Жанр: Драма
Пармская обитель
...офейнями сидят за столиками любопытные, едят мороженое и
критикуют прохожих. Граф был прохожим весьма примечательный и поэтому имел
удовольствие попасть в плен к знакомым. Трое-четверо докучливых особ из
числа тех, кого неудобно прогнать, воспользовались случаем получить
аудиенцию у всесильного министра. Двое из них всучили ему прошения, а
третий ограничился весьма пространными советами относительно его
политической деятельности.
"Ум человеку спать не дает, власть - прогуляться не позволяет", -
сказал себе граф и вернулся в театр. Ему пришла мысль взять ложу в третьем
ярусе: никто его там не заметит и можно будет без помехи смотреть на ту
ложу второго яруса, где он надеялся увидеть, наконец, графиню Пьетранера.
Ждать пришлось целых два часа, но они не показались влюбленному министру
слишком долгими; уверенный, что никто его не видит, он наслаждался своим
безрассудством. "Старость, - говорил он себе мысленно, - прежде всего
сказывается в том, что человек уже не способен на такие восхитительные
ребячества".
Наконец, появилась графиня. Вооружившись зрительной трубкой, он с
восторгом рассматривал ее. "Молода, блистательна, легка, как птица; ей не
дашь больше двадцати пяти лет, - думал он. - И красота - не главное ее
очарование: у кого еще встретишь такую душу?! Это сама искренность,
никогда она не думает о _благоразумии_, вся отдается впечатлению минуты,
всегда ее влечет новизна! Понимаю теперь все безумства графа Нани".
Граф находил прекрасные оправдания своему безрассудству, когда думал
лишь о том, как завоевать счастье, образ которого был у него перед
глазами. Но он гораздо менее был уверен в своей правоте, когда вспоминал о
своем возрасте и заботах, порою весьма тягостных, наполнявших его жизнь.
"Хитрый правитель, от страха потерявший голову, дает мне много денег и
возможность жить широко за то, что я состою при нем министром. Но если
завтра он прогонит меня, я буду только нищим стариком, то есть самим
жалким в мире существом. Нечего сказать, приятный спутник жизни для
графини!" Такие мысли были слишком мучительны; он снова стал смотреть на
графиню и, чтобы думать о ней без помехи, все не шел в ее ложу. "Как мне
говорили, она взяла в любовники Нани лишь для того, чтобы отомстить дураку
Лимеркати, не пожелавшему расправиться с убийцей ее мужа ударом шпаги или
хотя бы с помощью наемного кинжала. А я ради нее двадцать раз дрался бы на
дуэли!" - восторженно думал граф. То и дело он смотрел на театральные
часы, где светящиеся цифры, сменявшиеся на черном фоне каждые пять минут,
уже указывали зрителям то время, когда полагалось навестить в ложе друзей.
Граф говорил себе: "Мне можно пробыть у ней в ложе полчаса, не больше, - я
так еще мало знаком с нею. Если останусь дольше, я выдам себя; а при моем
возрасте и этих проклятых пудреных волосах у меня будет вид не лучше, чем
у Кассандра" (*51). Но вдруг одно соображение заставило его решиться: "А
что, если она сейчас уйдет в другую ложу, чтобы нанести кому-нибудь визит!
Хорошо же я буду вознагражден за то, что так скупо отмеряю себе величайшее
удовольствие!" Он спустился во второй ярус, и вдруг у него почти пропало
желание идти в ту ложу, где он видел графиню. "Вот чудеса! - подсмеиваясь
над собою, думал он, остановившись на лестнице. - Я робею, право робею! А
уже лет двадцать пять со мною этого не случалось".
Сделав над собою усилие, он все-таки вошел в ложу и, как умный человек,
сумел воспользоваться своим смущением: он вовсе не пытался держать себя
непринужденно и блеснуть остроумием в каком-нибудь забавном рассказе, -
напротив, он имел мужество быть робким и употребил свой тонкий ум на то,
чтобы его волнение стало заметным, но отнюдь не смешным. "Если ей это не
понравится, - думал граф, - для меня все потеряно. Какая нелепость! Робкий
вздыхатель с пудреными волосами, в которых без пудры видна была бы седина!
Но ведь волнение мое искренне и, следовательно, может показаться смешным
лишь в том случае, если я стану подчеркивать его или кичиться им".
