Жанр: Драма
Пармская обитель
...е наверняка встретятся стражники и жандармы, которые уже пошли в
утренний обход. На мне платье из тонкого сукна, это вызовет подозрение; у
меня спросят паспорт, а в моем паспорте черным по белому написано, кто я
такой, - тюрьма мне обеспечена; итак, передо мной приятная необходимость
совершить убийство. Если жандармы, по своему обычаю, ходят тут по двое, не
могу же я смиренно дожидаться, пока один из них вздумает схватить меня за
ворот, и только тогда выстрелить; если он, падая, задержит меня хоть на
одну секунду, - я окажусь в Шпильберге".
Фабрицио ужасна была мысль о необходимости стрелять первому да еще,
возможно, в бывшего солдата своего дяди, графа Пьетранера, и, отбежав от
дороги, он спрятался в дупло огромного каштана. Там он подсыпал пороху на
полку пистолетов и вдруг услышал, что по лесу кто-то едет верхом и очень
славно поет очаровательную арию Меркаданте (*64), в ту пору весьма модную
в Ломбардии.
"Хорошее предзнаменование", - подумал Фабрицио. Мелодия, к которой он
прислушивался с какой-то благоговейной радостью, смягчила гнев, уже
проникавший в его размышления. Он внимательно окинул взглядом оба конца
дороги, - на ней никого не было. "Певец едет какой-нибудь лесной
тропинкой", - подумал он, и почти в то же мгновение на дорогу шажком
выехал всадник, молодой лакей, весьма опрятно одетый на английский лад; он
ехал верхом на неказистой лошади и вел в поводу прекрасную породистую
лошадь, пожалуй, слишком поджарую.
"Ах! Если бы я мог согласиться с графом Моска, что опасность,
угрожающая человеку, всегда служит мерилом его прав по отношению к своему
ближнему, - думал Фабрицио. - Я пробил бы пулей голову этому лакею,
вскочил бы на его поджарую лошадь, и наплевать мне тогда на всех жандармов
в мире!.. Вернувшись в Парму, я тотчас же послал бы денег этому
человеку... или его вдове... Но это было бы ужасно!"
10
Читая себе нравоучения, Фабрицио выпрыгнул на большую дорогу, которая
ведет из Ломбардии в Швейцарию; в этом месте она тянулась под откосом,
ниже леса на четыре-пять футов.
"Если этот человек с перепугу пустит лошадь вскачь, - думал Фабрицио, -
я останусь торчать, как столб. Дурацкое положение". В эту минуту он был в
десяти шагах от лакея, тот перестал петь. Фабрицио заметил в его глазах
страх. "Чего доброго, повернет лошадь обратно..." Не приняв еще никакого
решения, Фабрицио подскочил и схватил поджарую лошадь под уздцы.
- Друг мой, - сказал он лакею, - я не какой-нибудь грабитель. Вы
получите от меня двадцать франков, но за это я позаимствую у вас лошадь.
Меня убьют, если я не удеру. За мной гонятся четыре брата Рива, знаменитые
контрабандисты, - вы их, конечно, знаете. Они застали меня в спальне своей
сестры; я выпрыгнул в окно и прибежал сюда. Они ищут меня в лесу с ружьями
и собаками. Я спрятался в дупло вон того толстого каштана, увидев, что
один из братьев перешел через дорогу; собаки нападут на мой след. Я сяду
на вашу лошадь, проскачу галопом целое лье в сторону от берега Комо, поеду
в Милан и брошусь к ногам вице-короля. Если вы добровольно одолжите мне
лошадь, я оставлю ее на почтовой станции вместе с двумя золотыми для вас.
Но если вы окажете хоть малейшее сопротивление, я пристрелю вас вот из
этого пистолета. А если вы пошлете мне вдогонку жандармов, мой двоюродный
брат граф Алари, шталмейстер императора, прикажет переломать вам кости.
Импровизируя свою речь, Фабрицио произносил ее самым миролюбивым тоном.
- А впрочем, - добавил он смеясь, - мое имя не секрет. Я - маркезино
Асканьо дель Донго; наше поместье Грианта находится неподалеку отсюда. Ну,
черт подери! - сказал он, повышая голос, - отдадите вы лошадь?!
