Жанр: Драма
Пармская обитель
...астного генерала Фонтана;
замирая от страха, он еле выговорил:
- Его превосходительство, граф Моска, испрашивает чести быть принятым
вашим высочеством.
- Впустить! - крикнул принц и, когда Моска вошел и поклонился, сказал
ему:
- Ну вот, не угодно ли! Герцогиня Сансеверина желает сию же минуту
уехать из Пармы и поселиться в Неаполе, и к тому же говорит мне дерзости.
- Что?! - воскликнул Моска, весь побледнев.
- Как? вы не знали о ее намерении?
- Не слышал ни слова! Я расстался с герцогиней в шесть часов вечера,
она была весела и довольна.
Ответ этот произвел на принца потрясающее впечатление. Прежде всего он
пристально посмотрел на графа и по выражению его бледного лица понял, что
Моска говорит правду и отнюдь не является пособником дерзкого плана
герцогини.
"В таком случае, - подумал принц, - я потеряю ее навсегда. Наслаждение
и месть ускользнут от меня одновременно. В Неаполе она со своим
племянником Фабрицио будет сочинять эпиграммы о большом гневе маленького
властителя Пармы".
Он взглянул на герцогиню; сердце ее переполняли гнев и величайшее
презрение, глаза были устремлены в эту минуту на графа Моска, и тонко
очерченные губы выражали горькое разочарование. Все ее лицо говорило:
"Низкий царедворец!"
"Итак, - думал принц, внимательно всматриваясь в нее, - потеряно и это
средство вернуть ее в мое государство. Через минуту, если только она
выйдет из кабинета, она будет для меня потеряна. Бог весть, что она там
порасскажет в Неаполе о моих судьях... А при ее уме и дивной силе
убеждения, которой одарило ее небо, ей все поверят. Из-за нее я прослыву
смешным тираном, который вскакивает по ночам и смотрит, нет ли под
кроватью злоумышленников..."
Применив ловкий маневр - как будто расхаживая в волнении по кабинету,
чтобы успокоиться, - принц снова очутился перед дверью; в трех шагах от
него, справа, стоял граф, бледный, подавленный, и дрожал так сильно, что
вынужден был опереться на спинку кресла, в котором герцогиня сидела в
начале аудиенции, - в порыве гнева, принц далеко отшвырнул его. Граф был
влюблен. "Если герцогиня уедет, - думал он, - я последую за нею. Но
пожелает ли она видеть меня? Вот в чем вопрос".
Слева от принца стояла герцогиня и, скрестив на груди руки, смотрела на
него с горделивым вызовом; восковая бледность сменила яркие краски, только
что оживлявшие ее прекрасное лицо.
В противоположность обоим посетителям принц весь покраснел и вид имел
встревоженный; левой рукой он нервно дергал орденский крест на широкой
ленте через плечо, которую он всегда носил под фраком, а правой поглаживал
подбородок.
- Что делать? - спросил он графа почти бессознательно, по привычке во
всем советоваться с ним.
- Право, не знаю, ваше высочество, - ответил граф с таким видом, как
будто он вот-вот испустит последний вздох.
Он выговорил эти слова с трудом и таким упавшим голосом, что гордость
принца, претерпевшая столько унижений за время аудиенции, впервые
воспрянула. Эта скромная радость подсказала ему реплику, спасительную для
его самолюбия.
- Ну что ж, оказывается, из нас троих я самый благоразумный. Я охотно
готов позабыть о своем сане и буду говорить _как друг_. - Он добавил с
милостивой улыбкой, искусно подражая благосклонной снисходительности
счастливых времен Людовика XIV. - Я буду говорить _как друг со своими
друзьями_. Герцогиня, что нужно сделать, чтобы вы позабыли о своем
опрометчивом решении?
- Откровенно говоря, я и сама не знаю, - с глубоким вздохом ответила
герцогиня. - Не знаю. Парма внушает мне ужас.
В этих словах не было намерения уязвить, чувствовалось, что сама
искренность говорит ее устами.
Граф резко повернулся к ней: душа придворного пришла в смятение; затем
он обратил на принца умоляющий взгляд. С большим достоинством и
хладнокровием принц выдержал паузу, а затем сказал графу:
- Я вижу, что ваша очаровательная подруга совершенно потеряла голову,
это вполне понятно: она _обожает_ своего племянника. - Повернувшись к
герцогине, он поглядел на нее с галантной улыбкой и добавил в шутливом
тоне, как будто цитировал тираду из комедии:
- _Что нужно сделать, чтобы эти прекрасные глаза улыбнулись_?
