Жанр: Драма
Masiafucker
...тоже рассказывали. Так что от майора я предпочел
откупиться.
Итог: десять метров ходьбы по ташкентскому тротуару стоили мне приблизительно
десять долларов США. С такой интенсивностью всех моих денег хватит от силы на
полкилометра. Вернее, даже меньше.
4
На темной площади возле закрытого ларька стоял узбек приблизительно моего
возраста. У него не было одного глаза и двух пальцев на правой руке. Зато
рубашка была модного оранжевого цвета.
За его спиной, возле вокзала, таксисты выкрикивали душманские названия городов:
Коканд! Бухара! Фергана! Самарканд!
Я угостил парня сигаретой. Он прижал руку к груди, поклонился и сказал:
- Рахмат!
- Помоги мне. Мне нужно уехать из этого города. Докуда отсюда можно доехать?
Какие города здесь рядом?
- Здесь рядом - всякие города.
- Мне нужен большой город. Маленький не нужен. Чтобы была гостиница и авиакасса.
Билет на самолет покупать буду. Понимаешь?
- Понимаю.
- Фергана - большой город? Там есть кассы?
- Фергана - пиздец, маленький город!
- А Самарканд?
- Самарканд - пиздец, большой город!
Я подошел к толпе таксистов и громко крикнул: "Самарканд!" После небольшой драки
среди водителей нарисовались три финалиста, готовые отвезти меня до автобуса,
идущего в пиздец, большой город Самарканд.
За десятилетие без Советской власти узбеки почти совсем разучились говорить порусски.
Водители, взмахивая руками, что-то мне объясняли, а я почти ничего не
понимал.
В конце концов, черный азиат с кустистыми бровями просто взял мой рюкзак,
положил его в багажник своего антикварного транспортного средства, и мы поехали.
Ехать молча в Центральной Азии считалось верхом неприличия. Водитель развлекал
меня светской беседой:
- У нас дороги лучше, чем в России. И питание у нас лучше, чем в России.
- Вы были в России?
- Никогда не был. А ты кушал в наших чайханах?
- Нет.
- У нас все блюда... как сказать?., для мужской силы. Попробуй.
- Зачем мне здесь мужская сила? У меня жена - за четыре тысячи километров
отсюда.
- С собой возьмешь. Или здесь используешь. У нас цивилизованный город. Бары,
шлюхи на каждом шагу. У нас все есть!
- Шлюхи? Русские?
- Почему? Разные. Негритянки есть. Я один раз итальяночку отодрал. Я тебе
говорю: мы нормальный город.
- И местные есть? Узбечки?
- Конечно! Знаешь, какие нежные!
- В шароварах? С золотыми зубами?
- В русских платьях. Нежные. Сходи в любой клуб. Тебе понравится.
В этих краях есть клубы! Отдам два пальца на левой ноге, чтобы услышать, какая
музыка играет в клубах города Ташкента!
Мы припарковались на асфальтированном пустыре. Водитель сказал, что сейчас
придет. Не было его долго. Вернувшись, он сказал, что менты, суки, обложили,
ходить опасно, но он договорился: автобус ждет, я могу ехать.
- Ну так пошли?
- Какое, пошли! Деньги давай! Деньги!
- В смысле?
- Я заплатил за твое место в автобусе! Если бы менты увидели, что ты платишь,
тебя бы сняли с автобуса! Давай! Давай! Скорее плати! Автобус уходит! Скорее!
Я вытащил из кармана пачку узбекских денег, и водитель долго отсчитывал свою
долю. Быстро пересчитывая купюры, он пополам порвал одну, но не обратил на это
внимания, бросил половинки на пол и стал считать дальше.
Потом я схватил рюкзак, и мы бегом добежали до автобуса. Таксист махал руками и
кричал по-узбекски.
Я заскочил внутрь, и автобус сразу же тронулся. Пассажиры выдохнули: "Аллах
акбар!"
Когда-то, в предыдущей жизни, наш междугородный автобус был американским
школьным автобусом. Потом из него вынули все стекла, ободрали обшивку с кресел и
украсили рекламными наклейками товаров, которые никогда не продавались в этих
широтах.
