Жанр: Драма
13 Месяцев
...толстенным кожаным хвостом, но при этом совсем
не противная.
У нутрий ярко-оранжевые зубы. И руки - почти человеческие. С маленькими
ноготками. Я брал пучок зелени, запихивал в клетку, а нутрия хватала его своими
смешными ручками и жадно совала себе в рот. Перемалывала зелень своими
оранжевыми зубами.
Мне нравилось то, чем я занимался. В кожевенно-меховой конторе я проработал
долго. Больше семи месяцев. Но потом, разумеется, ушел. Нигде и никогда я не
работал дольше года.
Получив толстую пачку денег, я поехал не домой, а к Мыльнику.
Купленная по поводу свадьбы квартирка располагалась на первом этаже. Чтобы
попасть внутрь, нужно было постучать в окно и только потом, поднявшись по
лестнице, позвонить в дверь. Если хозяин не хотел вас принимать, то звонить вы
могли хоть до утра: Мыльник просто не реагировал.
Впрочем, видеть меня он был рад. На деньги, заляпанные кровью человекообразных
нутрий, мы купили целый ящик сухого вина. К полуночи от него осталось меньше
трети.
Мы пили вино прямо из горлышка, сидели в креслах, поставленных друг против
друга, курили сигареты и марихуану, а слушали любимую мыльниковскую кассету:
старый альбом группы "The Cure" "The Head On The Door".
Вина было много, а марихуаны мало. Меня это устраивало. На самом деле марихуану
я не любил никогда. Курил ее только из солидарности и каждый раз ощущал лишь
дурную депрессию. Больше не ощущал ничего. А после того, как мне исполнилось
двадцать, я и вообще перестал ее курить.
Иногда в гости заглядывали странные типы. Люди без передних зубов, люди с
загадочными татуировками, люди с глазами знатоков героина. Заходили и девушки.
Одну из них хозяин увел в ванную, прихлебывая вино, в темпе сделал с ней секс и
пинком выгнал вон.
Так прошло двое суток, а утром третьего дня мы сидели в грязном пивбаре,
квартирующем на верхнем этаже прокопченного купчинского торгового центра.
Это был февраль. Снаружи капал мокрый снег - озябший дождик. Пиво уже не лезло в
горло и приходилось подталкивать его пальцем.
На тот момент я встречался с красивой девушкой по имени Карина. Сейчас она
работает моделью в Лондоне... а может, уже и не работает... ушла на пенсию... вы же в
курсе: модели старятся быстро.
Тогда ни о каком Лондоне речь еще не шла. Карина училась в школе. Ее карьера
модели только-только начиналась. Пройдя суровый кастинг, Карина вела юношеское
ток-шоу на телевидении и снималась в смешных кустарных рекламках.
Она действительно была очень красивой. Из скорняжной конторы я уволился только
ради того, чтобы, получив расчет, свозить Карину в Крым. У меня даже были
куплены авиабилеты.
Я рассказал обо всем этом Мыльнику. Он сказал, что никогда не был в Крыму. Да и
вообще на юге... там, где море.
- В чем проблема? Поехали с нами.
- Да ну. Ты с ней станешь спариваться, как нутрия. А я?
Мы помолчали. Купили себе еще по пиву. По осточертевшему, многократно
разбавленному отечественному пиву в больших кружках.
Когда оно было допито, я уже понимал, что Карине не светит покинуть мокрый
Петербург. В Крым я полетел со своим другом Сергеем Мыльником.
4
Собрались быстро. Я взял деньги, а Сережа - чистую футболку и несколько
аудиокассет.
Я сразу предупредил, что тратить на него свои деньги не собираюсь. Поэтому
Мыльник сходил к знакомому и продал ему ультрамодные брюки "Bugle-Boy". Теперь
мы были готовы.
Помимо Мыльника поехать в Крым вызвались еще двое знакомых купчинских негодяев.
Денег у них было немного. Зато один взял с собой плеер, и всю дорогу мы по
очереди слушали "The Cure".
Это был февраль. Это был последний февраль Советского Союза. Билеты из северной
столицы в веселую, заросшую пальмами Ялту стоили копейки, и все равно никто не
желал туда лететь.