Герцогиня тем временем успела пораздумать; раздельно и внушительно, как
будто диктуя ультиматум, она произнесла:
- Ваше высочество, вы должны написать мне милостивое письмо и с обычной
вашей благосклонностью заявить в нем, что вы нисколько не убеждены в
виновности Фабрицио дель Донго, первого главного викария архиепископа
Пармского, и поэтому не подпишете приговора, когда его представят вам на
утверждение, и что это несправедливое судебное дело не будет иметь никаких
последствий.
- Что? _Несправедливое_?! - воскликнул принц, покраснев до корней
волос, и вновь запылал гневом.
- Это еще не все, - сказала герцогиня с величавой гордостью, достойной
римлянки. - _Нынче же вечером_, - а сейчас уже четверть двенадцатого, -
добавила она, взглянув на часы, - нынче же вечером вы, ваше высочество,
прикажете сообщить маркизе Раверси, что вы советуете ей уехать в деревню
отдохнуть от утомительных хлопот по известному ей процессу, о котором она
сегодня говорила в своей гостиной в начале вечера.
Принц в ярости расхаживал по кабинету.
- Где это видано? - воскликнул он. - Что за женщина! Как она
непочтительна со мной!
Герцогиня ответила с милой непринужденностью:
- Ваше высочество, никогда в жизни мне даже в голову не пришло бы
оскорбить вас непочтительностью. Бы, ваше высочество, только что
соблаговолили заметить, что говорите _как друг со своими друзьями_. Я,
впрочем, не имею ни малейшего желания остаться в Парме, - добавила она,
глядя на графа с глубоким презрением.
Взгляд этот заставил принца согласиться; до той минуты он все еще
колебался, хотя словами своими как будто связал себя, - слова для него
мало значили.
Затем обменялись еще несколькими фразами, и, наконец, граф Моска
получил повеление написать милостивое письмо, которого требовала
герцогиня. Он опустил слова "_Это несправедливое судебное дело не будет
иметь никаких последствий_".
"Достаточно того, - подумал граф, - что принц обещает не утверждать
приговора".
Принц взглядом поблагодарил его, подписав письмо.
Граф совершил большую ошибку: принц был утомлен и подписал бы в эту
минуту любое обязательство. Он находил, что прекрасно выпутался из
неприятного положения, да и во всей этой истории важнее всего была для
него одна мысль: "Если герцогиня уедет, через неделю при моем дворе будет
смертельная скука". Граф заметил, что его повелитель изменил дату и
пометил письмо завтрашним днем. Он взглянул на часы: стрелка приближалась
к полуночи. Министр решил, что дата исправлена лишь из педантического
стремления к точности, подобающей хорошему правителю. Что касается
изгнания маркизы Раверси, оно не встретило никаких возражений, - принц с
особым удовольствием отправлял людей в изгнание.
- Генерал Фонтана! - крикнул он, отворяя дверь.
Генерал явился; на лице его было такое забавное изумление и
любопытство, что граф и герцогиня обменялись веселым взглядом, и этот
взгляд примирил их.
- Генерал Фонтана, - сказал принц, - садитесь в мою карету, которая
ждет под колоннадой, поезжайте к маркизе Раверси; прикажите доложить о
себе; если она уже в постели, добавьте, что вы явились от моего имени,
войдите к ней в спальню и скажите ей такими словами (именно такими, а не
иными): "Маркиза Раверси, его высочество повелевает вам завтра, до восьми
часов утра, выехать в ваше поместье Веллейя. Его высочество уведомит вас,
когда вам можно будет вернуться в Парму".
Принц заглянул в глаза герцогине, но, вместо того чтобы поблагодарить
его, как он ожидал, она сделала весьма почтительный, глубокий реверанс и
быстро вышла.
- Что за женщина! - воскликнул принц, повернувшись к графу.
Граф, радуясь изгнанию маркизы Раверси, облегчавшему все его действия в
качестве главы министерства, добрых полчаса беседовал с принцем; как
искусный царедворец он сумел утешить монаршее самолюбие и откланялся, лишь
когда убедил принца, что в собрании анекдотов из жизни Людовика XIV не
найдется страницы прекраснее той, которую принц подготовил сегодня для
будущих своих историков.
