Жанр: Драма
Последние распоряжения
... - длинные волосы, короткие юбочки,
девчонки с парнями на равных. Вот она в чем, причина, и нечего полоскать мозги насчет
чьего-то там происхождения: уверен, что им чихать, найдут они эту Навозную Кучку,
откуда он родом, или нет, им лишь бы вдвоем на траве-мураве поваляться.
Мы никогда не согласились бы, если б не эти его чертовы корни.
Но нам пришлось дать разрешение, потому что так уж нынче принято, и неважно,
что сказали бы в подобном случае наши собственные родители.
Так не бывает, чтоб всем все доставалось, правда, Рэйси? Но-о, родимая! Я вижу,
Дейзи Диксон уж окрутили.
Но когда они уехали, я желал им только хорошего. Мне хотелось быть на их месте. Я
думал, как они едут по Англии. Гэмпшир, Уилтшир, Сомерсет, по холмам, по лесам, за
тридевять земель. Представлял, как они разбивают палатку и ложатся там рядышком, а
кругом пахнет травой и от ночи их отделяет только легкое полотно. Уж я-то мог бы
порассказать тебе, девочка, о ночевках под звездами! В пустыне ночью запросто задницу
отморозишь. И еще - было это на самом деле или нет, но я не мог не представлять себе,
как они находят где-то укромное кладбище, тишина да зелень, и читают надписи на
могильных камнях.
Я лично пустился в странствия и поглядел мир, если так можно сказать, только
благодаря войне. Но вот вам он, который добрался до Сомерсета аж из самого Сиднея, и
вот вам она, которая отправилась с ним, и вот я, который до сих пор живет в Бермондси,
до сих пор торчит на отцовском подворье на радость Чарли Диксону. Пивная,
букмекерская, автобус в Блэкфрайарс. И Кэрол за пятнадцать лет никуда не вывозил.
"Спорим, у них машина сломается?" - говорю я.
"Спорим, она приедет беременная?" - говорит она.
Лицо у нее кислое, сердитое, словно это я виноват, это меня надо будет ругать в
случае чего, потому что не она ведь первая ей разрешила.
Оно и правда - эй вы, парочка, взяли бы да сбежали без предупреждения!
Не знаю, что было сначала: то ли ее дочь выросла и стала получать много всякого,
чего ей не досталось, и тогда она решила, что сделала неправильный выбор, то ли она и
раньше так думала, но загнала эту мысль подальше, чтобы вырастить Сью. Ей было сорок,
почти сорок один. Она не хотела второго ребенка, куда там. Мне кажется, она и Сью-то не
хотела. Сюзи была для меня. Иногда я вспоминаю об Эми и думаю: нет на свете
справедливости.
"Ну что, спорим, Счастливчик Джонсон? - говорит она. - Рискнешь монетой?"
Она снова отпивает кофе, складочка на переносице никуда не делась, и я думаю:
если у нее в печке и впрямь не сидит пирожок, тогда в чем тут штука и почему ей так
трудно найти слова? И вдруг меня как будто лягают изнутри, и я чуть не подскакиваю
прямо здесь, на кровати, потому что все сразу становится ясно как день - надо было
догадаться гораздо раньше, дурень я, дурень, и она видит, что я все понял, поскольку
сразу начинает говорить, точно я дал ей зеленую улицу. Сверкает на меня своими карими
глазами, как она умеет, и говорит: "Пап".
Она говорит, что зимой Энди возвращается в Сидней и она хочет улететь с ним,
чтобы вместе жить там. Хочет насовсем переехать в Австралию.
Вот я и влип. Дай им палец. Сначала они едут в Сомерсет, а потом улетают в
Австралию. Я думаю: сегодня как сяду в "Карету", так и не слезу.
Она кладет ладонь мне на руку и сжимает ее, точно хочет сказать, что сейчас, пускай
на одну минуту, это касается только нас с ней - ее дружок Энди временно за бортом, - и
мы одни должны решить, что будет дальше. Как будто запрети я ей, и она послушается.