Я дозвонился до аэропорта, заказал четыре билета, узнал, что регистрация на рейс
начинается через сорок минут, и засуетился. Выйдя на обочину оживленного хайвея,
мы все, вчетвером, начали махать руками проезжающим автомобилям и объяснять
водителям, что опаздываем на самолет.
- Здорово опаздываете?
- Ага!
- Заплатите побольше?
- Говно вопрос!
Водитель достал из багажника милицейскую мигалку, привинтил ее к крыше своего
драндулета и нажал на педаль газа обеими ногами. Через минуту мы были в
аэропорту. А еще через три часа мы смотрели на черное ночное Черное море.
Мыльник бросал в море докуренные сигареты и говорил, что вот ведь, блин, никогда
его раньше не видел, а оно, оказывается, вот какое.
Едва приехав, мы тут же напились в ресторане, расположенном на последнем этаже
девятиэтажного крымского небоскребика. Ресторан был пуст. Столы были покрыты
хрустящими скатертями, похожими на простыни в морге.
В восемь вечера начиналась живая музыка, но поскольку посетителей в ресторане не
было, то в десять минут девятого музыка заканчивалась и опять наступала тишина.
Первые два дня все было ОК. У нас было действительно много денег. Нас было
четверо двадцатилетних кобелей, и мы были, наверное, единственными туристами в
этой серой зимней Ялте.
Дни заканчивались вечерами, вспомнить которые наутро было невозможно, и это было
хорошо. Только один раз мы с Мыльником провели вечер в относительно вменяемом
состоянии. То есть выпито, конечно, было немало, но сознания никто не терял.
Мы сидели на набережной. Она была пустой и темной. Не знаю с чего, но я спросил
Сережу о смерти. Боится ли он ее? Думает ли о ней?
- Не-а. Не думаю.
- Вообще?
- Ты, что ли, думаешь?
- Да нет. Просто так спросил.
Действительно не знаю, с чего я завел этот разговор. Но, сидя на неосвещенной
ялтинской набережной, поплевывая в Черное море и куря вонючую болгарскую
сигарету, я предложил своему другу сделку. Договор о взаимопомощи.
- Понятия не имею, когда я умру. Не знаю, что там... ТАМ, you know?... Возможно, там
ничего нет, но если все-таки есть, то хотелось бы подстраховаться.
Мыльник на меня покосился. Думаю, что все это интересовало его в тот момент не
очень сильно.
- Короче, суть в следующем. Если умрешь первым, то ты меня подстрахуешь. Ну,
там, помолишься за меня, если будет шанс. Что-нибудь в этом роде. А если первым
умру я, то сам за тебя похлопочу. И тот, кто умирает первым, постарается
встретить того, кто умирает вторым... ну, если, конечно, получится... Договорились?
- Договорились.
Вряд ли он запомнил тот разговор. А я вот помню его до сих пор.
На пятый день пребывания в Ялте в затылок начала дышать бедность. Компаньоны с
плеером уже пожали нам руки и уехали назад в Петербург, да и у нас тоже были
билеты на поезд. Но где раздобыть денег, столь необходимых, чтобы купить
алкоголь, который мы станем пить в поезде?
План разработали быстро. Компаньонам предстояло не меньше чем пару дней ехать по
железной дороге. Все это время они будут отрезаны от телефона и прочих средств
связи. Так что я позвонил маме одного из уехавших товарищей, сказал, что тот
сломал ногу, и попросил прислать деньжат.
Мама перепугалась и выслала довольно приличную сумму. Выслала она их телеграфом,
так что через два часа деньги можно было получать. Вернее, нельзя было получать:
мама прислала их на имя сына.
Я, было, растерялся, но Мыльник сказал, что это не проблема. Он сходил в местную
милицию и заявил, что на пляже у него украден паспорт. Милиционеры выписали
Сереже справочку-дубликат. Представился он им тем самым именем, на которое были
присланы деньги, так что все продолжалось, все было отлично, и нам удавалось не
трезветь все те несколько суток, пока поезд тащился на север.