Возвратившись домой, герцогиня заперлась у себя, приказав не принимать
никого, даже графа. Ей хотелось побыть одной и поразмыслить над недавней
сценой. Она действовала наугад, желая лишь потешить свою гордость, но к
какому бы решению ее ни привел этот шаг, она выполнила бы его с
твердостью. Даже и теперь, когда к ней вернулось хладнокровие, она вовсе
не упрекала себя и нисколько не раскаивалась, - таков уж был ее характер;
благодаря ему она и в тридцать шесть лет оставалась самой обаятельной
женщиной при дворе.
Она стала обдумывать, какие удовольствия может доставить ей Парма,
словно вернулась из долгого путешествия: с девяти до одиннадцати часов
вечера она была уверена, что навсегда покинет эту страну.
"Бедняжка граф!.. Какой забавный у него был вид, когда он в присутствии
принца узнал, что я уезжаю... Право, он человек очень приятный и с
редкостным сердцем. Он бросил бы все свои министерские посты и помчался бы
вслед за мной... Но и то сказать: целых пять лет он не мог упрекнуть меня
в малейшей неверности. А много ли женщин, обвенчанных перед алтарем, могли
бы заявить это своему господину и повелителю? Правда, мне вовсе и не
хотелось его обманывать, - в нем нет ни важности, ни педантства, близ меня
он всегда словно стыдится своего могущества... Какой он был смешной в
присутствии своего властителя; будь он сейчас тут, я бы его расцеловала...
Но ни за что на свете я не соглашусь развлекать отставного министра,
лишившегося портфеля, - это неисцелимая болезнь: от нее умирают. Какое,
верно, несчастье сделаться министром в молодые годы! Надо написать ему:
пусть он твердо знает, что я об этом думаю, прежде чем поссориться с
принцем. Но я позабыла о моих слугах. Добрые люди!.."
Герцогиня позвонила. Горничные еще укладывали сундуки; карета стояла у
подъезда, и ее нагружали; все слуги, не занятые работой, окружили карету,
у всех были слезы на глазах. Эти подробности герцогине сообщила Чекина,
которая в важных случаях одна имела к ней доступ.
- Позови всех наверх, - сказала ей герцогиня.
Через минуту она вышла в приемную.
- Мне обещали, - сказала она, - что приговор, вынесенный моему
племяннику, не будет подписан государем (так говорят в Италии). Я
откладываю свой отъезд. Посмотрим, хватит ли у моих врагов влияния, чтобы
изменить это новое решение.
После краткого молчания слуги принялись кричать: "Да здравствует наша
герцогиня!" - и неистово захлопали в ладоши.
Герцогиня, уже удалившаяся в соседнюю комнату, снова появилась, как
актриса, которая выходит на аплодисменты, и, мило поклонившись, сказала:
- _Друзья мои, благодарю вас_!
Скажи она в эту минуту только слово, все бросились бы ко дворцу на
приступ. Герцогиня подала знак одному из своих форейторов, бывшему
контрабандисту и человеку преданному. Он вышел вслед за нею.
- Оденься зажиточным крестьянином и как-нибудь выберись из города;
найми седиолу и мчись в Болонью. Войди в город пешком через Флорентийскую
заставу, как будто возвращаешься с прогулки. Разыщи в гостинице "Пилигрим"
Фабрицио и передай ему пакет, который принесет тебе сейчас Чекина.
Фабрицио скрывается; в Болонье он живет под именем Джузеппе Босси; не
выдай его по легкомыслию, не показывай вида, что знаешь его; мои враги,
может быть, пустят шпионов по твоим следам. Фабрицио отошлет тебя сюда
через несколько часов или через несколько дней; на обратном пути будь
вдвое осторожнее, чтобы чем-нибудь не выдать его.
- Ага! Остерегаться людей маркизы Раверси? - воскликнул форейтор. -
Пусть только сунутся. Если пожелаете, мы с ними живо расправимся.
- Сейчас не надо. Может быть, позднее... А без моего приказа не
вздумайте выкинуть что-нибудь, если дорожите жизнью.
Герцогиня хотела послать Фабрицио копию записки принца; она не могла
отказать себе в удовольствии позабавить его и решила рассказать в
нескольких словах о той сцене, которая завершилась этой запиской.
"Несколько слов" превратились в письмо на десяти страницах. Наконец, она
приказала позвать форейтора.
- Из города тебе удастся выйти только часа в четыре утра, когда откроют
ворота, - сказала она.