Белых среди пассажиров не было. Были типы в тюбетейках, выглядящие так, будто их
верблюд с привязанным пулеметом едет багажом, а хозяин, прикола ради, решил
попутешествовать налегке. Все курили. Когда курить надоедало, они протягивали
недокуренную сигарету соседям: "Хочешь?"
Свободное место обнаружилось только в самой дальней части салона. Я сел, засунул
рюкзак под сиденье, закрыл глаза.
Какое-то время я просто сидел. Потом подумал, что пошли уже вторые сутки, как я
не ел, вспомнил о печенье, купленном еще в Казахстане, достал рюкзак, порылся в
нем, но печенья не нашел, оно пропало, и я убрал рюкзак обратно.
В рюкзаке лежало не просто много денег. В моем рюкзаке лежало больше денег, чем
было у остальных пассажиров автобуса, вместе взятых.
Было жарко. В проходе между сиденьями стояли алюминиевые бидоны с жидкой грязью.
Пассажиры засасывали немного жижи в пластиковые бутылки, пили и передавали
соседям.
Я еще раз закрыл глаза. Ко мне тут же подошел юноша, который сказал, что мне
пора заплатить за проезд.
- Я же уже платил.
- Когда?
- Я заплатил таксисту, который меня сюда посадил. Он сказал, что заплатил за
дорогу сам.
Юноша сходил к водителю, посовещался с ним, вернулся, долго говорил узбекские
слова, среди которых удалось разобрать "пидораса гнойная", а потом объяснил, что
таксист не отдавал им ни единого узбекского сума и поэтому мне все-таки придется
заплатить.
Иногда автобус останавливался и подбирал попутчиков. Сидячих мест давно не было.
Новые пассажиры оставались стоять.
На одной остановке внутрь вошли плешивый горбун, узбекская женщина с нарядной
маленькой девочкой на руках и военный в форме.
Честно сказать, я устал, как собака. Я хотел спать. Но я не мог видеть стоящую
надо мной женщину с ребенком. Я встал и уступил ей место. Сидевшие вокруг
мужчины посмотрели на меня с интересом.
Военный подмигнул мне, показал, что, как и у всех приличных азиатов, у него
имеется полный рот золотых зубов, и спросил, откуда я. Сам он - прапорщик
Узбекских ВС. Уволился и едет домой. Я сказал, что рад за него.
- Тебя как зовут? А меня - Абдула-Умар. Двойное имя, понимаешь?
- Очень приятно.
- Ты куда едешь?
- Во-он туда.
- И что там?
- Я думал, ты знаешь, что там.
Грохоча на выбоинах в дороге, завывая турецкими голосами в динамиках, воняя
азиатскими папиросами и бараньим салом, автобус ехал вглубь пустыни Кызылкум, а
я ехал внутри его.
Самарканд. (Время пребывания: 5 суток)
Я нанял Абдулу-Умара. До самого четверга я обзавелся Пятницей, и обошлось мне
это меньше, чем в $10.
Мы болтали всю дорогу до Самарканда. Золотые зубы прапорщика блестели в темноте.
К моменту, когда мы проехали горный перевал, называвшийся "Ворота Тимура",
молодой и чернокожий Абдула-Умар предложил, чтобы сегодня я переночевал у него.
Я спросил, женат ли он.
- Да. Два раза.
- По очереди? Или одновременно?
- Сейчас у меня есть две жены.
- Жена... в смысле, две твои жены не будут возражать, что ты посреди ночи приволок
домой чужого человека?
Абдула-Умар не понял, о чем я.
Мы вылезли на темной, неосвещенной улице Самарканда, пересели в такси, еще
немного проехали, а потом долго шли в темноте вдоль бесконечного забора. Я не
видел дороги, а она была неровная, и я спотыкался, не успевал за прапорщиком.
В горах, окружавших город, шла гроза. В полной тишине блестели изгибы молний, но
ни дождя, ни грома не было. Это была очень необычная гроза.
Проснулся я в пустой комнате загородного дома Абдулы-Умара. Пол был в несколько
слоев укрыт мохнатыми коврами. Кровати не было, и спал я на накиданных на пол
подушках.
В туалете вместо туалетной бумаги висел узорный металлический кувшинчик.