Но я могу сказать что угодно, только не то, что на моем месте сказала бы Кэрол:
"Нет, девочка. Нет и еще раз нет". И я говорю: "Разве твой дом не здесь?", хотя прекрасно
понимаю, что толку в этих словах мало, потому что в случае чего она всегда может
сказать: "Мне уже восемнадцать, и я сама за себя отвечаю". Но она не говорит этого, а
просто смотрит на меня взглядом человека, который мог бы это сказать.
"А как же колледж?" - говорю я. И это, между прочим, не такой уж пустяк - не
такой уж пустяк, что дочка Рэя Джонсона ходит в университет и собирается стать
учительницей. Моему старику было бы чем гордиться.
"В Австралии тоже есть университеты, - говорит она. - И учителя тоже". И
смотрит на меня, точно готова продолжать спор на эту тему, если мне хочется, потому что
знает: никто не сказал бы, что она всю жизнь берет с меня пример. У нее это всегда было
больное место, хотя больше мы этого вопроса не поднимаем: ей давно стало казаться, что
лапка у нее неудачник, что я мог бы найти своим мозгам, про которые все твердят, лучшее
применение.
"У Рэйси мозги дай Бог каждому, - говаривал Джек, - у Рэйси котелок варит".
Да, папка, ты мог бы придумать что-нибудь получше своей скучной конторы.
Но у меня ведь не только контора, а еще и букмекерская. Я еще и играю на скачках.
"Ты же ничего не знаешь про эту Австралию", - говорю я.
"Велика беда, - отвечает она. - Энди мне все покажет". И морщится, потому что
старалась не упоминать его имени.
"Оно конечно, - говорю я. - Только сначала я ему покажу".
На ее лице вспыхивают одновременно и обида, и удивление, и ярость, потому что
это нечестно, недостойно, это не я. Угрожать расправой. С моими-то мозгами, с моей
конституцией. А я ведь никогда не говорил, что Энди мне не нравится. Наоборот, он мне
симпатичен, этот шустряк.
Ее лицо горит, глаза сверкают, но потом она круто меняет курс - она у меня не
дурочка - и вся становится такой мягкой, покорной.
И я думаю: это справедливо, что она выглядит лучше, чем ее мать в восемнадцать
лет, потому что все в мире движется к лучшему, да-да, ведь так и должно быть, и никто не
виноват, что они рождаются слишком рано. Правда, я никогда не видел Кэрол в
восемнадцать лет, тогда я был в армии. И, стало быть, почем я знаю? Но все равно, факт
есть факт, - я никогда не говорил этого Сью, хотя сейчас, может быть, как раз пора: мне
нравилась старшая сестра ее матери.
Мне всегда нравилась твоя тетка Дейзи.
"Ну и что тебе предлагает твой Энди? - говорю я. - Что он может предложить?"
Я представляю, как они едут по Австралии на джипе.
Но тут Кэрол возвращается из магазина. Мы слышим, как хлопает дверь и стукаются
об пол тяжелые сумки. В обычную субботу я уже успел бы поставить в тройном одинаре и
теперь сидел бы в "Карете", потягивая первый стакан.
И начинается - тут уж и мне, и Сюзи влетает по первое число. Потому что это все я
виноват, говорит Кэрол, это меня надо ругать, точно Сью и впрямь принесла нам в подоле.
Так что мне приходится взять сторону Сью, чтобы защититься самому, я вынужден
отстаивать то, чего не хочу отстаивать. Наверное, Сью на это и рассчитывала. Но толку с
этого все равно чуть, я ведь вижу: они спорят между собой, это поединок между ними. А я
вроде столба посередине, за который каждая норовит спрятаться. Они продолжают
наскакивать друг на друга до конца выходных, как две кошки, и наконец я уже совсем
дурею и перестаю соображать нормально и думаю: я прожил с ними восемнадцать лет, но
так и не научился их понимать. Приходит момент, когда вместо Сью или Кэрол я вижу
только задницу Дюка.
Я поставил тридцать фунтов на жеребца по кличке Серебряный Лорд, аутсайдера в
пятерке. Тридцать фунтов, в шестьдесят пятом году. Я никому не сказал, а сам подумал:
если он выиграет, значит, она едет, причем на свои деньги. А откуда еще было их взять?
