингса, уже известного читателю по одной из предыдущих глав, решив, в
сознании своего всемогущества, что и этот его сын укрепит ряды оппозиции,
иначе говоря, старой достославной партии вигов, которую поддерживал маркиз.
Ригби долго хворал перед кончиной, и дворяне графства весьма
интересовались его здоровьем; это были по преимуществу завзятые тори,
сторонники правящей партии, считавшие взгляды Типтофа опасными и
разорительными. - Мы давно присматриваем человека, который мог бы сразиться
с Типтофом, - говорили мне местные сквайры. - А где же нам искать такого,
как не в замке Хэктон? Вы, мистер Линдон, наш кандидат, на следующих же
выборах в графстве мы включим вас в списки.
Я так ненавидел Типтофов, что готов был сразиться с ними на любых
выборах. Они не только не бывали в Хэктоне, но и отказывались принимать тех,
кто бывал у нас; по их наущению все дамы в графстве закрыли двери своих
домов для моей жены; Типтофы распускали добрую половину идиотских сплетен,
ходивших по округе о моем распутстве и мотовстве; они утверждали, будто я
женился на леди Линдон, взяв ее на испуг, и что она теперь конченый человек;
намекали, будто жизнь Буллингдона не в безопасности под моей крышей, будто
его держат в черном теле, будто я сплю и вижу, как бы убрать его с дороги
моего сына Брайена. Кто бы из моих приятелей ни заезжал в Хэктон, в
Типтоф-холле уже подсчитывали, сколько по этому случаю было выпито бутылок.
Они докапывались до всех моих дел со стряпчими и посредниками. Если я не
платил кредитору, все его претензии становились там известны наперечет;
стоило мне заглядеться на фермерскую дочку, как они кричали, что я ее
погубил. Никто из нас не без греха, как семьянин я не могу похвалиться
ровным, выдержанным характером; но мы с миссис Линдон ссорились не чаще, чем
это бывает в любом аристократическом доме, и первое время все наши размолвки
так или иначе кончались примирением. У меня, конечно, много недостатков, и
все же я не тот дьявол во плоти, каким изображали меня злостные клеветники в
Типтоф-холле. Первые три года не было случая, чтобы я ударил жену, разве что
под пьяную руку. Когда я запустил в Буллингдона столовым ножом, я был
нетрезв, что могут подтвердить все присутствовавшие при этой сцене; но
отсюда еще далеко до каких-то злокозненных умыслов против бедного малого; с
...Закладка в соц.сетях