Инструкции не прилагалось. Как использовать кувшинчик, я не знал. Возможно,
внутри кувшинчика жил старик Хоттабыч, и бумагу нужно было спрашивать у него.
Еще в комнате, прямо на коврах, валялись забытые женщинами прапорщика
шароварчики. Я внимательно изучил, как они устроены.
Абдула-Умар принес в комнату низенький столик, ополоснул пиалы, сделал мне и
себе чаю. Еще он принес в комнату маленький телевизор.
Канал, как я понял, был самаркандский.
- Как ты?
- Жарко здесь.
- Понимаю. У вас сейчас, наверное, снег?
- С чего ты взял? Я что, на Северном полюсе живу?
- Нет снега?
- Зимой у нас снег. Летом у нас нет снега.
- Я думал, у вас всегда снег. Наш президент, наверное, у России речку купит.
- Как это?
- У нас Аральское море пересохло, слышал? А в России много речек. Наверное, мы
одну купим.
- Почему нет? Купите у России речку. Дело хорошее. А платить чем будете?
- У нас очень умный президент. Мне в армии говорили, что платить будем солью. На
том месте, где раньше было море, теперь очень много соли. Мы вам соль, вы нам
речку. Пей чай.
- Я не люблю чай.
- Когда купим речку, здесь не так жарко будет.
- Знаешь, кроме жары, у вас еще очень однообразный пейзаж. Не прикупить ли вам
на Кавказе какую-нибудь гору?
По телевизору показывали клипы. Пожилые и выглядящие больными женщины в
национальных костюмах двигали тазом вокруг громадного концертного рояля. Данная
видеопродукция вызвала бы у хозяев MTV истерику. Рекламные блоки состояли из
устных объявлений, типа "Срочно продам подержанную бетономешалку".
- Ты знаешь группу "Ленинград"? Слушаешь Шнура?
- Никогда не слышал.
- А у вас здесь русских бьют?
- Кто?
- Ну, хоть кто-нибудь?
- Нет. Никто не бьет. Может быть, только в милиции, да и то вряд ли. Мы любим
русских. Россия - самая великая страна на свете.
Я вышел во двор и закурил. Русских не бьют, Шнура не слушают... это примиряло меня
с реальностью.
Я сказал Абдуле-Умару, что мне нужно в авиакассы, а кроме того, решить вопрос с
обменом долларов на местные сумы и гостиницей. Он сказал, что проблемы нет.
Только сперва пообедаем, ладно?
Место, в котором я ночевал, оказалось реальным азиатским кишлаком с домами,
построенными из глиняных блоков с вкраплениями рубленой соломы.
Мы пешком дошли до дороги и поймали такси. В машине играла радиостанция "ЕвропаПлюс".
Вместо попсовеньких мотивчиков из колонок выли все те же турецкие
мелодии.
В городе вдоль дороги стояли здоровенные рекламные щиты. Все до единого
рекламировали лицо местного президента. Президент со старичками, президент с
детишками, президент читает толстую книжку...
Россия, конечно, страна рабов, но такого количества президентских рож я не видел
даже в России.
Я спросил у Абдулы-Умара, зачем им столько плакатов? Боятся забыть, как выглядит
что им проще, чем мне. Я вот люблю свою жену. Но она, наверное, на меня
обиделась.
Кафе, в котором мы пообедали первый раз, представляло собой бетонную коробку без
крыши. Хозяева относились к едокам так, будто это их личные гости. В смысле -
так же хамовато. На барной стойке стояло громадное объявление: "В КРЕДИТ НЕ
ДАЕМ. ПАСПОРТА В ЗАЛОГ НЕ БЕРЕМ".
Обслуживал нас лобастый мальчик лет пяти. Папа мальчика жарил мясо и резал
салаты, а ребенок приносил все это на стол. На столе в баночках из-под майонеза
стояли специи и рыжий непрозрачный соус.
Абдула-Умар заказал много еды и еще больше водки. Узнав, что я не стану пить
алкоголь, он расстроился.
- Совсем не будешь?
- Совсем.
- А фрукты будешь?
- Нет. Боюсь.
- Зря. У меня есть таблетки от поноса.