Ошеломленный лакей не произнес ни слова. Фабрицио переложил пистолет в
левую руку, подхватил узду, которую лакей выпустил из рук, и, вскочив на
лошадь, пустил ее галопом. Отъехав шагов триста, он вспомнил, что позабыл
дать обещанные двадцать франков, и остановился. На дороге по-прежнему
никого не было, кроме лакея, скакавшего за ним. Фабрицио замахал платком,
подзывая его, и, когда тот подъехал на пятьдесят шагов, бросил на дорогу
горсть серебра и двинулся дальше. Издали он увидел, что лакей подбирает
деньги. "Вот поистине благоразумный человек! - весело подумал Фабрицио. -
Ни одного лишнего слова!"
Он поскакал по направлению к югу, сделал привал в уединенном домике и
через несколько часов снова пустился в путь. В два часа дня он был на
берегу Лаго-Маджоре; вскоре он увидел свою лодку, сновавшую по озеру,
подал условленный сигнал, и она подплыла к нему. Не видя вокруг ни одного
крестьянина, чтобы передать ему лошадь, он отпустил благородного скакуна
на волю. Через три часа Фабрицио уже прибыл в Бельджирате. В этом
дружественном уголке он остановился отдохнуть; расположение духа у него
было веселое: все удалось как нельзя лучше. Осмелимся ли мы открыть
истинную причину этой веселости? Его дерево росло превосходно, а душу ему
освежило глубокое умиление от встречи с аббатом Бланесом.
"Неужели старик верит всему, что он предсказал мне, или же мой братец
изобразил меня якобинцем, человеком, не верящим ни в бога, ни в черта,
способным на все, и он только хотел предостеречь меня от соблазна
размозжить голову какому-нибудь скоту, который вздумает сыграть со мной
скверную шутку?"
Через день Фабрицио вернулся в Парму и очень позабавил герцогиню и
графа, описав им, по своей привычке с величайшей точностью, все
путешествие.
По приезде Фабрицио заметил, что швейцар и все слуги во дворце
Сансеверина в глубоком трауре.
- Какую мы понесли утрату? - спросил он у герцогини.
- Милейший человек, который назывался моим мужем, только что скончался
в Бадене. Он оставил мне этот дворец, как было условлено, но в знак
искренней дружбы добавил к нему по завещанию триста тысяч франков, и эти
деньги очень меня смущают. Я не хочу от них отказываться в пользу его
племянницы, маркизы Раверси, потому что она каждый день строит мне
гнуснейшие козни. Ты знаток искусства, найди мне хорошего скульптора, - я
на эти триста тысяч воздвигну герцогу гробницу.
Граф принялся рассказывать забавные истории о Раверси.
- Я всяческими благодеяниями старалась смягчить эту особу, - сказала
герцогиня. - Но это напрасный труд. А всех племянников покойного герцога я
сделала полковниками и генералами. В благодарность они каждый месяц пишут
мне какие-нибудь мерзости в анонимном письме. Мне пришлось нанять
секретаря, чтобы он читал такого рода письма.
- Эти анонимные послания еще не самый большой их грех, - сказал граф
Моска. - Они целыми пачками изготовляют подлые доносы. Раз двадцать я мог
бы привлечь к суду всю эту шайку, и вы, конечно, понимаете, ваше
преосвященство, - добавил он, обращаясь к Фабрицио, - что мои судьи
услужливо осудили бы их.
- Вот это все и портит, - возразил Фабрицио с наивностью, весьма
забавной для придворного. - Лучше было бы, если б они судили по совести.
- Прекрасно! Поскольку вы совершаете поучительные путешествия, будьте
любезны сообщите мне адрес таких судей. Я сегодня же перед сном напишу им.
- Будь я министром, подобное отсутствие честных людей среди судей
просто оскорбляло бы мое самолюбие.
- Ваше преосвященство, вы так любите французов и даже когда-то оказали
им помощь своей непобедимой рукой; однако вы позабыли одно из их мудрых
изречений: "Убей дьявола, а не то он тебя убьет". Хотел бы я видеть, как
бы вы сумели управлять пылкими людьми, которые по целым дням читают
"Историю французской революции", если бы судьи выносили оправдательные
приговоры тем, кому я предъявляю обвинение. Такие судьи дошли бы до того,
что оправдывали бы отъявленных преступников и считали бы себя Брутами
(*65). Но я хочу подразнить вас, - скажите, ваша щепетильная совесть ни в
чем не может упрекнуть вас в этой истории с поджарой лошадью, которую вы
бросили на берегу Лаго-Маджоре?
- Я твердо решил, - очень серьезно сказал Фабрицио, - возместить
хозяину лошади все расходы по объявлениям в газете и прочие издержки по ее
розыску; крестьяне, наверное, нашли ее и вернут. Я буду внимательно читать
миланскую газету и, конечно, натолкнусь там на объявление о пропаже этой
лошади, - я хорошо знаю ее приметы.
