Жанр: Драма
Ярмарка тщеславия
...ятыми
врагами. Насколько же они больше волнуются, если любят друг друга! Добрые
матери вторично выходят замуж на свадьбах своих дочерей. Относительно же
дальнейших событий - кто не знает, какими сверхматеринскими чувствами
наделены все бабушки? В самом деле, пока женщина не сделается бабушкой, она
часто не знает даже, что значит быть матерью. Не будем же мешать Эмилии и ее
матери, которые шепчутся и охают, смеются и плачут в сумерках гостиной.
Старый мистер Седли так и поступил. Он-то не догадался, кто был в карете,
которая подъехала к их дому. Он не выбежал навстречу своей дочери, хотя
горячо расцеловал ее, когда она вошла в комнату (где он был, по обыкновению,
занят своими бумагами, счетами и документами), и, посидев немного с матерью
и дочерью, благоразумно предоставил маленькую гостиную в их полное
распоряжение.
Лакей Джорджа высокомерно взирал на мистера Клепа, в одном жилете
поливавшего розы. Однако перед мистером Седли он снисходительно снял шляпу.
Старик расспрашивал его о своем зяте, о карете Джоза, о том, брал ли тот
своих лошадей в Брайтон, о коварном предателе Бонапарте и о войне, пока из
дома не вышла девушка-ирландка с закуской и бутылкой вина. Тогда старый
джентльмен угостил лакея и вдобавок дал ему золотую монету, которую лакей
сунул в карман со смешанным чувством удивления и презрения.
- За здоровье вашего хозяина и хозяйки, Троттер, - сказал мистер Седли,
- а вот на это выпейте за свое собственное здоровье, Троттер, когда
вернетесь домой.
Всего лишь девять дней прошло с тех пор, как Эмилия покинула это
смиренное жилище, а как далеко казалось то время, когда она простилась с
ним! Какая пропасть легла между нею и этой прошлой жизнью! Теперь она могла
оглянуться назад и словно со стороны увидеть молоденькую девушку, всецело
поглощенную любовью и отвечавшую на родительскую нежность нельзя сказать
чтобы неблагодарностью, но равнодушием, в то время как все ее помыслы были
сосредоточены на одной желанной цели. Воспоминание о тех днях, еще таких
недавних, но уже ушедших так далеко, пробудило в ней чувство стыда, и вид
добрых родителей наполнил ее раскаянием. Приз был выигран, небесное
блаженство достигнуто, - так неужели же победителя по-прежнему терзали
сомнения и неудовлетворенность? Когда герои и героиня переступают брачный
порог, романист обычно опускает занавес, как будто драма уже доиграна, как
будто кончились сомнения и жизненная борьба, как будто супругам,
поселившимся в новой, брачной стране, цветущей и радостной, остается только,
обнявшись, спокойно шествовать к старости, наслаждаясь счастьем и полным
довольством. А между тем наша маленькая Эмилия, едва ступив на берег этой
новой страны, уже с тревогой оглядывалась назад, на покинутых друзей,
посылавших ей прощальный привет с другого, далекого берега.
В честь приезда новобрачной мать сочла нужным приготовить праздничное
угощение, а потому после первых же излияний оставила на минуту миссис Джордж
Осборн и побежала в подвальный этаж, в своего рода кухню-гостиную (где
обитали мистер и миссис Клеи и куда по вечерам, закончив мытье посуды и сняв
папильотки, приходила посидеть служанка мисс Фленниган); там она занялась
приготовлением чая с разными вкусными вещами. У каждого есть свои способы
выражать нежные чувства: миссис Седли казалось, что горячая сдобная булочка
и апельсинное варенье на хрустальном блюдечке будут сейчас особенно приятны
Эмилии.