Но, наверное, про себя я уже все решил, потому что не собирался выбрасывать на ветер
целую тридцатку. Ведь иногда ты учитываешь и то, в какой форме лошадь, и состояние
дорожки, и вообще каждую мелочь, а иногда просто нутром чуешь, просто видишь знаки.
Не всем, понятно, дано их видеть, но на то я и Счастливчик Джонсон.
Хотя и на меня бывает проруха.
Я думаю: я ставлю на кон судьбу Сюзи, играю против того, чего хочу сам, но где-то
в глубине моего сознания брезжит и другая смутная мысль, которую мне не удается
прогнать, - наверно, эта же мысль приходила на ум и Сью, и даже Кэрол. А мысль такая:
если Сью здесь не будет, если она уедет в далекие края, где мы не сможем с ней видеться,
то у нас с Кэрол появится шанс наладить жизнь по-новому.
Он финиширует первым, обойдя второго на полкорпуса; это означает выигрыш
двенадцать к одному, и, когда матери нет дома, я сую ей деньги - триста шестьдесят
монет. И говорю: "Смотри не проболтайся". А потом: "Это тебе на дорогу. Трать, если
надо будет". Я не собирался объяснять ей, откуда я их добыл, но после подумал, что ей и
так все ясно. И сказал: "Серебряный Лорд, Чепстоу. Полкорпуса".
Потом заявляется Шустряк Энди, потолковать с нами на прощанье, и Сью сидит
рядом с ним, обхватив руками колени. Он говорит, что они решили окончательно,
сомнений больше нет, и обещает позаботиться о Сью. Говорит, что теперь, когда нашел
свои корни, он наконец-то чувствует себя в своей тарелке - правда, его афганская куртка
не очень-то вяжется с этим заявлением. Говорит, что благодаря всему этому, и Сью в
особенности, он стал гораздо уверенней в своих силах. На лбу у него такая морщинка, как
бывает у людей, все время проводящих на солнце. Мне хочется ударить его. Хочется
схватить этого мерзавца за плечи и встряхнуть как следует.
Кэрол выходит из комнаты. Слышно, как хлопает дверь в кухню. Мы молчим, потом
он говорит: "Спасибо, мистер Джонсон. Лошадка не подвела, а?" Я гляжу на Сью, она
закусывает губу и опускает глаза. Энди улыбается как дурак. Тогда я встаю и иду к Кэрол.
Она больше не сердится, она плачет, закрыв лицо рукой. Похоже, весь ее последний
порох ушел на этот хлопок дверью. Она стоит у раковины и плачет. Потом говорит: "Если
она уедет, я ее видеть больше не хочу, понятно?" Но в ее словах нет злобы, она как будто
просит о чем-то.
Я обнимаю ее. Для сорокалетней она еще очень даже в форме, ребра
прощупываются. Будь я повыше, она уткнулась бы мне лицом в грудь, а я поцеловал бы ее
в волосы. Точно она мне вторая дочь. Она и была всегда папиной дочкой, слушалась
Чарли. Замуж за меня вышла ради него.
"Ты ее не остановишь, - говорю я. - Ей уже восемнадцать".
"А мне уже нет", - отвечает она.
И только тут я понял, что она боролась не против того, чтобы Сью ехала на край
света и начинала там новую жизнь. Она просто ревновала.
Я старался сделать как лучше, старался наладить для нас лучшую жизнь. Даже на
бегах играть бросил. Решил, что пока воздержусь.
Но ничего у меня не вышло. Хотя, может, и вышло бы, не умри вдруг в том же
декабре ее отец. Как говорится, пришла беда - отворяй ворота. Упал с крыши - снимал
там чугунные кровельные желоба - и разбил голову. Мгновенная смерть. Чарли Диксон,
сбор и продажа металлолома.
Не скажу, что у меня было предчувствие, что я видел знаки, но и она после этого
свободней не стала. Наоборот.
Я спал в старой кровати Сью - точнее, не спал. Рано уходил на работу. Завтракал на
Смитфилде.
Потом, однажды в апреле, я увидел знак. А можно сказать и по-другому: мне
надоело воздержание, во всех смыслах. Если удалось один раз, почему не повторить
снова. Сто фунтов. Столько можно было потратить за три месяца нормальной игры. И както
субботним утром в магазин отправился я. А когда пришел обратно, напевал песенку.