- Какое простодушие! - сказал граф Моска герцогине. - Ваше
преосвященство, а что сталось бы с вами, - продолжал он смеясь, - если б,
в то время как вы мчались во весь дух, позаимствовав лошадь, она бы
споткнулась и упала?.. Вы очутились бы в Шпильберге, дорогой мой
племянничек, и всего моего влияния едва хватило бы на то, чтоб уменьшили
на шестьдесят фунтов вес кандалов, в которые вас бы там заковали. Вы
провели бы в этом приятном месте лет двенадцать, ваши ноги, пожалуй,
распухли бы, омертвели и пришлось бы их аккуратненько отрезать...
- Ах, ради бога, прекратите этот страшный роман, - воскликнула
герцогиня, и глаза ее наполнились слезами. - Ведь он вернулся...
- И я радуюсь этому не менее вас, смею уверить! - ответил министр очень
серьезным тоном. - Но почему же этот жестокий ребенок не попросил у меня
паспорта с каким-нибудь безвредным именем, раз уж ему так захотелось
проникнуть в Ломбардию? При первом же известии об его аресте я примчался
бы в Милан, и друзья, которые у меня есть там, снисходительно закрыли бы
на все глаза и предположили бы, что миланская жандармерия арестовала
заурядного подданного пармского принца. Рассказ о вашей скачке очень мил,
очень занимателен. Охотно признаю это, - добавил граф уже менее мрачным
тоном. - Ваша вылазка из леса на большую дорогу мне нравится. Но, говоря
между нами, раз ваша жизнь была в руках этого лакея, вы имели право не
щадить его жизни. Не забывайте, ваше преосвященство, что мы готовим для
вас блестящую карьеру, - по крайней мере такова воля герцогини, а даже
злейшие мои враги вряд ли решатся сказать, что я хоть раз ослушался ее
повелений. И какой смертельный удар нанесли бы вы нам, если б в этой
скачке с препятствиями ваша поджарая лошадь споткнулась! Тогда уж,
пожалуй, лучше было бы для вас сломать себе шею!
- Вы нынче все видите в трагическом свете, друг мой, - взволнованно
сказала герцогиня.
- Но вокруг нас столько трагических событий, - тоже с волнением ответил
граф. - Мы не во Франции, где все кончается сатирическими песенками или
заключением в тюрьму на год, на два. И, право же, я напрасно говорю о
таких делах с усмешкой. Так вот, милый племянник, предположим, что мне
удастся в один прекрасный день сделать вас где-нибудь епископом, - ибо я,
конечно, не могу сразу же сделать вас архиепископом Пармским, как того
желает, и весьма разумно, присутствующая здесь дама, - так вот, скажите:
когда вы будете проживать в своей епископской резиденции, вдали от наших
мудрых советов, какова будет ваша политика?
- Убью дьявола, не дожидаясь, пока он меня убьет, - как говорят мои
друзья французы, - ответил Фабрицио, сверкая глазами. - Сохраню всеми
возможными средствами, даже пуская в ход пистолеты, положение, которое вы
мне создадите. В родословной дель Донго я прочел историю одного из наших
предков - того, что построил гриантский замок. Под конец жизни он был
послан герцогом Миланским Галеаццо, своим другом, осмотреть крепость на
нашем озере, - в ту пору швейцарцы грозили новым нашествием. "Надо
все-таки из учтивости написать несколько слов коменданту", - сказал
герцог, отпуская моего предка. Он написал две строчки и вручил письмо
своему посланцу, затем попросил письмо обратно, чтобы запечатать его: "Так
будет вежливее", - сказал он. Веспасиан дель Донго пускается в путь. Но,
переправляясь через озеро, вдруг вспоминает старую греческую легенду, - он
был человек ученый. Он распечатывает письмо своего доброго повелителя и
находит в нем приказ коменданту крепости умертвить посланца немедленно по
его прибытии. Герцог Сфорца, увлекшись комедией, которую он разыграл перед
нашим предком, по рассеянности оставил пробел между последней строчкой
записки и своей подписью. Веспасиан дель Донго вписывает на пустом месте
приказ о назначении его главным губернатором всех крепостей по берегу
озера, а начало письма уничтожает. Прибыв в крепость и утвердившись там в
своих правах, он бросил коменданта в подземную темницу, объявил войну
герцогу и через несколько лет обменял свою крепость на огромные земельные
владения, которые принесли богатство всем ветвям нашего рода, а мне дадут
когда-нибудь ренту в четыре тысячи франков.