- Я рассчитываю выбраться через главную водосточную канаву, воды там до
самого подбородка, но пройти можно.
- Нет, - возразила герцогиня. - Я не могу допустить, чтобы один из
самых верных моих слуг схватил лихорадку. Знаешь ты кого-нибудь в доме
монсиньора?
- Помощник кучера - мой приятель.
- Вот письмо к его преосвященству. Проберись незаметно к нему во
дворец, попроси провести тебя к камердинеру. Только не надо будить
монсиньора. Если он уже удалился в свою спальню, проведи ночь во дворце;
обычно он встает на рассвете, и ты в четыре часа утра попроси, чтоб
доложили о тебе; скажи, что ты пришел от меня, подойди под благословенье к
его преосвященству, отдай ему вот этот пакет, а от него возьми письма,
которые он, возможно, отправит с тобою в Болонью.
Герцогиня переслала монсиньору подлинник милостивой записки принца и,
поскольку записка касалась главного викария архиепископа, просила
сохранить этот документ в архивах епархии, выразив надежду, что господа
старшие викарии и каноники, коллеги ее племянника, пожелают ознакомиться с Анджелина-Корнелия-Изотта
Вальсерра дель Донго
герцогиня Сансеверина.
- Давно я не перечисляла всех своих имен, кажется, со дня свадьбы с
покойным герцогом и брачного нашего контракта, - усмехаясь, сказала про
себя герцогиня. - Но этим людям можно импонировать только такими
побрякушками, - в глазах буржуа смешное кажется прекрасным.
Чтобы достойно закончить этот вечер, герцогиня уступила соблазну
написать еще письмо бедняге графу и сообщила ему "_для сведения и
руководства в его отношениях с венценосцами_", как она выразилась, что
совершенно не чувствует себя способной развлекать опального министра.
"Принц внушает вам страх; когда же вы лишитесь счастья лицезреть его,
очевидно, мне придется внушать вам трепет".
Она приказала немедленно отнести письмо графу.
Со своей стороны принц уже в семь часов утра вызвал к себе графа
Дзурла, министра внутренних дел.
- Еще раз разошлите всем подеста (*79), - сказал он, - строжайшее
предписание изловить и арестовать дворянина Фабрицио дель Донго. Нам
сообщают, что он, возможно, дерзнет появиться в наших владениях. Беглец
этот находится в настоящее время в Болонье, где он будто издевается над
нашим судом; возьмите сбиров, которые его знают в лицо, и расставьте их:
во-первых, в деревнях вдоль всей дороги из Болоньи в Парму, во-вторых,
вокруг замка герцогини в Сакка и вокруг ее дома в Кастельнуова, а
в-третьих, вокруг усадьбы графа Моска. Я знаю вашу высокую мудрость и
надеюсь, что, несмотря на проницательность графа Моска, у вас хватит
уменья скрыть от него приказ вашего государя. Помните, Фабрицио дель Донго
должен быть арестован, - это моя воля.
Лишь только министр удалился, в кабинет через потайную дверь вошел
главный фискал Расси, при каждом шаге раболепно кланяясь чуть не до земли.
Физиономию этого подлеца следовало бы запечатлеть в красках, - она вполне
соответствовала его гнусной роли: беспокойный взгляд бегающих, юрких глаз
выдавал, что он не заблуждается относительно своей репутации, но губы его
кривились дерзкой, самоуверенной усмешкой, показывавшей, что он умеет
бороться с презрением.
Поскольку этот сановник вскоре окажет довольно большое влияние на
судьбу Фабрицио, надо посвятить ему несколько слов. Он был высокого роста,
глаза имел красивые и весьма умные, но лицо его портили рябины от оспы.
Что касается ума, то его было у Расси немало, и весьма тонкого; его
признавали знатоком юриспруденции, однако в ней он больше всего блистал
изворотливостью. В самом трудном судейском деле он с легкостью мгновенно
находил подкрепленный законами способ добиться как осуждения, так и
оправдания обвиняемого; особенно славился он как мастер прокурорских
уловок.