Если я ни в кого не влюблен и дорога зовет... Я посмотрел ей в лицо, точно явился
обрадовать, сообщить, что весна наступила. И сказал: "Хочешь, покажу кое-что - там, на
улице?"
Она выглянула в окно и увидела.
Рокабилли, Юттоксетер* [Рокабилли - кличка лошади. Юттоксетер - город с
ипподромом.], сто к восьми.
"Что это?" - спросила она.
"Дормобиль, - ответил я. - Жилой фургон, модель "люкс". Дом на колесах, для
нас двоих".
"Это последняя соломинка", - сказала она.
Винс
Тогда это было не так, как теперь: гонишь по автостраде, и вкус Лондона на твоих
губах аж до середины Кента. Тогда это было как морское путешествие, только наоборот.
То есть вместо ожидания и надежды увидеть землю ты катил по этой самой земле весь в
нетерпении - когда же оно покажется. Море. Его берег.
Я смотрел на ноги Салли. Смотрел на поля, и леса, и холмы, на коров, овец и на
фермы, а еще на дорогу, серую и горячую, будто слоновья кожа, - как она бежит на нас,
все время на нас, точно мы съедаем ее, заглатываем, а потом снова переводил глаза на
ноги Салли, сидящей на коленях у Эми. Ее ноги никогда не оставались в покое - они все
время двигались, съезжали вниз, подтягивались обратно, а когда до моря было уже
недалеко, она начинала ерзать, стуча сандалиями в стенку под приборной доской, как
тогда, когда первая замечала что-нибудь на загаданную букву - сад на С, бензоколонку
на Б, - или когда Эми спрашивала ее, не хочет ли она остановиться и сделать кое-что на
букву П. В таких случаях они с Эми уходили вместе, но за разные кусты, и я понимал, что
у них все по-другому, не как у нас - вынул да побрызгал.
Дело было не в том, как двигались эти ноги, и даже не в том, как задиралась ее
ситцевая юбка: иногда Салли одергивала ее сама, а иногда это делала за нее Эми. Нет -
но они были такие голые и гладкие, такие липко-нелипкие, и еще у них был запах,
который забивали дорожные запахи, но ты знал, что он есть и что Салли, должно быть,
пахнет так с ног до головы, даже в местах, скрытых от твоего взгляда. Он был как запах
морского берега, как загадка побережья, куда ты еще не попал.
Салли на коленях у Эми, я в середине, Джек. Могло быть и наоборот, сидеть на
коленях у Эми мог бы и я - не такой уж я был тяжелый. Салли могла бы сидеть на
коленях у меня. Но Эми хотела, чтобы все было именно так. Я это видел.
И однажды он все равно сказал: "Придется тебе ехать сзади. Вы ведь оба меньше не
становитесь. Если хочешь, чтоб мы взяли Салли, придется тебе ехать сзади".
И я перебрался назад, откуда не было видно ног Салли, а запах был только один -
сладковатый, тяжелый, застревающий в глотке запах мяса.
Поначалу его не чувствовалось. В кузове была корзина с едой, и сумка с пляжным
барахлом, и коврик, постеленный специально для меня, и мыльный аромат моющего
средства, которым Джек отдраивал тут все уголки. Но вскоре запах мяса начинал
пробиваться через все это, точно вылезал из какого-то тайника, а еще немного погодя
накатывала тошнота, с которой приходилось бороться.
Но я никогда не говорил об этом, ни полсловечка, и они вряд ли о чем-нибудь
догадывались - ведь их в кабине обдувал ветерок через открытые окна, - я никогда не
стучал в железную перегородку и не просил: "Остановитесь, меня сейчас стошнит".