- Вы говорите, как академик! - воскликнул граф смеясь. - Вы привели нам
пример замечательной находчивости, однако приятная возможность проявить
подобную изобретательность представляется раз в десять лет. Весьма часто
существу ограниченному, но всегда и неизменно осторожному удается
восторжествовать над человеком, наделенным воображением. Безрассудное
воображение как раз и толкнуло Наполеона отдать себя в руки осторожного
Джона Буля (*66), вместо того чтобы попытаться достичь берегов Америки!
Джон Буль в своей конторе, вероятно, немало смеялся над письмом Наполеона,
в котором тот упоминает о Фемистокле (*67). Во все времена низменные Санчо
Пансо в конце концов всегда будут брать верх над возвышенными Дон
Кихотами. Согласитесь не делать ничего необычайного, и я не сомневаюсь,
что вы станете епископом - если и не весьма почтенным, то весьма
почитаемым. Но все же я настаиваю на своем замечании: в истории с лошадью
вы, ваше преосвященство, вели себя легкомысленно и были поэтому на волосок
от пожизненного тюремного заключения.
От этих слов Фабрицио вздрогнул и погрузился в тревожные размышления:
"Не к этому ли случаю относилась угроза тюрьмы? - спрашивал он себя. -
Возможно, как раз от этого преступления мне и нужно было воздержаться?"
Пророчества аббата Бланеса, над которыми он смеялся, приняли в его
глазах значение достоверных предсказаний.
- Что с тобой? - с беспокойством спросила герцогиня. - Граф навел тебя
на мрачные мысли?
- Меня озарила новая истина, и, вместо того чтобы против нее восстать,
мой ум принял ее. Вы правы, - я был весьма близок к пожизненной тюрьме. Но
тот молодой лакей уж очень был хорош в английском фраке! Просто жалко
убивать такого человека.
Министра восхитило его благонравие.
- Он удивительно мил во всех отношениях! - воскликнул граф, взглянув на
герцогиню. - Должен вам сказать, друг мой, что вы одержали победу и,
пожалуй, самую ценную.
"Ай! Сейчас заговорит о Мариетте", - подумал Фабрицио.
Он ошибся, - граф добавил:
- Своей евангельской простотой вы покорили сердце нашего почтенного
архиепископа отца Ландриани. На днях мы произведем вас в главные викарии,
и особая пикантность этой комедии заключается в том, что три старших
викария, люди весьма достойные, трудолюбивые, из которых двое, думается
мне, состояли старшими викариями еще до вашего рождения, сами в
убедительном послании будут просить архиепископа, чтобы вас назначили
главным среди них. Эти господа сошлются, во-первых, на ваши добродетели,
а, во-вторых, на то, что вы праправнук знаменитого архиепископа Асканьо
дель Донго. Когда я узнал о таком уважении к вашим добродетелям со стороны
самого маститого из трех старших викариев, я тотчас произвел в капитаны
его племянника, который застрял в лейтенантах со времени осады Таррагоны
маршалом Сюше (*68).
- Ступай сейчас же к архиепископу, засвидетельствуй ему свои нежные
чувства! - воскликнула герцогиня. - Иди как ты есть, в дорожном костюме.
Расскажи ему о замужестве сестры, и когда отец Ландриани узнает, что она
скоро станет герцогиней, он найдет в тебе еще больше апостольских черт. Не
забывай, что ты ровно ничего не знаешь о предстоящем твоем назначении.
Фабрицио поспешил во дворец архиепископа и держа себя там просто и
скромно, - это давалось ему даже чересчур легко, меж тем как разыгрывать
вельможу ему стоило больших трудов.
Слушая несколько пространные рассказы монсиньора Ландриани, он думал:
"Должен я был или не должен выстрелить в того лакея, который вел в поводу
поджарую лошадь?" Рассудок говорил ему "да", но сердце не могло
примириться с образом молодого красавца, окровавленного, обезображенного и
падающего с лошади. "А тюрьма, грозившая мне в том случае, если б моя
лошадь споткнулась? Та ли это тюрьма, которую мне предвещает столько
примет?"
Вопросы эти имели для него важнейшее значение, и архиепископ был
доволен сосредоточенным вниманием своего слушателя.