Но графиня уже не обращала никакого внимания на прическу своего нового
поклонника, хотя ей так надоело видеть в Грианте за столом против себя
пудреные головы брата, племянника и каких-нибудь скучных благонамеренных
соседей. У нее был щит, ограждавший ее от желания рассмеяться при
появлении графа в ложе: она с нетерпением ждала новостей о Франции,
которые Моска всегда сообщал ей наедине, - разумеется, он выдумывал их.
Обсуждая с ним в тот вечер очередные новости, она заметила, что глаза у
него сияют добротой.
- Мне думается, - сказала она, - что в Парме, среди ваших рабов, у вас
не бывает такого приятного взгляда, - ведь он все испортит: у этих
несчастных появится надежда, что их не повесят.
Полное отсутствие чопорности в человеке, который слыл лучшим дипломатом
Италии, приятно удивляло графиню, она даже нашла в нем какое-то обаяние.
Наконец, говорил он хорошо и с жаром, поэтому ее совсем не оскорбило, что
на один вечер он вздумал выступить в роли влюбленного, - она полагала, что
это не будет иметь последствий.
Однако это был большой и очень опасный шаг; к счастью для министра, не
встречавшего в Парме отпора у дам, графиня только что приехала из Грианты,
где ум ее как будто закоченел от скуки деревенской жизни. Она там
позабыла, что такое шутка, а все атрибуты изысканной легкой жизни приняли
теперь в ее глазах оттенок священной новизны; она не склонна была смеяться
над чем бы то ни было, даже над застенчивым влюбленным сорока пяти лет.
Неделей позже дерзкие притязания графа могли бы встретить совсем иной
прием.
В театре Ла Скала визиты, которые наносят знакомым в их ложах, принято
не затягивать больше двадцати минут. Граф провел весь вечер в той ложе,
где имел счастье встретить г-жу Пьетранера. "Эта женщина, - думал он, -
вернула мне все безумства молодости!" Но он чувствовал, что это опасно.
"Может быть, ради моего положения всесильного паши, властвующего в сорока
лье отсюда, мне простится эта глупость. Ведь я так скучаю в Парме!" Однако
он каждые четверть часа давал себе слово немедленно уйти.
- Надо признаться, синьора, - говорил он, смеясь, графине, - что в
Парме я умираю от скуки и, право, мне простительно упиваться радостью,
когда она встретится на моем пути. Итак, разрешите мне на один лишь вечер,
который не будет иметь никаких последствий, выступить перед вами в роли
влюбленного. Увы! Через неделю я буду так далеко от этой ложи, где я
забываю все горести и даже, как вы справедливо можете сказать, все
приличия.
Через неделю после этого недопустимо долгого визита в ложе театра Ла
Скала и после многих мелких событий, рассказ о которых показался бы,
пожалуй, слишком пространным, граф Моска влюбился без памяти, а графиня
Пьетранера уже думала, что возраст не может составить препятствия, если во
всем другом человек тебе по душе. В таком расположении мыслей они и
расстались, когда Моска вызвали в Парму через курьера. Без министра
принца, видимо, одолевал страх. Графиня вернулась в Грианту; чудесный этот
уголок показался ей теперь пустыней, ибо воображение уже не украшало его.
"Неужели я привязалась к этому человеку?" - думала она.
Моска написал ей, совершенно непритворно уверяя, что разлука отняла у
него предмет всех его помыслов; письма его приносили развлечение и были
приняты неплохо. Чтобы не прогневить маркиза дель Донго, не любившего
платить за доставку в Грианту писем, граф применил маленькую хитрость: он
отправлял письма с курьером, который сдавал их на почту в Комо, Лекко,
Варезе или каком-нибудь другом красивом городке на берегах озера. Он
надеялся получать ответы с тем же курьером и добился своего.
Вскоре дни приезда курьера стали событием для графини; курьер привозил
цветы, фрукты, маленькие подарки, не имевшие ценности, но занимавшие и ее
и невестку. К воспоминаниям о графе примешивалась мысль о большой его
власти; графиня с любопытством прислушивалась ко всему, что говорили о
нем; даже либералы воздавали должное его талантам.