Ничего, что Ялта была холодная и искупаться в море нам так и не удалось.
Все равно это была отличная поездка.
Обычно перечень семи смертных грехов начинают с невоздержанности. Ни я, ни
Мыльник воздержанными действительно не были.
Много алкоголя, много девушек... все, что предлагал нам мир, мы тут же тянули к
себе, спешили попробовать. Верили, что миром стоит пользоваться, пока можно. Не
знали еще, что под видом карамели мир предлагает детям в основном динамит.
Очень быстро мой друг дотянулся до hard-наркотиков. Стал жадно пробовать их
тоже. А мне вот хватило и алкоголя.
После того раза, в Ялте я был всего однажды. Несколько лет назад съездил с
подружкой. Я не хотел ехать: был уже, хватит. Но все равно поехал.
Пил я четвертый месяц подряд. С Нового года до самого конца апреля. Если бы
нашлись желающие увезти меня не в Ялту, а на Колыму, то я съездил бы и туда.
На вокзал в СПб я прибыл настолько пьяным, что, помню, громко беседовал с
бронзовым Петром I, выставленным в зале ожидания. Петр косился и трусливо
помалкивал.
Всю дорогу до украинского Крыма я продолжал пить. Подружке было за меня стыдно.
Иногда она делала вид, что едет вовсе и не со мной, а иногда визгливо орала.
Требовала успокоиться.
Успокоиться, не пить, вести себя как человек было для меня не проще, чем вести
себя как птица и, размахивая руками, летать вокруг вагона.
В Ялту мы приехали рано утром. Вышли на перрон, и я с удивлением заметил, что,
оказывается, с собой у подружки был большой солнечный зонтик. Она говорила, что
еще в Петербурге я помогал вносить этот зонтик в вагон, но я абсолютно этого не
помнил.
Какое-то время я отсыпался. Потом выполз за порог арендованной квартиры, выпил
пива, прогулялся по ялтинскому бульвару.
Вон там мы десять лет назад сидели в уличном кафе. Вот тут на второй день по
приезде познакомились с двумя смешливыми крымчанками. У девушек были крашеные
шевелюрки и круглые сисечки...
Теперь все было иным: мне уже исполнилось двадцать девять, а Мыльник к этому
времени уже умер.
Я жил своей жизнью. А он своей. Мне казалось, что наши жизни здорово отличаются.
Медленно, но верно я становился лучшим газетным репортером северной столицы. Из
карьерных соображений иногда мне приходилось нацеплять галстук, но я знал: тылы
прикрыты. В окраинных купчинских гетто живет мой друг, свободный настолько, что
даже не слышал о такой штуке, как карьера.
Он был тем, кем я мог стать: live fast, die young. Но, к счастью, не стал. Я был
уверен, что иду в гору, а он сползает вниз. Мне было приятно, что этот парень
был стопроцентный панк, и еще приятнее - что панк все-таки он, а не я.
Мой друг жил как жилось. И в то время я думал, что, может быть, мне тоже стоит
жить именно так. Если бы в то время мне рассказали, будто на свете бывает какаято
еще жизнь, то я рассмеялся бы и не поверил, что действительно бывает.
И все-таки его жизнь мне не нравилась. Жить как живется - в этом мне виделся
какой-то подвох. Я пил не меньше, чем он. Может быть, даже больше. Но я пил
дорогие напитки и делал это в компании светских львов. Я верил, что разница
между нами существенна. Чем дальше, тем сильнее я боялся стать точно таким же,
как мой друг. Виделись мы редко. Последний раз - месяца за два до того, как он
умер.
Получилось так, что я заночевал в чужой квартире, которая располагалась всего за
пару кварталов от мыльниковской, и, проснувшись с утра, подумал: почему бы не
зайти к старому другу?
Как и положено, сперва я постучал в окно и только потом позвонил в дверь. Не
открывал он долго. Я начал думать, что, может быть, мне отказано в посещении. Но
оказалось, что Мыльник просто спал.
- О! Привет! Деньги есть?
Я прошел не разуваясь, дошагал до кресла и закурил. Кресла, как и десять лет
назад, стояли друг против друга. Только "The Cure" Мыльник давно уже не слушал.