Пока внизу приготовлялись эти лакомства, Эмилия, покинув гостиную,
поднялась вверх по лестнице и, сама не зная как, очутилась в комнатке, в
которой жила до замужества, в том самом кресле, где она провела так много
горьких часов. Она упала в кресло, как в объятия старого друга, и задумалась
о минувшей неделе и о прежней своей жизни. Уже теперь печально и растерянно
оглядываться назад, всегда томиться о чем-то и, достигнув желанного,
испытать больше сомнений и скорби, чем радости, - вот что суждено было этой
бедняжке, этой смиренной страннице, заблудившейся в огромной, шумной толпе
на Ярмарке Тщеславия.
Так она сидела у себя в комнате, любовно воскрешая в мыслях образ
Джорджа, перед которым преклонялась до замужества. Сознавала ли она,
насколько отличался Джордж, каким он был в действительности, от
великолепного юного героя, которого она боготворила? Должно пройти
много-много лет, - да и человек должен быть уж очень плох, - чтобы гордость
и тщеславие женщины позволили ей сознаться в этом. Затем перед мысленным
взором Эмилии появились веселые зеленые глаза и неотразимая улыбка Ребекки,
и ей стало страшно. Так просидела она еще несколько времени, предаваясь
обычным грустным мыслям о своей судьбе, - такая же печальная и безучастная,
какой застала ее простодушная прислуга-ирландка в тот день, когда принесла
письмо Джорджа, в котором он снова просил ее стать его женой.
Эмилия посмотрела на белую постельку, где она спала всего несколько
дней назад, и подумала, как было бы хорошо поспать в ней эту ночь и,
проснувшись утром, как прежде, увидеть мать, склоненную над ней с улыбкой.
Затем она с ужасом вспомнила громадный парчовый катафалк в большой
торжественной спальне, ожидавший ее в роскошной гостинице на Кэвендиш-сквер.
Милая белая постелька! Сколько долгих ночей проплакала она на ее подушках!
Как она отчаивалась, как мечтала умереть! Но теперь разве не исполнились все
ее желания и разве ее возлюбленный, соединиться с которым она уже потеряла
надежду, не принадлежит ей навеки? Добрая мама! Как нежно и терпеливо
дежурила она у этого изголовья! Эмилия подошла и опустилась на колени около
постели. И эта болезненно-робкая, по кроткая и любящая душа пыталась найти
утешение в том, в чем - нужно сознаться - она его редко искала. До сих пор
ее религией была любовь; а теперь опечаленное, раненое, разочарованное
сердце ощутило потребность в ином утешителе.
Имеем ли мы право повторять или подслушивать ее молитвы? Нет, друзья
мои, это тайна, и нельзя разглашать ее на Ярмарке Тщеславия, о которой
пишется наша повесть.
Однако следует сказать, что, когда Эмилию позвали наконец к чаю, наша
юная леди чувствовала себя гораздо бодрее; она уже не приходила в отчаяние,
не оплакивала свою судьбу, не думала о холодности Джорджа или о глазах
Ребекки. Она сошла вниз, расцеловала отца и мать, поговорила со стариком и
даже развеселила его. Потом уселась за фортепьяно, купленное для нее
Доббином, и пропела отцу все его любимые старые песенки. Чай она нашла
превосходным и расхвалила изысканный вкус, с каким варенье разложено по
блюдечкам. Решив сделать всех счастливыми, она и сама почувствовала себя
счастливой и вечером крепко заснула в своем огромном катафалке, а
проснулась, улыбаясь, лишь тогда, когда Джордж вернулся из театра.