Водку прапорщик пил пиалами. Такими азиатскими пологими чашечками. В каждую
влезало не меньше, чем сто пятьдесят грамм теплого напитка.
Хлопнув алкоголя, Абдула-Умар каждый раз делал такой мусульманский жест, будто
умывал лицо. Я спросил: как же так, он, наверное, мусульманин, а водку пьет?
- Я военный, понимаешь?
- И чего?
- Нам в армии рассказывали: служба в армии - это и есть исповедание веры. Водку
можно, все можно. Тот, кто служит в армии, и без всякого намаза является
верующим мусульманином.
- Веселая у вас, ребята, религия.
- Религия - хорошая! Дома - тоже хорошо! Дома - как рай!
- Я думал, у мусульман должен быть прохладный рай.
- А у тебя какой?
- Для меня твой рай - это ад.
Часов на стойке в кафе не было. На руках у посетителей часов не было тоже. Зато
на стене висел календарь. Я рассмотрел его повнимательнее и понял, что оказался
в той части света, в которой меньше всего хотел бы оказаться.
Такие незначительные детали, как дни недели или месяца, календарь игнорировал.
На большом листе бумаги было указано: 2000 год является годом змеи, 2001 - годом
лошади и так далее...
Я сказал, что хватит, пора ехать, и встал из-за стола. Прапорщик крикнул в
сторону кухни, чтобы принесли счет и еще графинчик. Пока я расплачивался, он
допил графинчик до дна.
Обед из четырех блюд плюс водка обошелся мне приблизительно в тридцать центов.
Каждый из центов был кирпичом в стене, отделяющей меня от дома.
После кафе мы еще раз поймали машину. Таких такси, как в Самарканде, я не видел
уже лет пятнадцать.
Водитель сажал тебя в салон своего драндулета, потом сажал туда же полдюжины
попутчиков, сперва развозил по домам их всех, а о тебе старался не вспоминать.
Встречая приятелей, он глушил мотор, выбирался наружу и долго вел светские
беседы. Впрочем, и стоила поездка тоже копейки.
На светофоре рядом с нашим такси стояли ушастые ослики, впряженные в тележки.
Снаружи, рядом с дворцами и минаретами, прямо на тротуар какали маленькие дети.
Самаркандские авиакассы были просторны и абсолютно безлюдны. Женщины в белых
рубашках и синих галстуках подставляли лица вентиляторам. Когда я подошел к
стойке, авиакассирша не обратила на меня внимания. Я сказал, что хочу улететь в
Россию.
- Гражданам России все только за доллары.
- Я в курсе. Я согласен.
- Куда вы хотите улететь?
- Вообще-то, в Петербург. Но готов согласиться на любой русский город. Вообще на
любой.
Женщина даже не попробовала щелкнуть по клавишам компьютера. Она просто сказала,
что билет на самолет можно купить исключительно в Ташкенте.
Я достал из кармана пачку долларов. Выглядели они, на мой вкус, довольно
аппетитно. Внешний слой пачки составляли стодолларовые купюры, а более мелкие я
засунул в середину.
Глядя кассирше в глаза, я сказал, что ОЧЕНЬ хочу улететь. Она сказала, чтобы я
подождал ее снаружи, возле автобусной остановки.
Я успел выкурить две сигареты подряд, и только потом женщина, озираясь по
сторонам, ко мне подошла.
- У тебя есть регистрация в узбекской милиции?
- Нет.
- Обязательно получи. Без регистрации тебя не выпустят из страны.
- Хорошо. Я получу.
- Куда тебе лететь?
- В Россию. В любой город России. На самый ближайший рейс.
- Понимаешь, это действительно невозможно.
Я молчал. Зачем-то ведь она велела мне подождать снаружи, правда?
- Билеты с вылетом из Ташкента продаются только в Ташкенте. Они ведь не дураки,
чтобы терять такие деньги. Ни единого места нам не дают, все держат для себя.
- И?
- У меня есть знакомая в ташкентских кассах. Я могу с ней поговорить. Могу даже
съездить в Ташкент, купить тебе билет и привезти сюда.
- И?
- $500.
- Нереально.