Потому что надо было терпеть ради Салли, ради того, чтобы она ездила с нами. Она была
впереди, и я не мог ни видеть ее, ни чуять ее запах, я чувствовал только запах мяса, но
знать, что она рядом, пускай невидимая, было лучше, чем ездить вовсе без нее, - ведь я
знал, что, когда мы доберемся до места, она будет там вместе с морским берегом. И запах
моря прогонит мясную вонь и тошноту, и хотя они будут поджидать в фургоне, чтобы
снова накинуться на тебя по пути обратно, до поры до времени на это можно будет
наплевать и забыть. Потому что дорога - это одно, а отдых на море - совсем другое. И
когда я опять залезал в фургон, чтобы ехать домой, я думал: в результате всего получается
поровну, ведь когда едешь туда, у тебя все впереди, а когда обратно, то остаются
воспоминания, и, может быть, ничего другого и не надо, может быть, ты получаешь ровно
столько, сколько ожидал: одну хорошую вещь между двумя плохими. Солнце и воздух, а
до и после - мучения взаперти.
Мне казалось, что она должна оценить мою самоотверженность. Потому я и молчал.
Но вполне может быть, что ничего она не оценила, даже не заметила, а может быть, ее это
даже забавляло - что я сижу сзади, как зверь в клетке, - а может быть, они выставили
меня назад, потому что Салли нравилась им больше, чем я.
Джун мне не сестра. Нет у меня никакой сестры.
Я залезал туда, и он закрывал за мной дверцы - на одной из них было написано
"ДОДДС, а на другой "И СЫН". Потом он шел в кабину и заводил мотор, а я начинал
ненавидеть его. Я ненавидел и его, и запах мяса, пока они не сливались в одно целое. Это
лучше всего помогало бороться с тошнотой - лучше, чем мысли о хорошем, о Салли и о
морском береге, потому что в таких мыслях нет борьбы. Я лежал там на коврике, упиваясь
ненавистью, и думал: я никогда не стану мясником, не для того я родился. И, лежа там со
своей ненавистью, я открыл еще кое-что кроме запаха мяса, и мое новое открытие
помогло сделать эти путешествия терпимыми. Я прикладывал ухо к коврику. Я слышал
скрежет, когда переключались шестерни, чувствовал, как подо мной стучит металл, как
дрожат оси, передающие усилие к колесам, и думал: вот как работает мотор, я лежу на
рабочих узлах фургона. Это не я, я сам - деталь этого фургона.
Но однажды меня все-таки вырвало. На ковер, и на сумку с корзиной, и на все
остальное. Хотя я и тогда промолчал. Словно и не было никакого запаха мяса, а только
запах моей блевотины.
На следующий раз он говорит, что Салли не едет и я могу сесть вперед. И я думаю:
ну вот, доигрался, теперь Салли никогда уже с нами не поедет, и говорю: "Да я ничего, я
могу и сзади. Меня больше не стошнит, честное слово". Но он отвечает: "Она все равно не
едет, по крайней мере сегодня. Так что давай, сигай ко мне".
Оба они помалкивают. Как будто, когда я ездил сзади, это было что-то вроде
наказания, но и сейчас, когда я впереди, это тоже наказание. Но потом я думаю: я-то не
виноват, с чего бы мне быть виноватым, это они чувствуют за собой вину. Потому что
заставляли меня ездить сзади. Потому что изображали из себя Саллиных родителей, а
теперь все снова стало как раньше, и с ними только я. И тут он сворачивает с главного
шоссе, словно мы едем вовсе не к морю.
Мы останавливаемся на вершине холма, поля убегают вниз. Кругом все зелено. Я
думаю: ладно, промолчу, не стану спрашивать, зачем мы здесь. Помню, на этой вершине
стояла старая мельница, а какой оттуда вид: поля, и рощи, и плетни, и сады, да еще ферма,
часовня, поселок. Все из разных кусков, как будто сшитое вместе.
Мы сидим молча; тихо стучит мотор, ветерок веет. Потом они переглядываются, и
он говорит: "Смотри вон туда, вниз. Здесь мы с твоей мамой впервые встретились. На
сборе хмеля". Но это мало что для меня значит: хоть я и слышал слово "хмель" и
понимаю, что он имеет в виду, когда говорит, что был "под хмельком", но у меня нет ни
малейшего представления о том, как его собирают. И я спрашиваю: "А как это - сбор
хмеля?" - и он пытается объяснить, но невразумительно, точно я застал его врасплох. Я
по-прежнему ничего не понимаю. А Эми говорит: "Кент называют садом Англии". И
улыбается моему недоумению. Потом он говорит - как будто нехотя, только ради того,
чтобы не сказать чего-то другого: "Понимаешь, без деревни не может быть и города.