На следующий день у Джорджа было гораздо более важное "дело", чем
смотреть мистера Кина в роли Шейлока. Тотчас по прибытии в Лондон он написал
поверенным своего отца, милостиво сообщая о своем намерении увидеться с ними
на следующий день. Счета в гостинице, а также проигрыши на бильярде и в
карты капитану Кроули почти истощили кошелек молодого человека. Прежде чем
отправиться в путешествие, его следовало пополнить, а у Джорджа не было
других путей, как тронуть капитал в две тысячи фунтов стерлингов, который
поверенным было поручено выплатить ему. В глубине души Джордж был уверен,
что отец скоро смягчится. Какой родитель мог устоять против такого
совершенства, как он? Если же не удастся смягчить отца своими прошлыми
заслугами, то Джордж решил так необычайно отличиться в предстоящей кампании,
что старый джентльмен должен будет уступить. А если нет? Ну что ж - перед
ним открыт весь мир. Может быть, ему начнет везти в карты, да и двух тысяч
хватит надолго.
И вот он снова отправил Эмилию в карете к ее матери со строгим
распоряжением и carte blanche обеим дамам закупить все необходимое для такой
леди, как миссис Джордж Осборн, отправляющейся в заграничное путешествие. У
них был на это всего один день, и можно себе представить, как оживленно они
его провели. Разъезжая в карете, как в былые времена, торопясь от портнихи в
магазин белья, провожаемая за порог раболепными приказчиками и услужливыми
владельцами, миссис Седли словно воскресла и впервые со времени их разорения
чувствовала себя по-настоящему счастливой. Да и самой миссис Эмилии не было
чуждо удовольствие ездить по магазинам, торговаться, рассматривать и
покупать красивые вещи. (Какой мужчина, пусть даже наиболее философски
настроенный, даст два пенса за женщину, которая выше этого?) Исполняя
приказания мужа, Эмилия сама наслаждалась и накупила гору дамских нарядов,
обнаружив большой вкус и требовательность, как уверяли в один голос
приказчики.
Что касается предстоящей войны, то миссис Осборн не очень ее боялась.
Бонапарт, конечно, будет разбит почти без боя. Из Маргета ежедневно отходили
суда, переполненные знатными джентльменами и леди, ехавшими в Брюссель и
Гент. Люди отправлялись не столько на войну, сколько на увеселительную
прогулку. Газеты глумились над недостойным выскочкой и проходимцем. Да разве
этот жалкий корсиканец мог противостоять европейским армиям и гению
бессмертного Веллингтона! Эмилия относилась к Бонапарту с полным презрением.
Нечего и говорить, что это нежное и кроткое создание заимствовало свои
взгляды от окружающих, в своей преданности она была слишком скромна, чтобы
мыслить самостоятельно. В общем, она и миссис Седли провели восхитительный
день в модных лавках, и Эмилия с большим увлечением и с большим успехом
дебютировала в лондонском элегантном мире.
Между тем Джордж, в фуражке набекрень, расправив плечи, с дерзким,
воинственным видом отбыл на Бедфорд-роу и гордо вошел в контору поверенного,
как будто был властителем всех бледнолицых клерков, работавших в ней. Он
приказал известить мистера Хигса, что его ожидает капитан Осборн, причем
говорил таким покровительственным и высокомерным тоном, как будто этот
штафирка-адвокат, который был втрое умнее его, в пятьдесят раз богаче и в
тысячу раз опытнее, являлся просто жалким подчиненным, обязанным немедленно
бросить все дела, чтобы услужить капитану. Он но заметил презрительного
смешка, пробежавшего по комнате от старшего клерка к практикантам, от
практикантов к оборванным писцам и бледным посыльным в слишком узких
куртках. Джордж сидел, постукивая тростью по сапогу и думая о том, какие они
все жалкие твари. А жалкие твари были отлично осведомлены обо всех его
делах. Они толковали о них с другими клерками, сидя по вечерам в трактирах
за пинтой пива. Господи! Чего только не знают лондонские поверенные и их
клерки! Ничто не скроется от их любопытства, и они, оставаясь в тени, на
самом деле управляют пашей столицей.