- Деньги, говорю, есть?
- Нет.
- Совсем нет?
У меня действительно не было денег. Накануне я напился за чужой счет и теперь
даже до метро мне предстояло идти пешком.
- Совсем нет.
- Повторяю последний раз: совсем-совсем?
Может, все-таки есть?
Я порылся в карманах. В карманах брякала мелочь. В общей сложности меньше
четверти доллара.
- Вот. Это все.
- Ха! А ты говоришь, нету! Ща все будет!
Отобрав у меня мелочь, Мыльник исчез. Я успел выкурить еще сигарету. Вернулся он
с бутылкой из-под "Фанты" и парой молодых людей: юношей и девушкой.
Девушка была дико косоглазая. Чтобы понять, в какую именно сторону она смотрит,
мне приходилось серьезно напрягаться. Девушка вымыла всем по стакану.
- Что это?
- Ты не в курсе? Это "Льдинка".
- Это пьют?
- Еще как пьют! Отличный напиток!
Тощий мыльниковский собутыльник рассказал, что вообще-то напиток предназначен
для мытья то ли окон, то ли автомобилей. Но за два подъезда отсюда живет дядя
Гурам, который в промышленных масштабах разбавляет "Льдинку" водой и фасует в
такие вот бутылочки.
- Слушайте, вы серьезно? Станете это пить?
- А ты не станешь?
- Разумеется, нет.
- Хорошо. Не пей. А мы выпьем. Правда, Наташа?
Косоглазая Наташа кивнула. Она-то, конечно, выпьет. Дядя Гурам разбавляет
жидкость в нужных пропорциях. Он заботится о клиентуре и никогда не забывает
капнуть в бутылочку немного уксуса, снижающего риск ослепнуть от первого же
глотка. Так что почему бы не выпить?
В качестве закуски тощий принес с собой сладкий болгарский перчик. Его разрубили
на восемнадцать частей и вечеринка началась.
Раз в десять минут Наташа начинала вращать непослушными глазными яблоками и
спрашивала у молодых людей, который час.
- Десять.
- Десять вечера?
- Десять утра.
- Понятно. Выпьем еще?
- Выпьем!
- А теперь сколько времени?
- А теперь семь минут одиннадцатого.
- Вечера?
- Утра.
- Понятно. Выпьем еще?
После первой бутылочки на столе возникло еще несколько. Наверное, мелочь
завалялась не только в моих карманах.
К чему скрывать? Я тоже выпил немного "Льдинки". Я утешал себя тем, что
настоящий репортер должен попробовать все на свете.
В комнате бубнил телевизор. На время рекламных пауз все замолкали и таращились в
экран. Один раз Мыльник с ненавистью проговорил:
- Суки! Уже запрограммировали! Мне уже хочется купить этот порошок "Bi-Max"!
В бутылке плавали белые волокна. Мыльник сказал, что это вата. Дядя Гурам
фильтрует напиток через ватные тампоны.
- Сколько времени?
- Пол-одиннадцатого.
- Вечера?
- Утра.
Я спросил у девушки, в чем причина? Почему она так интересуется временем?
- Боюсь пропустить.
- Пропустить что?
- Пропустить, когда будет восемь.
- Восемь чего?
- Восемь вечера.
- А что произойдет в восемь вечера?
- У меня важная встреча.
Тощего парня звали Гомер. Узнав об этом, я порадовался: какие все-таки
образованные в Купчино панки! А оказалось, что в виду имелся не автор "Илиады",
а персонаж мультфильма про Симпсонов.
У Гомера были длинные пальцы с красивыми ногтями. Под ногтями чернела жирная
грязь. Он рассказывал, как недавно ходил на дискотеку в соседний микрорайон и
там незнакомый пидор угостил его вкусной свининой.
- Пидор?
- Ну да. Гибкий такой. Как глиста. Говорит: хочешь, я тебе, дружище, мяса куплю?
- А ты?
- Поел. Чего не поесть?