У этого человека, из-за которого принцу Пармскому могли бы позавидовать
крупные державы, была только одна страсть: вести интимную беседу с
вельможными особами и развлекать их клоунскими выходками. Для него
безразлично было, смеется ли вельможа над его словами или над ним самим,
или позволяет-себе наглые остроты по адресу его жены, лишь бы
высокопоставленная особа смеялась и удостаивала его фамильярного
обращения. Иной раз принц, не зная, как еще унизить достоинство своего
главного судьи, угощал его пинками; если пинки были чувствительны, Расси
принимался плакать. Но тяга к шутовству была в нем так сильна, что он
ежедневно посещал гостиную министра, издевавшегося над ним, предпочитая ее
своей собственной гостиной, где мог деспотически властвовать над черными
судейскими мантиями всей страны. Однако Расси создал себе совсем особое
положение: самому дерзкому аристократу невозможно было его унизить, ибо за
оскорбления, преследовавшие его целый день, он мстил тем, что рассказывал
о них принцу, пользуясь своей привилегией говорить ему все, что
вздумается; правда, наградой за эти россказни нередко была крепкая
оплеуха, но Расси на это нисколько не обижался. Общество главного судьи
развлекало принца даже в минуты самого дурного расположения духа, - он
тогда для забавы издевался над фискалом. Как видите, Расси был почти
безупречным царедворцем: ни чувства чести, ни обидчивости.
- Прежде всего блюсти тайну! - крикнул принц, не ответив на поклоны
Расси и обращаясь с ним до крайности бесцеремонно, хотя обычно бывал
весьма учтив со всеми. - Какой датой помечен приговор?
- Вчерашним числом, ваше высочество.
- Сколько судей подписалось?
- Все пятеро.
- А какое наказанье?
- Двадцать лет заключения в крепости, - как вы мне повелели, ваше
высочество.
- Смертная казнь вызвала бы у всех возмущение, - сказал принц, как
будто разговаривая сам с собой. - Жаль! Надо бы проучить эту гордячку. Но
ведь он - дель Донго, а это имя почитают в Парме из-за трех архиепископов
дель Донго, чуть ли не наследовавших один другому. Так вы говорите - на
двадцать лет в крепость?
- Да, ваше высочество, - ответил Расси, сгибаясь в три погибели. - А
предварительно - публичное изъявление раскаяния перед портретом вашего
высочества и, кроме того, каждую пятницу и в канун больших праздников
строгий пост: только хлеб и вода, ибо преступник известен своим нечестием.
Это внесено в приговор, чтобы помешать в будущем его карьере.
- Пишите, - сказал принц: - "Его высочество, милостиво снизойдя к
смиренному ходатайству маркизы дель Донго, матери преступника, и герцогини
Сансеверина, его тетки, каковые указывают, что в момент совершения
преступления их сын и племянник был еще очень молод годами, к тому же
ослеплен безумной страстью к жене несчастного Джилетти, соизволил,
невзирая на ужас, внушаемый ему таким злодеянием, уменьшить до двенадцати
лет срок заключения в крепости, к которому был приговорен Фабрицио дель
Донго". Дайте я подпишу.
Принц подписался, пометив указ вчерашним числом, и, отдавая его Расси,
сказал:
- Ниже моей подписи добавьте: "Так как герцогиня Сансеверина, узнав о
сем приговоре, вновь припала к стопам его высочества, принц соизволил
разрешить преступнику еженедельно, по четвергам, часовую прогулку на
площадке четырехугольной крепостной башни, в просторечии называемой башней
Фарнезе". Подпишите, - сказал принц, - да помните: держать язык за зубами,
какие бы толки вы ни услышали в городе? Скажите советнику дель Капитани,
который предлагал два года заключения в крепости и даже разглагольствовал
в защиту своего нелепого предложения, что я советую ему перечитать законы
и регламенты. Итак, извольте молчать. Прощайте.
Расси медленно отвесил три глубоких поклона, но принц даже не взглянул
на него.
Это произошло в семь часов утра. Через несколько часов по городу и во
всех кофейнях распространилась весть об изгнании маркизы Раверси. Все
наперебой говорили об этом великом событии. Опала маркизы прогнала на
некоторое время скуку - неумолимого врага маленьких городов и маленьких
дворов. Генерал Фабио Конти, уже почитавший себя министром, несколько дней
не выезжал из крепости, ссылаясь на подагру. Буржуа, а за ними и простой
народ, заключили, что принц, несомненно, решил сделать монсиньора дель
Донго архиепископом Пармским. В кофейнях хитроумные политики даже
утверждали, что нынешнему архиепископу, отцу Ландриани, ведено подать в
отставку под предлогом болезни, а в награду за это ему, очевидно, назначат
солидную пенсию из доходов от табачной монополии; такие слухи, дойдя до
архиепископа, очень его встревожили, и на несколько дней его ревностные
заботы о нашем герое значительно ослабели. Через два месяца эта важная
новость появилась в парижских газетах с маленьким изменением:
архиепископом собирались, оказывается, назначить "графа Моска, племянника
герцогини Сансеверина".