Может быть, входя в кабинет мистера Хигса, Джордж ожидал, что этот
джентльмен передаст ему поручение от отца, какие-нибудь условия для мировой
сделки. Может быть, он хотел, чтобы его холодность и высокомерное обращение
были приняты за энергию и решительность. Но, как бы там ни было, поверенный
встретил его таким ледяным равнодушием, что надменные замашки Джорджа
потеряли всякий смысл. Когда он вошел в комнату мистера Хигса, поверенный
сделал вид, что занят составлением какого-то документа.
- Прошу садиться, сэр, - сказал он, - я через минуту займусь вашим
дельцем. Мистер По, достаньте, пожалуйста, нужные бумаги! - И он снова
погрузился в писание.
По принес бумаги; его принципал исчислил стоимость облигаций в две
тысячи фунтов стерлингов по курсу дня и спросил капитана Осборна, желает ли
он получить свои деньги в виде чека на банк или же даст распоряжение о
покупке на эту сумму ценных бумаг.
- Одного из душеприказчиков покойной миссис Осборн нет сейчас в городе,
- промолвил он равнодушно, - но мой клиент готов идти навстречу вашим
желаниям и окончить дело как можно скорее.
- Дайте мне чек, сэр, - ответил угрюмо капитан. - К черту шиллинги и
полупенсы, сэр! - добавил он, когда адвокат начал точно вычислять сумму
чека; и, льстя себя надеждой, что этим великодушным жестом он пристыдил
старого чудака, Джордж гордо вышел из комнаты с бумагой в кармане.
- Через два года этот молодец будет в долговой тюрьме, - заметил мистер
Хигс мистеру По.
- А вы не думаете, сэр, что мистер Осборн смягчится?
- Вы еще спросите, не смягчится ли гранитная колонна! - отвечал мистер
Хигс.
- Этот далеко пойдет, - сказал клерк. - Он женат всего неделю, а я
видел, как вчера после спектакля он вместе с другими офицерами подсаживал в
карету миссис Хайфлайер.
Тут доложили о другом клиенте, и мистер Джордж Осборн исчез из памяти
этих почтенных джентльменов.
Чек был выдан на контору наших знакомых Халкера и Буллока на
Ломбард-стрит, куда Джордж и направил путь, все еще воображая, что делает
дело, и где получил свои деньги. Когда Джордж вошел в контору, Фредерик
Бул-лок, эсквайр, склонив желтое лицо над бухгалтерской книгой, давал
указания писавшему в ней что-то скромному клерку. Едва он увидел капитана,
его желтое лицо приняло еще более восковой оттенок, и он виновато
проскользнул в заднюю комнату. Джордж так жадно рассматривал полученные
деньги (у него еще никогда не бывало в руках такой большой суммы), что не
заметил ни мертвенно-бледной физиономии поклонника своей сестры, ни его
поспешного бегства.
Фред Буллок, ежедневно обедавший теперь на Рассел-сквер, описал старику
Осборну визит и поведение его сына.
- Он явился с нахальным видом, - закончил Фредерик, - и забрал все до
последнего шиллинга. Надолго ли хватит такому молодцу нескольких сот фунтов
стерлингов?
Осборн выругался и заявил, что ему дела нет до того, скоро ли его сын
растратит деньги. Но Джордж в общем остался доволен тем, как устроил свои
дела. Весь его багаж и обмундирование были быстро собраны, и он с щедростью
лорда оплатил покупки Эмилии чеками на своих агентов.
ГЛАВА XXVII,
в которой Эмилия прибывает в свой полк
Когда щегольская коляска Джоза подкатила к подъезду гостиницы в Чатеме,
первое, что заметила Эмилия, было радостное лицо капитана Доббина, который
уже целый час прогуливался по улице в ожидании приезда друзей. Капитан, в
мундире с нашивками, в малиновом поясе и при сабле, имел такую воинственную
осанку, что толстяк Джоз начал гордиться знакомством с ним и приветствовал
капитана с сердечностью, которая сильно отличалась от его обращения в
Брайтоне или на Бонд-стрит.