Она долго объясняла, сколько стоит билет, сколько ей придется дать коллеге из
ташкентских касс и (я умею считать?) сколько после всего этого останется ей... а
ведь работы здесь не меньше чем на двое суток.
Я развернулся и, не прощаясь, ушел. Я понял, что умру в этом пыльном городе, но
мне было наплевать.
После авиакасс мы поехали искать гостиницу. В первой, в которую привез меня
Абдула-Умар, тетечка из "reception" сказала, что не может меня принять: у них
нет лицензии на обслуживание иностранцев.
Во второй лицензия была... а еще прямо в холле там была драка... все били всех...
стулья и черепа трещали, а горничная была настолько пьяна, что даже с третьей
попытки не смогла ответить мне, сколько у них стоят номера.
Остановиться удалось лишь в третьей по счету гостинице. Женщина в цветастом
азиатском платье долго вела переговоры с Абдулой-Умаром, торговалась
относительно цены, широко улыбаясь, спросила, что за подарок я ей подарю,
выписала в качестве квитанции об оплате рукописную грамотку, велела никому ее не
показывать и, озираясь по сторонам, отвела в номер.
За окном номера на газоне паслась тощая корова. Я бросил рюкзак, всполоснул лицо
и спустился обратно в холл. По дороге почувствовал, что за сегодняшний день
успел стереть ноги на всем не очень длинном протяжении от паха до пяток.
Прапорщик курил сигареты и тосковал. Ему хотелось не бродить по жаре, а валяться
на подушках и пиалами пить водку.
- Что теперь?
- Не знаю. Я бы переждал где-нибудь жару.
- Пошли пообедаем?
- Тетка в кассах говорила, что мне нужна какая-то регистрация.
- Нужна.
- Давай получим регистрацию?
- Поехали. Давай получим. Но потом - сразу обедать, ладно?
Здание самаркандского ГУВД было одноэтажным и таким же пыльным, как все в этих
краях.
Никаких табличек, типа "Сходящих с ума русских отпаивают валерьянкой в такой-то
комнате и там же регистрируют", я не нашел. Мы зашли в первый попавшийся
кабинет. Там шел допрос мохнатого узбекского уголовника, наручниками
прикованного к столу. Судя по виду, тот обвинялся не меньше чем в каннибализме.
На нас никто не обратил внимания. Абдула-Умар постоял, послушал, о чем
спрашивают уголовника, а потом забыл обо мне, подсел за стол и тоже начал
задавать какие-то вопросы.
Нужный кабинет мы нашли не скоро. Регистрацией русских ведал мужественный офицер
с седым ежиком волос и крепкой челюстью. Белая униформенная рубашка с короткими
рукавами подчеркивала особый, шоколадный, оттенок его загара.
Офицер через Абдулу-Умара попросил у меня три доллара взятки, достал из кармана
штамп, щелкнул мне в паспорт печать и объявил, что теперь я нахожусь на
территории Республики Узбекистан на законных основаниях, но через три дня
регистрация истечет и продлить ее можно будет только в Ташкенте.
Я не обратил внимания на этот нюанс. Я не желал думать о том, что будет со мной
через три дня.
Мы вышли из ГУВД, и мой прапорщик начал ныть, что ему опять хочется в кафе.
- Может, просто купишь себе водки и станешь пить по пути, а?
- Э-э! Кто так делает? А посидеть? А поговорить?
- Мы уже обо всем поговорили... или нет?
- Разве это разговор?
- О'кей. Сейчас ускоришься. Только мне нужно поменять денег.
- Сто баксов?
Я видел, что Абдуле-Умару наплевать, сколько я хочу поменять денег: ему
нравилось само словосочетание. Я в сотый раз объяснил прапорщику, что не
собираюсь тратить много денег. Он в сотый раз подряд мне не поверил.
Мы подъехали к рынку, вылезли из машины и долго шли между торговыми рядами.
Продавцами были умирающие от голода узбекские мужчины и женщины. А перед ними
лежали товары в ассортименте, способном вызвать инсульт даже у привычного к
универсамам меня.
Валютный отдел располагался с изнаночной стороны рынка. Пустой двор. Кучи
строительного мусора. Торчащие над низенькими зданиями минареты Биби-Ханум.