Основной причиной дурной репутации графа было то, что его считали
вожаком партии крайних роялистов при пармском дворе, тогда как партию
либералов возглавляла маркиза Раверси, богачка и интриганка, способная на
все, даже на успех. Принц всячески старался не лишать надежд партию,
отстраненную от власти: он знал, что всегда останется повелителем, даже
если составит министерство из завсегдатаев салона г-жи Раверси. В Грианте
рассказывали множество подробностей об этих интригах; отсутствие графа
Моска, которого все рисовали как человека даровитого и деятельного,
позволяло забыть о его пудреных волосах - символе всего косного и унылого;
это была мелочь, сущий пустяк, одна из придворных обязанностей, тогда как
сам Моска играл при дворе такую важную роль.
- Двор - это нечто нелепое, но забавное, - говорила графиня своей
невестке. - Это как увлекательная карточная игра, в которой надо, однако,
подчиняться установленным правилам. Разве кто-нибудь вздумает возмущаться
правилами игры в вист? А когда привыкнешь к ним, все-таки приятно объявить
противнику большой шлем.
Графиня часто думала об авторе многочисленных любезных посланий, и тот
день, когда приходило письмо, был для нее праздничным; она садилась в
лодку и отправлялась читать письмо в каком-нибудь прелестном уголке на
берегу озера: в Плиньяну, в Белано или в рощу Сфондрата. Эти письма как
будто немного утешали ее в разлуке с Фабрицио. Не подлежало сомнению, что
граф очень влюблен, и не прошло месяца, как она уже думала о нем с
чувством нежной дружбы. Со своей стороны граф Моска почти искренне уверял
в письмах, что готов подать в отставку, бросить министерский пост и
провести вместе с нею жизнь до конца дней в Милане или где-нибудь в другом
месте. "Состояние мое - четыреста тысяч франков, - добавлял он, - значит,
у нас все же будет пятнадцать тысяч ливров ренты".
"Опять ложа, собственный выезд и прочее!" - думала графиня. Это были
приятные мечты. Чудесные виды на озере Комо вновь начали пленять ее своей
красотой. На берегах его она мечтала теперь о возвращении к блестящей и
незаурядной жизни, которая, вопреки всем вероятиям, вновь становилась
возможной для нее. Она представляла себя на Корсо в Милане - счастливой и
веселой, как во времена вице-короля. "Вновь вернется ко мне молодость или
хотя бы деятельная жизнь!"
Иной раз пылкое воображение скрывало от ее глаз действительность, но
никогда не бывало у нее добровольного самообольщения, свойственного
трусливым душам. Она была женщиной прежде всего искренней перед собой.
"В моем возрасте уже немного поздно предаваться безумствам, а зависть,
слепая во многом, как и любовь, может отравить мне жизнь в Милане. После
смерти мужа моя благородная бедность и отказ от двух больших состояний
внушали уважение ко мне. У милого моего графа Моска нет и двадцатой доли
тех богатств, которые положили к моим ногам два дурака - Лимеркати и Нани.
Маленькая вдовья пенсия, полученная с таким трудом, никаких слуг (сколько
об этом говорили!), две комнатки в пятом этаже, а перед подъездом двадцать
карет - все это когда-то представляло зрелище необычайное. Но если я
вернусь в Милан, по-прежнему располагая всего лишь вдовьей пенсией, а жить
буду с буржуазным достатком на пятнадцать тысяч дохода, который сохранится
у графа Моска после отставки, то, как бы умело я ни вела себя, мне
придется претерпеть много неприятных минут. У моих завистников будет в
руках грозное оружие: граф женат, хотя и давно уже разошелся с женой. В
Парме об этом все знают, но в Милане этот разрыв окажется новостью, и его
припишут мне. Итак, прощай прекрасный театр Ла Скала, прощай дивное озеро
Комо!.."
Будь у графини хотя бы самое маленькое состояние, она, невзирая на все
ожидавшие ее неприятности, приняла бы предложение Моска подать в отставку.