Наташе Гомер приходился мужем. Они сидели на диване, плотно прижавшись друг к
другу, и со стороны выглядели как большой и указательный пальцы на ноге. Насчет
важной встречи Гомер все мне объяснил:
- В соседнем микрорайоне азербайджанцы открыли ларек. Наташка договорилась в
восемь вечера подойти и сделать тамошним обезьянам оральный секс. Азербайджанцы
обещали заплатить. Так что пока можно пить и не париться: вечером деньги будут.
- А вдруг они обманут? Не заплатят?
- Заплатят. Куда денутся? Если не заплатят, я им ларек сожгу.
Восьми вечера пара не дождалась: исчезла раньше. Не знаю, заплатили ли им
азербайджанцы. Я в восемь вечера уже ехал куда-то на такси.
Я сидел впереди, рядом с водителем. Мыльник и еще один растатуированный
купчинский орангутанг сидели сзади и громко (так, чтобы было слышно водителю)
общались.
- Зря ты того таксиста зарезал.
- Думаешь, зря?
- Конечно! Отнял бы бабки,ткнул бы ножом... Ну, глаза бы вырезал. А убивать-то
зачем?
- Ну, может, действительно зря.
- Сегодня-то топор взял?
- Конечно! Я без топора никуда! И топор, и заточку. Все со мной.
На водителя я не смотрел. А он, похоже, не смотрел на дорогу - только в
зеркальце заднего вида.
Когда мы доехали, я вылез из машины и аккуратно закрыл за собой дверь. Мыльник
сказал "спасибо", тоже вылез, и таксист сразу же исчез. Растворился в воздухе.
Парни долго над ним смеялись.
Вечер закончился тем, что мои спутники, взяв тяжелые деревянные колья, долго
лупили по лобовому стеклу и капоту дорогой машины. После этого Мыльника я не
видел ни разу.
Он умер, задохнувшись во сне. Обычная смерть героиновых джанки. Дело в том, что
их организм постепенно разучивается дышать и вообще делать хоть что-то, кроме
переваривания инъекций.
Говоря об умерших, живые выпячивают грудь. Бедолаги! Уже умерли! То ли дело мы!
Мы-то живы! Для нас-то все продолжается.
Не думаю, что простая продолжительность жизни играет большую роль. Какая
разница: жив ли ты, умер ли... важно, в какую сторону ты живешь, а сколько живешь
- это уже частности.
Между мною и моим умершим другом больше общего, чем отличий. Отличие вообще лишь
одно: Господь дал мне остановиться. Позвал меня и дал сил расслышать. Возможно,
Мыльника Он звал точно так же. А тот решил, что ему показалось.
Мне точно известно: Господь очень хотел помочь моему другу. Просто иногда мы не
желаем, чтобы нам помогали.
Мыльник пришел домой. Не раздеваясь, уснул. Сделал последний глоток грязного
воздуха. И я уже никогда не узнаю, что творилось с ним дальше. Вернее, узнаю... но
в тот момент меня будет куда больше интересовать собственная биография.
Мы родились с этим парнем в один год. Были маленькими, сорокасантиметровыми.
Радовали родителей тем, что научились ходить... смешно ковыряли в носу... через
двадцать с чем-то лет он умер.
На похороны я не пошел. Не по каким-то соображениям... просто был пьян в тот день.
Разумеется, пьян. По слухам, пришедшие на поминки приятели умершего нажрались
как скоты, и вели себя отвратительно. Я тоже в тот день вел себя отвратительно.
Но, по крайней мере, не на глазах мыльниковских родителей.
Я заходил к ним пару раз. Сережина мама говорила, что собирается продать
квартиру на первом этаже и уехать жить в провинцию. Там у них родственники. О
сыне старалась не говорить.
Я тоже редко говорю о нем вслух. Но часто думаю про своего друга. По
справедливости место Мыльнику в аду. Мне тоже. Но я по-прежнему надеюсь, что все
еще может обернуться хорошо. Для нас обоих. Ведь Бог, в которого верит моя
церковь, не справедлив, а милосерден.