Одинокая земляная печь тандур. Вокруг печи прямо на земле сидят узбекские деды в
тюбетейках и линялых халатах.
Над тандуром висела вывеска "Ход-Док". Я даже не сразу понял, что имеется в
виду.
Мы отыскали место в тени и закурили. Абдула-Умар смотрел на группку парней в
противоположной стороне двора, а они смотрели на нас. Они видели, что я белый, и
понимали, зачем я сунулся в эту дыру, но не спешили.
Потом к нам был прислан переговорщик. Пожав Абдуле-Умару руку и поболтав с ним
по-узбекски, он спросил, сколько денег я хочу поменять. Голос у парня был такой,
словно он перед публикой читает стихи из Корана. Кожа у него на лице лопалась от
нестерпимого зноя.
Я сказал, что $20.
- Давай.
- Что - давай?
- Деньги давай.
Я отдал ему зеленую купюрку, парень сунул ее в карман и, не торопясь, ушел.
- Он не обманет?
- В смысле?
- Он не исчезнет с моими деньгами?
- Зачем?
Парень все не возвращался.
- Почему вообще такие сложности?
- Менять валюту - уголовное дело. Сразу тюрьма.
- Для русских тоже?
- Для русских особенно.
Оказаться в тюрьме по такой жаре не хотелось.
Минут через пятнадцать к нам подошел уже совсем другой парень. Он протянул мне
пачку местных дензнаков. Я попробовал засунуть ее в карман. Ощущение было такое,
будто я несу в кармане джинсов кирпич.
Над Самаркандом спускался вечер, и мы, наконец, шли в чайхану нормально
поговорить.
Мы попетляли по улице, по которой в свое время пронеслись, взяв город штурмом,
кентавры Чингисхана, поднялись на холм, где еще раньше стоял походный шатер
Александра Македонца, он же Искандер Великий, и вышли к знаменитому во всех
частях света мавзолею Шах-и-Зинда. О существовании мавзолея я три минуты назад
узнал от прапорщика.
Это был самый конец города. Скала, к ней прилепился мавзолей с кирпичным
куполом, вокруг - старинное кладбище, а сразу за ним - крутой обрыв: метров
тридцать отвесной стены. Внизу виднелся утонувший в жидкой грязи арык.
Дальше начиналась пустыня и горела помойка. Дым полз по пологим холмам и ел
глаза. Несмотря на благочестивое прошлое, соваться сюда не рисковали даже наглые
узбекские жандармы.
На заборе перед входом в мавзолей было мутной краской написано: "Fanta. Vodka".
Это была реклама заведения и вывеска одновременно. Абдула-Умар носом чуял запах
алкоголя, норовил перейти с рыси на аллюр и по ходу объяснял, куда именно мы
бежим:
- Это хорошее кафе. И недорогое. Прямо за мавзолеем.
- Если недорогое, то вряд ли хорошее.
- Там за кафе есть такой обрывчик. Оттуда сбрасывают вниз людей.
- Каких-то конкретных людей? Или всех подряд?
- Если серьезные парни решают обсудить серьезное дело, то договариваются
встретиться в Шах-и-Зинде. А если дело не выгорает, то кого-нибудь сбрасывают с
обрывчика вниз. Милиция никогда не возбуждает дело, потому что свидетели каждый
раз говорят, что тот, кто упал, был пьяный и просто поскользнулся.
- Я что-то не уверен, что хочу идти в это кафе.
Перед входом стоял большой стенд для туристов. На нескольких языках он объяснял,
где именно мы планировали перекусить и выпить водки. Больше всего в исторической
справке мне понравился заключительный абзац, сообщающий, что человек,
совершавший возле мавзолея намаз на протяжении сорока четырех понедельников
подряд, может рассчитывать на исполнение любого желания.
Место, как я понял, действительно было... как сказать?., с атмосферой. Даже нищие
здесь не просто клянчили денег, а попрошайничали "ради ста чудес Шах-и-Зинды".
Посреди чайханы стоял бетонный бассейн с тоненькой струйкой фонтана. В воде
охлаждались бутылки с местным пивом. Азиаты не обращали на них внимания. Верные
заветам своего земляка Омара Хайяма, они пили не холодное пиво, а теплую водку.