Она считала себя пожилой женщиной, и двор внушал ей страх. Но вот что
покажется невероятным по эту сторону Альп: граф действительно с радостью
ушел бы ради нее в отставку, - по крайней мере ему удалось убедить в этом
любимую женщину. Во всех своих письмах он с безумным, все возраставшим
жаром умолял ее о вторичной встрече в Милане и получил согласие. "Я не
хочу лгать и не буду клясться, что питаю к вам безумную страсть, - однажды
сказала ему графиня в Милане. - Я была бы счастлива полюбить так, как
любила в двадцать два года, но мне уже за тридцать. Я видела, как рушилось
многое, что я считала вечным! Но я чувствую к вам нежную дружбу,
беспредельное доверие и предпочитаю вас всем мужчинам". Графиня полагала,
что говорит совершенно искренне, и все же в конце своих заверений она
немного покривила душой. Фабрицио, если б он того пожелал, может быть,
взял бы верх надо всеми в ее сердце. Но в глазах Моска Фабрицио был всего
лишь ребенок, и, прибыв в Милан, через три дня после отъезда юного
сумасброда в Новару, он поспешил нанести визит барону Биндеру, чтобы
похлопотать за него. Граф считал изгнание непоправимым несчастьем.
В Милан Моска приехал не один: он привез в своей карете герцога
Сансеверина-Таксис, благообразного старичка шестидесяти восьми лет,
седенького, весьма учтивого, весьма опрятного, очень богатого, но не очень
родовитого. Его дед был главным откупщиком налогов Пармского государства и
нажил миллионы. Отец достиг назначения посланником принца Пармского при
*** дворе, приведя для этого следующие доводы: "Ваше высочество, вы
отпускаете своему послу при *** дворе тридцать тысяч франков в год, и он
там кажется довольно жалкой фигурой. Если бы вы удостоили назначить меня
на этот пост, я попросил бы всего шесть тысяч франков жалованья, расходы
же мои при *** дворе никогда не будут ниже ста тысяч франков в год; а
кроме того, мой управитель ежегодно будет вносить в кассу министерства
иностранных дел в Парме двадцать тысяч франков. На такие деньги можно
содержать при мне любого секретаря посольства, и я нисколько не стану
интересоваться дипломатическими тайнами, если таковые у него окажутся. Я
желаю только придать блеск своему дворянству, еще недавнему, и возвысить
его, получив один из важнейших постов в нашей стране".
Герцог Сансеверина, сын этого посланника, имел неосторожность показать
себя полулибералом, и вот уже два года пребывал в отчаянии. При Наполеоне
он потерял два-три миллиона, упорно не желая возвращаться из-за границы, и
все же после восстановления порядка в Европе никак не мог добиться
орденской ленты, украшавшей грудь его отца, - он исчах от тоски по этому
отличию.
В Италии вслед за любовью приходит душевная близость, и между двумя
нашими любовниками уже не было преград тщеславия. Поэтому граф Моска с
полнейшей простотой сказал обожаемой женщине:
- Я хочу предложить вам два-три плана устройства нашей с вами жизни;
все они прекрасно разработаны, - три месяца я только и думаю об этом.
Первый план: я подам в отставку, и мы с вами станем жить, как почтенные
буржуа, в Милане или во Флоренции, в Неаполе, - словом, где вы пожелаете.
У нас будет пятнадцать тысяч ливров дохода, не считая благодеяний принца,
которые прекратятся не сразу.
Второй план: вы соблаговолите приехать в ту страну, где я пользуюсь
некоторой властью, вы приобретете какое-нибудь поместье - например Сакка:
там очаровательный дом на лесистой возвышенности у берега По; купчую на
это поместье вы можете получить через неделю. Принц приблизит вас ко
двору. Но тут возникает серьезное препятствие. При дворе вас примут
прекрасно, никто и бровью не поведет, опасаясь меня; к тому же принцесса
почитает себя несчастной, а я, имея в виду вас, оказал ей недавно
кое-какие услуги. Но я должен сообщить вам об одном очень важном
препятствии: принц - настоящий ханжа, а, как вам известно, я по воле рока
все еще состою в законном браке. Отсюда - миллион мелких неприятностей для
вас. Однако вы вдова, и это достойное звание следует заменить другим, что
и будет предметом моего третьего предложения. Можно подыскать для вас
нового мужа, - конечно, совершенно безобидного. Но, во-первых, надо, чтобы
он был человеком весьма преклонных лет, - ведь вы не пожелаете лишить меня
надежды когда-нибудь занять его место. Так вот, я заключил эту
своеобразную сделку с герцогом Сансеверина-Таксис, хотя он, разумеется, не
знает имени будущей своей супруги. Он знает только, что его назначат
посланником и дадут ему ленту через плечо, как его отцу, и он уже не будет
тогда несчастнейшим из смертных. Если не считать этой мании, герцог не так
уж глуп, - костюмы и парики он выписывает себе из Парижа. От него ни в
коем случае нельзя ожидать зловредных замыслов; он искренне считает, что
получить ленту - величайшая честь, и стыдится своего богатства. В прошлом
году он предложил мне основать на его средства больницу, чтобы удостоиться
ленты; я посмеялся над ним. Но он не стал смеяться надо мною, когда я
предложил ему этот брак; конечно, первым условием я поставил, чтобы
никогда ноги его не бывало в Парме.