Заключая взаимовыгодную сделку там, на ялтинской набережной, я не думал, что все
так обернется. Мой друг умер первым. Думаю, теперь моя помощь ему нужнее, чем
мне - его. Как и обещал, я молюсь о его душе. Каждый вечер встаю на колени и
прошу Бога, богатого милосердием: прости нас, что Ты подарил нам жизнь, а мы
распорядились ею столь бездарно...
МАРТ
Десять лет назад, едва приняв крещение в своей церкви, я отправился в
паломничество.
Не подумайте, будто отправился я куда-нибудь типа Иерусалима или Рима. Путь мой
лежал всего лишь из русского Смоленска в белорусский Могилев.
Одновременно с началом паломничества в тех краях начался сезон непролазных,
стеной идущих ливней. Иногда идти приходилось буквально по пояс в жидкой грязи.
Палатки ставили прямо поверх воды. Спали не раздеваясь. Во сне плотнее
прижимались к теплым телам соседей.
Колонна состояла из нескольких тысяч по уши заросших грязью пешеходов. Впереди
шли монахи с хоругвями. Каждый - в одежде соответствующего ордена.
За ними шагали музыканты из религиозного ансамбля, укомплектованного студентамиафриканцами.
Каких-то особых инструментов с собой у них не было. Играли негры на
чем придется: на гитаре с единственной выжившей струной... на перевернутом донышке
кастрюли... на детских гуделках... на жестяной банке из-под коки, в которую насыпали
немного камешков.
На девятый день ходьбы по непролазным белорусским болотам все мы, паломники,
вышли на окраину безымянного села. Для жителей Богом забытой деревушки это было
невиданным аттракционом.
Сперва жители решили, что началась война, и попрятались. Потом, разглядев
хоругви, начали понемногу вылезать из домов. "Боговеруюшие!" - удивленно шептали
мужчины.
Ошалевшие от радости мальчишки... бабушки в чистых платочках. Одна толстая
белорусская женщина подскочила к группе африканцев и принялась хватать их за
руки, приговаривая, что ах какие они черненькие, никогда не видела живых
негритосов!
Ноги у меня были стерты по самые уши. Я доковылял до первого попавшегося
пригорка и вместе с рюкзаком рухнул в мокрую траву.
Неподалеку тут же нарисовался хулиганистый белорусский мальчишка. Сперва он
просто сел рядом. Потом вскочил, пробежался вокруг и снова сел. Только после
этого решился заговорить:
- Дяденька! Дяденька! А вы кто?
Джинсы, в которых я вышел из дому, порвались приблизительно неделю назад. Теперь
нижняя часть моего тела была одета в чужие тренировочные штаны. На два размера
больше, чем нужно. Верхняя тоже была во что-то одета, но из-под толстого слоя
грязи было невозможно понять во что.
Кожа у меня на лице сгорела и свисала клочьями. Так что вопрос был уместен.
Возможно, мальчишка рассчитывал, что я чистосердечно признаюсь в том, что
являюсь инопланетянином.
Я сказал:
- Мы, мальчик, христиане.
Мальчик опять вскочил, сделал еще кружочек вокруг, вернулся и задал следующий
вопрос:
- Дяденька! Дяденька! А христиане - это кто?
- Христиане, мальчик, это...
(Господи, как объяснить ему одной фразой?)
- Христиане, мальчик, это сильные, но добрые мужчины и любящие, но верные
женщины.
Мальчик не стал больше вскакивать. Он посидел, подумал над тем, что я сказал,
потом поднял лицо и совершенно серьезно сказал:
- Таких людей, дяденька, на свете не бывает. Тот, кто сильный, добрым быть не
может...
То паломничество было сложным... но и радостным тоже. Паломники шли пешком, а весь
багаж везли за ними на больших КамАЗах. Идти предстояло десять часов в сутки.
Просто идти, вслух читая молитвы или слушая проповеди.
Проповеди читали монахи-доминиканцы. Тогда я впервые увидел этих странных мужчин
в белых плащах с капюшонами. Чтобы проповеди были слышны даже в хвосте
многотысячной колонны, монахи говорили в электрические мегафоны. От этого
проповеди казались особенно необычными.