Погляди на эти сады. Откуда, по-твоему, дядя Ленни берет яблоки на продажу? А вон
овечки..." - тут он останавливается и умолкает, глядя на меня. Потом смотрит на Эми, и
Эми кивает, и он говорит: "Пошли-ка со мной".
Мы выходим и шагаем в поля, и я начинаю пугаться. Кругом овцы - блеют,
таращатся. Он замирает на месте и оглядывается по сторонам. Я думаю: это потому, что
овец убивают. Потому что их режут на куски и едят. Внизу все такое маленькое, далекое,
точно мы сами маленькие и глядим откуда-то издалека, и кто-то еще смотрит на нас так
же, как мы смотрим вниз. Он глядит на меня, и я чувствую: мне страшно, потому что
страшно ему. А ведь мой папка Джек ничего не боится. Но теперь он не похож на моего
папку Джека, он мог бы быть кем угодно. Он делает глубокий вдох, потом еще один -
очень быстро, и мне кажется, он хочет передумать, но он уже зашатался, падая, на
вершине этого холма, и не в силах был себя удержать.
Ленни
Ну вот, Винси возвращается из армии, уже в цивильном костюме, и причаливает к
стойке в "Карете", тянет одну за другой и, угостив меня большим скотчем, которого мне
не надо бы принимать, спрашивает эдак небрежно: "А как там Салли?"
И по лицу его непонятно, то ли он и впрямь такой наглый, то ли где-то у него в
мозгах прячется дурацкая мысль, будто он может снова начать с того места, на котором
бросил: вину свою, стало быть, искупил, отслужив в регулярной армии, и теперь готов
просить руки моей дочери.
Я думаю, он и Джека примерно так же охмурил, потому что по его, Джекову,
поведению можно было решить, что Винс круто изменился, что он понял свои старые
ошибки. А ведь, казалось бы, Джек не настолько глуп, чтобы поверить в такую чушь:
будто Винс умотал в дальние края на целых пять лет только ради того, чтобы вернуться,
попросить прощения и жить дальше, точно он и не уезжал никуда.
Без армии настоящим мужиком не станешь.
Хорошо, что вернулся, сынок. Торопиться некуда - отдохни, погуляй. Ты же
знаешь, в моей лавке для тебя всегда найдется работа.
Но он и не думает отдыхать и гулять, он сразу берет быка за рога. Ставит
кругленькую сумму из денег, накопленных за годы службы, на лошадь, которую
специально посоветовал Рэй, - и Рэй, как оно в последнее время и бывает, не подводит
его. Чему доказательство - новенький жилой фургон. Правда, это скользкая тема, мы об
этом не говорим - как не говорим о том, что Рэй не подвел Ленни Тейта, когда ему
срочно понадобился доктор для его дочки.
Но Винс покупает не жилой фургон, а "ягуар" пятьдесят девятого года, словно хочет
показать всему свету, как он намерен жить. Без армии настоящим спекулянтом не
станешь. Однако он пристраивает свой "ягуар" на старом дворе Чарли Диксона - тоже
спасибо Рэю. Сам-то Чарли переехал на небеса, теперь там металлолом ищет. А Винс
покупает набор инструментов и большой домкрат и начинает целыми днями возиться с
двигателем: то разбирает его, то опять собирает, - после чего наводит последний глянец
на кузов и продает машину. Потом покупает другую и делает то же самое. Не проходит и
года, как на дворе у Рэя стоят уже две машины, то есть кроме фургона, и я говорю Джеку:
"Хватит себя морочить, ты же видишь, что это у парня не просто хобби. Может, его и
правда хлебом не корми, дай поваляться под машиной, но он занимается этим не только
ради развлечения. У него на уме другое".
"Это все Рэй виноват", - говорит он.
"Может, ты и прав, - отвечаю я. - Но у Рэя своих бед хватает, разве не так?"
Но Джек сдается не сразу. Он делает последнюю попытку склонить Винса на свою
сторону. И живцом, которого он насаживает на крючок ради этой цели, становится
лупоглазая и бестолковая Мэнди Блэк из Блэкберна.