Рядом с капитаном стоял прапорщик Стабл; как только коляска
приблизилась к гостинице, у него вырвалось восклицание: "Ох, какая
красавица!" - выражавшее чрезвычайное одобрение выбору мистера Осборна. И
действительно, Эмилия, одетая в свою свадебную ротонду и шляпку с розовыми
лентами, разрумянившаяся от быстрой езды на чистом воздухе, была так
прелестна и свежа, что вполне оправдывала комплимент прапорщика. Доббин
мысленно готов был расцеловать Стабла. Помогая Эмилии выйти из экипажа,
Стабл заметил, какую прелестную ручку она подала ему и какая очаровательная
ножка легко ступила на землю. Он густо покраснел и сделал самый изящный
поклон, на какой только был способен. Эмилия, заметив номер *** полка,
вышитый на его фуражке, вспыхнула и отвечала, с своей стороны, улыбкой и
реверансом, что окончательно сгубило прапорщика. Доббин с этого дня сделался
особенно ласков к мистеру Стаблу и вызывал его на разговоры об Эмилии, когда
они вместе гуляли или навещали друг друга. Среди всей славной молодежи ***
полка вошло в моду восхищаться миссис Осборн и обожать ее. Ее
безыскусственные манеры и скромное, приветливое обращение завоевали их
простые сердца; трудно описать всю ее скромность и очарование. Но кто из вас
не наблюдал этих качеств в женщинах и не наделял их бездной и других
достоинств, хотя единственное, что вы слышали от такой особы, было, что она
уже приглашена на следующую кадриль или что сегодня очень жарко? Джордж, и
без того всегда и во всем первый в полку, еще больше поднялся во мнении
полковой молодежи: он проявил благородство, женившись на бесприданнице, и к
тому же выбрал себе прелестную спутницу жизни.
В гостиной, куда вошли паши путники, Эмилия, к своему удивлению, нашла
письмо, адресованное супруге капитана Осборна. Это была треугольная
записочка на розовой бумаге, щедро запечатанная голубым сургучом с оттиском
голубка и оливковой ветви и надписанная крупным, хотя и неуверенным женским
почерком.
- Это каракули Пегги О'Дауд, - сказал, смеясь, Джордж. - Узнаю письмо
по сургучным кляксам! - Действительно, это была записка от жены майора
О'Дауда, просившей миссис Осборн доставить ей удовольствие провести у нее
этот вечер в дружеском кругу.
- Обязательно пойди, - сказал Джордж. - Там ты познакомишься со всем
полком. О'Дауд командует нашим полком, а Пегги командует О'Даудом.
Но не успели они посмеяться над письмом миссис О'Дауд, как дверь
распахнулась, и в комнату вошла полная и живая леди в амазонке в
сопровождении двух "наших" офицеров.
- Я была просто не в состоянии дождаться вечера. Джордж, милый друг,
познакомьте меня с вашей женой! Сударыня, я счастлива познакомиться с вами и
представить вам моего мужа, майора О'Дауда. - И веселая леди в амазонке
горячо пожала руку Эмилии, которая сразу догадалась, что перед нею та самая
особа, над которой так часто посмеивался Джордж.
- Вы, конечно, не раз слышали обо мне от вашего мужа, - оживленно
сказала леди.
- Не раз слышали о ней, - как эхо, отозвался ее муж, майор.
Эмилия с улыбкой отвечала, что она действительно слышала о ней.
- И, конечно, он говорил вам обо мне всякие гадости, - продолжала
миссис О'Дауд, прибавив, что "этот Джордж - негодный человек".
- В этом я готов поручиться, - сказал майор с таким хитрым видом, что
Джордж расхохотался. Но тут миссис О'Дауд, взмахнув стеком, велела майору
замолчать, а затем попросила представить ее миссис Осборн по всей форме.
- Дорогая моя, - произнес Джордж торжественно, - это мой добрый,
хороший и чудесный друг Орилия Маргарита, иначе Пегги...