Выйдя из дворца архиепископа, Фабрицио побежал к Мариетте; еще издали
он услыхал зычный голос Джилетти, который принес вина и кутил со своими
приятелями - суфлером и ламповщиками. Старуха, исполнявшая обязанности
мамаши, вышла на сигнал Фабрицио.
- Большие новости! - воскликнула она. - Двух-трех наших актеров
обвинили в том, что они устроили пирушку в день именин великого Наполеона;
бедную нашу труппу объявили якобинской и приказали ей немедленно убираться
из пармских владений, - вот тебе и "Да здравствует Наполеон!" Однако,
говорят, министр порадел за нас. Во всяком случае у нашего Джилетти
появились деньги, - сколько, не знаю, - но я видела у него целую горсть
монет. Мариетта получила от директора пять экю на дорожные расходы до
Мантуи и Венеции, а я - одно экю. Она по-прежнему влюблена в тебя, но
боится Джилетти. Третьего дня, на последнем представлении нашей труппы, он
все кричал, что непременно убьет ее, дал ей две здоровенные пощечины, а
хуже всего, что разорвал ее голубую шаль. Надо бы тебе, голубчик, подарить
ей такую же голубую шаль, а мы бы сказали, что выиграли ее в лотерею.
Завтра тамбур-мажор карабинеров устраивает фехтовальный турнир. На всех
улицах уже расклеены афиши; прочитай, в котором часу начало, и приходи к
нам. Джилетти пойдет смотреть турнир, и если мы узнаем, что он нескоро
вернется домой, я буду стоять у окна и подам тебе знак. Принеси нам
хороший подарочек. А уж как Мариетта тебя любит!..
Спускаясь по винтовой лестнице из этой отвратительной трущобы, Фабрицио
сокрушался сердцем: "Я нисколько не переменился! Какие благие намерения
были у меня, когда я размышлял на берегу родного озера и смотрел на жизнь
философским взглядом. И вот все они улетучились!.. Душа моя отрешилась
тогда от обыденности. Но все это были мечты, они рассеялись, лишь только я
столкнулся с грубой действительностью".
"Настала минута действовать", - думал Фабрицио, возвратившись во дворец
Сансеверина в одиннадцатом часу вечера. Но напрасно искал он в своем
сердце высокого мужества объясниться откровенно, прямо, хотя это
представлялось ему таким легким в ночных его раздумьях на берегу Комо. "Я
только разгневаю женщину, которая для меня дороже всех на свете, и буду
похож на бездарного актера. Право, я на что-нибудь гожусь только в минуты
душевного подъема".
- Граф удивительно хорош со мной, - сказал он герцогине, отдав ей отчет
о своем посещении архиепископа, - и я тем более ценю его заботы, что, как
мне кажется, он недолюбливает меня; я должен хоть чем-нибудь отплатить
ему. Он по-прежнему без ума от своих раскопок в Сангинье, - позавчера он
проскакал верхом двенадцать лье, чтобы провести там два часа. Рабочие,
возможно, найдут обломки статуй из того античного храма, фундамент
которого он обнаружил, и он боится, как бы их не украли. Я с удовольствием
пробуду ради него в Сангинье полтора дня. Завтра в пятом часу мне снова
надо навестить архиепископа, а вечером я отправлюсь на раскопки, -
воспользуюсь для этой поездки ночной прохладой.
Герцогиня сначала ничего не ответила.
- Право, можно подумать, что ты ищешь предлога быть вдали от меня, -
сказала она, наконец, с нежным укором. - Только что вернулся из
Бельджирате и опять находишь причину уехать.
"Вот прекрасный повод для объяснения, - подумал Фабрицио. - Но тогда,
на озере, я был не в своем уме: я не понял в восторженном стремлении к
искренности, что дифирамб должен кончиться дерзостью. Ведь придется
сказать: "Я люблю тебя любовью самой преданной и так далее и так далее, но
на иную любовь душа моя не способна". А ведь это все равно, что заявить:
"Я вижу вашу любовь ко мне, но берегитесь: я не могу платить вам той же
монетой". Если герцогиня действительно любит меня, она может рассердиться,
что я угадал это, а если она просто-напросто питает ко мне дружбу, ее
возмутит моя дерзость... такого рода оскорблений не прощают".
Взвешивая эти важные соображения, Фабрицио бессознательно расхаживал по
комнате с гордым и строгим видом человека, увидевшего несчастье в десяти
шагах от себя.
Герцогиня смотрела на него с восхищением. Куда девался ребенок, который
рос на ее глазах, послушный племянник, привыкший повиноваться ей, - он
стал взрослым человеком, и таким человеком, которого сладостно было бы
видеть у своих ног. Она поднялась с оттоманки и в страстном порыве
бросилась в его объятия.