Каждый вечер КамАЗы с багажом подгоняли поближе к лагерю. Один из монахов
забирался в кузов и сбрасывал рюкзаки на землю, а дальше паломники, толкаясь,
наступая друг другу на стертые ноги, разбирали вещи.
Родом этот молоденький монах был из Чехии. Стояла жара, и вечерами, стаскивая
облачение, он ходил просто в шортах. Как-то я стоял перед кузовом и уперся
взглядом в его торчащие из-под шорт коленки.
Коленки были стерты. Буквально до кости. Монах был всего чуть-чуть старше меня,
но его кровоточащие колени наглядно свидетельствовали, чем он занимался почти
всю жизнь. Чем, в отличие от меня, он занимался почти всю свою жизнь.
В ту ночь я долго не мог уснуть. Как я хотел, чтобы мои колени выглядели так же!
Ему, чеху, будет что показать Богу на Страшном Суде, а вот что покажу я?
Приблизительно за полгода до того, как окунуться в дремучие белорусские болота,
я твердо решил принять святое крещение.
В детстве родители меня не крестили. А когда при Горбачеве ходить в церковь
стало модно, то от крещения вместе с младшим братом я просто отказался. Терпеть
не могу делать то, что принято делать в нынешнем сезоне.
В начале 1990-х все вокруг меня вдруг стали жутко набожны. И, разумеется, я тут
же ощутил себя воинствующим антиклерикалом.
Одним из моих ближайших приятелей тогда был парень-баптист родом откуда-то с
американского юга. У баптистов не принято пить алкоголь, поэтому я ежевечерне
вливал в приятеля несколько бутылок вина (тут тебе не Америка- пей! пей, говорю,
а то поругаемся!)и до слез доводил его своими остротками на тему Библии.
Американца звали Джейсон. Как-то мы гуляли по тесному петербургскому центру.
Парень рассказывал, что дома, в Штатах, у него есть girl-friend. Когда он
вернется домой, то, наверное, сразу же женится на ней.
- Здорово! Прямо сразу-сразу женишься?
- Ага.
- Что-то физиономия у тебя кислая.
Джейсон сказал, что нет... на самом-то деле он рад, просто... короче... в общем, его
избранница весит двести килограммов. Я, наверное, в курсе: в Америке существует
проблема избыточного веса у женщин. Его girl-friend как раз из таких.
- ДВЕСТИ?!
- Да. Ровно в четыре раза больше, чем я.
- Офигеть! Двести килограммов! Не могу не спросить: как же вы... ну, это...
- До свадьбы мы договорились не делать секс.
- А после свадьбы? Парень! Впереди тебя ожидает реальное приключение! Напишешь
потом, как все прошло?
- Ты действительно считаешь, что все настолько смешно?
- Где ты взял такую подружку?
- Наши родители дружат. Я знаю Кэрри с детства. Раньше она не была такой... э-э-э...
в общем, проблема избыточного веса раньше не стояла столь остро.
- Двести килограммов! А рост? Какой у нее рост?
- В том-то и дело! Меньше пяти футов.
- Меньше пяти футов? Блин! Когда она ложится вверх животом, то выглядит,
наверное, выше, чем когда стоит на ногах, да?
- Зато она очень хороший человек.
Болтая, мы просто бродили по улочкам. В тот момент как раз брели мимо странного
здания из серого гранита. Я заинтересовался и остановился. Прежде я не встречал
в своем городе столь странных зданий.
Внутрь вел десяток ступеней. Однако пройти и рассмотреть все хорошенько было
нельзя: вход в здание был перекрыт железной решеткой. По ту сторону решетки
прямо на фасаде здания была установлена статуя Девы Марии.
Улочка была настолько крошечная и пустынная, что, возможно, не значилась ни на
одной карте города. Три низеньких дома. Потрескавшийся асфальт. Высоченный шпиль
гранитного здания. За решеткой - статуя женщины с огромными глазами.
Потом Джейсон вернулся в свою Америку и, наверное, все-таки женился на хорошей
девушке, испытывающей проблемы с избыточным весом. Он не писал мне, и вскоре я
забыл о нем. О нем, о его девушке, обо всем, что связано с этим парнем...
А потом
...Закладка в соц.сетях