- Истинная правда, - вставил майор.
- Иначе Пегги, супруга майора нашего полка, Майкла О'Дауда, и дочь
Фицджералда Берсфорда де Бурго Мелони рода Гленмелони, в графстве Килдэр.
- И Мериан-сквер в Дублине, - добавила леди со спокойным достоинством.
- И Мериан-сквер, конечно, - пролепетал майор.
- Там вы и начали ухаживать за мной, мой милый майор, - сказала леди, и
майор согласился с этим, как соглашался со всем, что говорила его супруга.
Майор О'Дауд, служивший своему королю во всех уголках земли и за каждое
повышение по службе плативший более чем равноценными ратными подвигами, был
очень скромный, молчаливый, застенчивый и мягкий человек, во всем послушный
жене, как мальчик на побегушках. В офицерской столовой он сидел молча и
много пил. Напившись, он также молча плелся домой. Говорил он только затем,
чтобы со всеми во всем соглашаться. Таким образом, он безмятежно и легко
проходил свой жизненный путь. Жгучее солнце Индии ни разу не заставило его
разгорячиться, его спокойствия не могла поколебать даже вал-херенская
лихорадка. Он шел на батарею так же невозмутимо, как к обеденному столу; с
одинаковым удовольствием и аппетитом ел черепаховый суп и конину. У него
была старушка мать, миссис О'Дауд из О'Даудстауна, которую он всегда во всем
слушался, за исключением тех двух случаев, когда бежал из дому, чтобы
поступить в солдаты, и когда решил жениться на этой ужасной Пегги Мелони.
Пегги была одной из пяти дочерей и одиннадцати чад благородного дома
Гленмелони. Ее муж хотя и приходился ей родственником, но с материнской
стороны и потому не обладал неоценимым преимуществом принадлежать к
семейству Мелони, которое она считала самым аристократическим в мире.
Проведя девять сезонов в Дублине и два в Бате и Челтнеме и не найдя там себе
спутника жизни, мисс Мелони приказала своему кузену жениться на ней, когда
ей было уже около тридцати трех лет, и честный малый послушался и увез ее в
Вест-Индию командовать дамами *** полка, в который он только что был
переведен.
Не успела миссис О'Дауд провести и получаса в обществе Эмилии (впрочем,
это бывало и во всяком другом обществе), как уже выложила своему новому
другу все подробности своего рождения и родословной.
- Дорогая моя, - сказала она добродушно, - когда-то мне очень хотелось,
чтобы Джордж стал моим братом, - моя сестра Глорвина прекрасно подошла бы
ему. Но что прошло, то прошло. Он оказался уже помолвлен с вами, так что
вместо брата я нашла сестру, и я так и буду смотреть на вас и любить вас,
как члена семьи. Честное слово, у вас такое прелестное доброе личико и
обращение, что, я уверена, мы сойдемся, и вы будете украшением нашей
полковой семьи.
- Конечно, будет, - одобрительно подтвердил О'Дауд. И Эмилия была
немало удивлена и благодарна, неожиданно обретя столь многочисленных
родственников.
- Мы все здесь добрые товарищи, - продолжала супруга майора. - Нет
другого полка в армии, где бы вы нашли такое дружное общество или такое
уютное офицерское собрание. У нас нет ни ссор, ни дрязг, ни злословия, ни
сплетен. Мы все любим друг друга.
- Особенно миссис Медженис, - сказал, смеясь, Джордж.
- С женой капитана Медженнса мы помирились, хотя она обращается со мной
так, что есть от чего поседеть раньше времени.
- А ты-то купила себе такую великолепную черную накладку! - воскликнул
майор.
- Мик. придержи язык, противный! Эти мужья вечно во все вмешиваются,
дорогая миссис Осборн. А что касается моего Мика, я часто говорю ему, чтобы
он открывал рот, только когда отдает команду да когда ест или пьет. Когда мы
останемся одни, я расскажу вам про наш полк и предостерегу вас кой от чего.