- Так ты хочешь бежать от меня?
- Нет, - ответил он тоном римского императора. - Но я хочу быть
благоразумным.
Этот ответ можно было истолковать по-разному. Фабрицио не чувствовал в
себе мужества пуститься в объяснения, рискуя оскорбить прелестную женщину.
Он был еще слишком молод, недостаточно умел владеть собою, ум не
подсказывал ему искусных фраз, чтобы дать понять то, что ему хотелось
выразить. В невольном, непосредственном порыве, позабыв все свои
рассуждения, он обнял эту очаровательную женщину и осыпал ее поцелуями. Но
в эту минуту послышался стук колес, карета графа въехала во двор, и сам он
тотчас же появился в гостиной; вид у него был очень взволнованный.
- Какие необычайно нежные чувства вы внушаете к себе, - сказал он
Фабрицио, и тот готов был сквозь землю провалиться от этих слов.
- Сегодня вечером архиепископ был во дворце: его высочество каждый
четверг дает ему аудиенцию. Принц только что рассказывал мне, как
архиепископ взволнованным тоном произнес чрезвычайно ученую речь,
затвердив ее, вероятно, наизусть, и притом такую запутанную, что принц
сначала ничего не понял. Но в конце концов Ландриани заявил, что для блага
пармской церкви необходимо назначить монсиньора Фабрицио дель Донго
главным викарием, а когда ему исполнится двадцать четыре года, -
коадъютором и _будущим его преемником_.
- Признаться, такая просьба испугала меня, - добавил граф. - Это,
пожалуй, чрезмерная торопливость, и я боялся какого-нибудь резкого выпада
со стороны принца, но он посмотрел на меня с усмешкой и сказал
по-французски: "Это все ваши штучки, сударь".
"Могу поклясться перед богом и перед вашим высочеством, - воскликнул я
с угодливым смирением, - что мне ровно ничего неизвестно относительно
_будущего преемника_!" И я рассказал правду, то есть все то, о чем мы
здесь говорили с вами несколько часов назад. Я с жаром добавил, что буду
считать великой милостью, если его высочество соблаговолит для начала дать
вам какую-нибудь маленькую епархию. Должно быть, принц поверил мне, так
как счел нужным разыграть великодушие, и сказал с августейшей простотой:
"Это дело официальное, мы с архиепископом сами в нем разберемся, - вы
тут ни при чем. Старик обратился ко мне, так сказать, с докладом, весьма
длинным и довольно скучным, из которого, однако, вытекало вполне
официальное предложение; я ответил ему очень холодно, что его подопечный
слишком молод и, главное, только недавно представлен к моему двору; что
это назначение может иметь такой вид, будто я плачу по векселю, который
предъявил мне император, предложив предоставить столь высокий пост сыну
одного из виднейших сановников Ломбардо-Венецианского королевства.
Архиепископ принялся уверять, что никаких указаний он на этот счет не
получал. Что за глупость - говорить это мне! Меня удивила такая
бестактность со стороны столь рассудительного человека, но он всегда
теряется, когда говорит со мной, а нынче вечером волновался еще больше,
чем обычно; я видел, что он страстно желает получить мое согласие на это
назначение. Я сказал, что, конечно, знаю лучше его самого, что из высоких
сфер не было дано благосклонных указаний относительно дель Донго, что при
моем дворе никто не отрицает способностей этого молодого человека и
нравственность его также не вызывает сомнений, но я опасаюсь, как бы он не
оказался склонен к восторженным порывам, а я решил никогда не назначать на
видные посты безумцев такого сорта, ибо монарх ни в чем не может
положиться на них. Тогда, - продолжал принц, - мне пришлось выслушать еще
одну патетическую речь, почти столь же длинную, как и первая: архиепископ
принялся восхвалять восторженность в деле служения господу. "Неловкий
человек, - думал я, - ты идешь по неверному пути. Ты сам мешаешь
назначению, которое я уже почти готов был утвердить. Тебе следовало сразу
же оборвать свои разглагольствования и выразить мне горячую
благодарность". Не тут-то было! С забавной отвагой он продолжал свои
славословия, а я тем временем подыскивал ответ, не слишком неблагоприятный
для молодого дель Донго. И я нашел довольно удачный ответ, как вы сейчас
увидите: "Монсиньор, - сказал я, - Пий VII был в
...Закладка в соц.сетях