Ужинать следовало не сидя за столами, а откинувшись на громадных, как кусок
пляжа, лежаках и утопая в куче подушек. Мы сняли обувь и легли. Официант принес
осточертевший зеленый чай и черствые лепешки. На лежак перед нами поставили
столик почти без ножек, а на столик поставили водку. Она воняла бензином.
На лежаках вокруг меня сидели и лежали молчаливые люди. Чуть в стороне, в
огромном котле людям готовили жирную еду. Женщина в национальном костюме
брызгала водой из ведра на пыльную дорожку.
Еще неподалеку несколько мужчин в странных одеждах сворачивали головы и
рассматривали меня. Очень долго и пристально рассматривали.
Я спросил у Абдулы-Умара, почему они так на меня смотрят.
- Это джуги. Черные люди. К ним не ходи. Они даже своих грабят. На всех плохо
смотрят.
Пиалы с теплой водкой мелькали в его ловких пальцах. А я пил минералку и нюхал
дым горящей помойки. Плохо не пить в чужом городе. Алкоголь - очень выгодное
вложение денег. Ты покупаешь кружку пива, а она гарантированно сжирает 1/72
часть твоих суток.
Если покупать в сутки семьдесят две кружки пива, то вся твоя жизнь будет без
остатка занята важным и очень интересным занятием: перегонкой пивного солода на
воду и крахмал.
Почти смертельно пьяный Абдула-Умар объяснял, что курить вредно:
- Вот - лошадь. Пусти ей струю в нос - упадет. Мы, когда пацанами были, лошади в
ноздри струю дыма пускали: лошадь падала. Или поймаем змею, пасть ей разожмем и
дуем туда. Она танцует, ей кайф, понимаешь? Больше не кусается...
Потом Абдула-Умар заснул прямо за столом. Я решил бросить его и пойти в
гостиницу спать. Однако перед этим хотелось посетить туалет. Бармен сказал, что
какой-то особой уборной у них нет и мужчины писают, просто подойдя поближе к
обрыву.
Я сходил к обрыву, потом застегнул неудобные пуговицы на джинсах, обернулся и
увидел, что окружен группой джугов.
Они были пьяные и действительно очень черные. Они внимательно меня
рассматривали. Оторвавшись от стола, теперь они цыкали всеми возможными зубами.
Просто так взять и рубануть незнакомому человеку по голове... по себе знаю,
насколько это нелегко. Я знал, что сначала они что-нибудь мне скажут. Один из
джугов на очень плохом русском спросил, зачем я сюда приехал.
- Тебе действительно интересно это узнать?
- Моему дяде такие лысые, как ты, в Москве глаз выбили.
- Я искренне сочувствую твоему дяде.
- Они ударили, и глаз на землю упал... А ведь он пожилой человек.
- Тем сильнее я ему сочувствую...
Они еще поцыкали. Я видел, что сейчас... вот сейчас, кто-то первым выбросит кулак
в мою сторону.
- Не надо было тебе сюда приезжать...
- Да?
- Мы сейчас убивать тебя будем.
- Стоит ли?
Фраза была неуместна, как я, со своей необрезанной крайней плотью, был бы
неуместен в главной самаркандской мечети.
Драться с семерыми сразу было бесполезно. Я стоял на самом краю обрыва. То есть
я бью в лицо первому из джугов, и это будет последнее, что я успею, прежде чем
забрызгаю камни внизу.
Кроме того, мне не хотелось драться. Мне хотелось белого молока жизни, а вовсе
не драться.
Нужно было выруливать, но как, я не знал.
Я обшаривал полустертые файлы памяти, но находил там только всякий мусор... ничего
важного там не находил.
Странно... ведь было же во мне что-то ценное... то, что не позволяло за просто так
сбрасывать меня на дно обрывов... но вспомнить, в чем оно состояло, я не мог.
Я мог бы сказать им... если честно, я не мог сказать джугам ничего.
Представьте, как бы глупо я выглядел, если бы вздумал рассказать этим черным
людям про то, что всего полгода назад жадный, но модный глянцевый журнал "ОМ", с
которого месяцами невозможно получить уже заработанный
...Закладка в соц.сетях