Теперь познакомьте меня с вашим братом; он бравый кавалер и напоминает мне
моего кузена Дена Мелони (Мелони из рода Белимелопи, моя дорогая, - знаете,
того, что женился на Офелии Скулли из Устрис-Тауна, кузине лорда Поллуди).
Мистер Седли, я счастлива познакомиться с вами. Надеюсь, вы обедаете сегодня
в офицерском собрании? (Не забудь этого чертова доктора, Мпк, и, ради бога,
не напивайся до вечера.)
- Сегодня стопятпдесятый полк дает нам прощальный обед, моя дорогая. -
возразил майор. - Впрочем, мы достанем билет для мистера Седли.
- Бегите, Симпл (это прапорщик Симпл нашею полка, дорогая Эмилия, я
забыла вам его представить), бегите скорей к полковнику Тэвишу, передайте
ему поклон от миссис О'Дауд и скажите, что капитан Осборн привез своего
шурина и приведет его в столовую стопятидесятого полка точно к пяти часам, а
мы с вами, милочка, если вам угодно, слегка закусим здесь.
Прежде чем миссис О'Дауд закончила свою речь, юный прапорщик уже мчался
вниз по лестнице исполнять поручение.
- Дисциплина - душа армии! Мы пойдем выполнять свой долг, а миссис
О'Дауд останется и просветит тебя, Эмми, - сказал капитан Осборн. Затем они
с Доббином заняли места на флангах майора и вышли с ним, перемигиваясь через
его голову.
И вот, оставшись вдвоем с повой приятельницей, стремительная миссис
О'Дауд с места выложила ей такое количество сведений, какого ни одна бедная
маленькая женщина не в силах была бы удержать в памяти. Она рассказала
тысячу подробностей о той многочисленной семье, членом которой оказалась
изумленная Эмилия.
- Миссис Хэвитон, жена полковника, умерла на Ямайке от желтой лихорадки
и от разбитого сердца, а все потому, что этот ужасный старик полковник, у
которого и голова-то лысая, как пушечное ядро, строил там глазки одной
мулатке. Миссис Медженис - добрая женщина, хотя и без образования, только
язык у нее как у дьявола и за вистом она готова надуть родную мать. Жена
капитана Кирка таращит свои рачьи глаза при одном упоминании о честной
семейной игре в карты (тогда как мой отец - уж на что был набожный человек -
и мой дядя, декан Мелони, и наш кузен, епископ, каждый вечер резались в
мушку или вист). Впрочем, ни одна из них на этот раз не едет с нашим полком,
- добавила миссис О'Дауд. - Фанни Медженис остается с матерью, а та у нее
торгует углем и картофелем, кажется, в Излингтон-Тауне под Лондоном, хотя
сама Фанни всегда хвастает кораблями своего отца и даже показывает их нам,
когда они поднимаются вверх по реке. Миссис Кирк со своими ребятами
поселится здесь, на площади Вифезды, чтобы быть поближе к своему любимому
проповеднику, доктору Рэмшорну. Миссис Банни в интересном положении, -
впрочем, это ее обычное состояние, ведь она уже подарила поручику семерых. А
жена прапорщика Поски, которая приехала к нам за два месяца до вас, моя
дорогая, уже раз двадцать так ссорилась с Томом Поски, что их было слышно на
всю казарму (говорят, дело у них дошло до битья посуды, и Том так и не мог
объяснить, почему у него синяк под глазом); теперь она возвращается к своей
матери, которая держит в Ричмонде пансион для девиц, - и поделом ей за то,
что сбежала из дому. А вы где получили образование, дорогая? Я воспитывалась
у мадам Фленахан, Илиссус-Гров, Бутерс-Таун, возле Дублина, и на меня не
жалели издержек. П
...Закладка в соц.сетях