Маркиза Раверси пылала злобой в своем поместье Веллейя. Она не
принадлежала к числу бесхарактерных женщин, которые мстят врагам лишь
оскорбительными речами. Кавалер Рискара и трое других друзей сразу же
после опалы маркизы явились по ее приказу к принцу просить дозволения
навестить изгнанницу. Принц принял просителей весьма милостиво, а их
приезд в Веллейю был для маркизы великим утешением. К концу второй недели
в ее замке уже было тридцать гостей - все люди, чаявшие получить местечко
при либеральном министерстве. Ежевечерне маркиза держала по всем правилам
совет с наиболее осведомленными лицами из своих приверженцев. Однажды она
получила много писем из Пармы и Болоньи и вечером рано удалилась в
опочивальню; любимая камеристка сначала привела к ней туда ее признанного
любовника, графа Бальди, писаного красавца, но весьма незначительного
молодого человека, а несколько позднее - его предшественника, кавалера
Рискара, черномазого вьюна с черной душой; начав свою карьеру репетитором
по геометрии в дворянской коллегии Пармы, он теперь был уже
государственным советником и кавалером многих орденов.
- У меня хорошая привычка, - сказала маркиза двум своим посетителям, -
никогда не уничтожать никаких бумаг, и это оказалось весьма полезным. Вот
девять писем, которые Сансеверина написала мне по разным поводам.
Поезжайте в Геную, разыщите там среди каторжников бывшего нотариуса, -
фамилия его, кажется, Бурати, как у великого венецианского поэта, или
Дурати. Граф Бальди, садитесь за письменный стол и пишите под мою
диктовку:
"Мне пришла в голову хорошая мысль, спешу поделиться ею с тобой. Я еду
в свою хижину около Кастельнуово. Буду очень рада, если ты пожелаешь
приехать туда и провести денек со мною; думается, в этом уже нет большой
опасности: после всего, что произошло, тучи рассеиваются! Однако не
приезжай сразу в Кастельнуово - остановись на дороге; тебя будет ждать
один из моих слуг, все они горячо тебя любят. Для этого маленького
путешествия сохрани, разумеется, фамилию Босси. Говорят, ты отрастил себе
огромную бороду, как у старого капуцина, а в Парме тебя видели лишь в
пристойном облике главного викария". Понял, Рискара?
- Прекрасно понял. Но поездка в Геную, по-моему, лишняя роскошь. Я знаю
в Парме одного человека, который, правда, пока еще не на каторге, но,
вероятно, скоро туда попадет. Он превосходно подделает почерк Сансеверина.
При этих словах граф Бальди широко раскрыл свои прекрасные глаза:
только сейчас он все понял.
- Но если ты знаком с этим достойным жителем Пармы, подающим такие
блестящие надежды, то, очевидно, и он с тобой знаком. А Сансеверина может
подкупить его любовницу, его духовника, его друга. Нет, лучше отсрочить
мою невинную шутку на несколько дней, чем подвергать себя какой-нибудь
опасной случайности. Будьте паиньками, отправляйтесь через два часа,
никому не показывайтесь в Генуе и поскорее возвращайтесь.
Кавалер Рискара засмеялся и выбежал из комнаты, шутовски подпрыгивая и
гнусавя, как Полишинель (*80): "_Пойдем укладываться_". Он хотел оставить
Бальди наедине с его дамой.
Через пять дней Рискара доставил маркизе ее любимчика графа Бальди
всего исцарапанного: для сокращения пути на шесть лье его заставили
проехать через горы верхом на муле; он клялся, что ни за какие блага не
поедет больше в _далекое_ путешествие. Бальди передал маркизе три
экземпляра того письма, которое она продиктовала ему, и еще с полдюжины
писем, написанных тем же почерком и сочиненных Рискара, - впоследствии они
тоже могли пригодиться. В одном из этих писем очень забавно высмеивались
ночные страхи, терзавшие принца, и плачевная худоба его любовницы, маркизы
Бальди, которая своими костями в одну минуту могла продырявить подушку
любого кресла. Нельзя было усомниться, что все эти письма написаны рукой
герцогини Сансеверина.
- Теперь мн
...Закладка в соц.сетях