Рассказывают, что в одно прекрасное утро она появилась на Смитфилде в грузовике
для перевозки мяса, очень далеко от своего дома - а по ней, так чем дальше, тем лучше,
- но усталая, жалкая и голодная. А Джек и его приятели накормили ее завтраком. Но
Джек сделал еще один шаг и предложил ей приют на ночь. Любой другой на его месте
отправил бы ее обратно, откуда приехала, и избежал бы лишних смешков в свой адрес и
лишних хлопот - любой, но только не Джек. Сдается мне, Эми могла бы кое-что об этом
порассказать. Никто не знает, то ли он поступил так просто по доброте душевной, то ли
следовал семейной традиции - Доддсы ведь всегда подбирали бродяжек. Как бы там ни
было, а Мэнди объявилась в Бермондси вместе с Джеком: он привез ее сюда в своем
фургоне и, по-моему, тогда еще вовсе не думал ничего насчет Винса. Наверно, в кои-то
веки он подумал о Джун. И об Эми. Эх, дурачина.
Закавыка была в том, что после возвращения Винса из армии у них не осталось
свободной кровати. Нет проблем, говорит Винс, он может перекантоваться в фургоне у
Рэйси. Всего-то одну ночку - а он ведь привык к походной жизни и ему плевать, что
нынче середина ноября. Опять же и машины его ненаглядные рядышком. Но одна ночь
превращается в добрую половину недели, она просит их не выдавать ее, а у них не хватает
духу выставить ее за дверь, и вот тут-то, думаю я, когда они стали привыкать к ней как к
своей постоянной жиличке, Джек и вбил себе в голову, что ему удастся использовать ее в
роли наживки для Винса. Хотя с чего он так решил, одному Богу известно. Словно ждал,
что Винс скажет "Спасибо, Джек, теперь я снова буду ездить с тобой на Смитфилд.
Работенка не хуже любой другой". Точно Винс уже не доказал ему, что он малый себе на
уме. И точно Джек имел право распоряжаться Мэнди. Но факт остается фактом: в комнате
Винса поселилась ланкаширская вертихвостка, Винс переселился в фургон к Рэю, ну а
потом она естественным порядком является к нему на двор извиниться за беспокойство и
видит, чем он там занят с утра до вечера. Вот они и вместе, а под боком у них фургон,
ключ от которого лежит у Винса в кармане. И Джек, понятно, оказывается за бортом.
Самое любопытное в этой истории то, что Мэнди и не знала, как ей повезло, - а
может, она была хитрей, чем думали, и рассчитала все на годы вперед. Потому что тогда,
хотя никто об этом не подозревал, Винс уже был на пути к своей "Доддс моторе", которая
после превратилась в "Автосалон Доддса". А по мне, гараж он и есть гараж. И хотя это
всегда казалось мне ненадежным делом и вряд ли может считаться основой для блестящей
карьеры, у него все сработало и он стал загребать больше бабок, чем когда-либо
приносила своим хозяевам лавочка "Доддс и сын". Вы только поглядите на его костюм.
А ей, конечно, и платья, и парикмахеры, и отдых на солнышке. Иногда мне хочется, чтобы
моя Салли снова сошлась с Бугром, хоть он и сволочь. Потому что трудно представить
себе худшую долю, чем ее нынешняя, а я ведь помню те путешествия в Маргейт, куда мы
с Джоан так ни разу и не съездили, хорошо помню.
"Как там Салли?" - спрашивает он.
"Тебе что за печаль?" - говорю я.
"Мне интересно, Ленни, - говорит он. - Выпей еще". И глазом не моргнул.
"Она ж замуж вышла", - говорю я.
А сам думаю: крепкие нервы у стервеца, в этом ему не откажешь. Умеет держаться
- на то она и армия. Заматерел там, отъел ряшку. Что ж, тем хуже. Сейчас-то видно,
почему Джек с Эми позволяли ему, бедному сиротинушке, веревки из себя вить. Небось за
эти пять лет он хорошо шишку попарил - там ведь у них и барда
...Закладка в соц.сетях