- А вы понимаете, что предложили мне совершить безнравственный
поступок? - сказала графиня.
- Не более безнравственный, чем все то, что творится при нашем дворе и
двадцати других августейших дворах. Самодержавная власть удобна тем, что
она все освящает в глазах народов, а раз смешного не замечают, значит его
и нет. Так же как теперь, нашей политикой на целых двадцать лет вперед
будет страх перед якобинцами. Да еще какой страх! Каждый год мы будем
считать себя накануне повторения девяносто третьего года (*52). Надеюсь,
вы услышите, какие речи я произношу по этому поводу на приемах.
Великолепные речи! Все, что хоть сколько-нибудь может уменьшить этот
страх, будет _высокоморальным_ в глазах аристократов и ханжей. А в Парме
всякий, кто не является аристократом и ханжой, сидит в тюрьме или готовит
себе узелок с пожитками, ожидая, что скоро отправится туда. Будьте
уверены, что ваш брак покажется странным только в тот день, когда я попаду
в опалу. В этой сделке никто никого не надувает, а это, думается мне,
самое важное. Принц, милостями которого мы торгуем и живем, дает свое
согласие лишь при одном условии: будущая герцогиня Сансеверина должна быть
благородного происхождения. В прошлом году я на министерском посту, по
моим подсчетам, израсходовал сто семь тысяч (франков, общий же доход мой -
сто двадцать две тысячи; двадцать тысяч я поместил в лионский банк. Так
вот, выбирайте: широкий образ жизни, возможность расходовать ежегодно сто
двадцать две тысячи, - а в Парме на такие средства можно жить не хуже, чем
в Милане на четыреста тысяч, - но при этом брак с довольно приличным
человеком, которого вы увидите только один раз - под венцом, или скромная,
мещанская жизнь на пятнадцать тысяч ренты во Флоренции или в Неаполе. Я
согласен с вами: в Милане слишком вами восхищались, здесь будут нас
травить завистники, и, может быть, им удастся испортить нам расположение
духа. Пышная жизнь в Парме, надеюсь, будет иметь некоторый оттенок новизны
даже в ваших глазах, хотя вы видели двор принца Евгения; было бы разумно
познакомиться с этой жизнью, прежде чем закрыть себе доступ к ней. Не
думайте, что я хочу повлиять на ваше решение. Мой выбор уже сделан. Во сто
раз лучше жить с вами на пятом этаже, чем по прежнему томиться
одиночеством в роскоши.
Каждый день любовники обсуждали возможность этого странного брака.
Графиня увидела на балу в Ла Скала герцога Сансеверина, и он показался ей
довольно представительным. В одной из последних бесед с нею граф подвел
итог своим предложениям:
- Надо, наконец, принять определенное решение, если мы хотим радостно
прожить остаток дней и не состариться безвременно. Принц дал свое
согласие. Сансеверина скорее хорошая, чем плохая партия; у него прекрасный
дворец в Парме и огромное состояние; ему шестьдесят восемь лет, и его
мучит безумная жажда получить ленту через плечо. Но важный проступок
мешает этому и отравляет его жизнь: когда-то он купил за десять тысяч бюст
Наполеона, изваянный Кановой (*53). Есть еще второй грех, который сведет
его в могилу, если вы не придете бедняге на помощь: однажды он дал взаймы
двадцать пять наполеондоров Ферранте Палла - поэту нашей страны, безумцу,
в котором есть, однако, искра гениальности; а вскоре после этой ссуды
Ферранте приговорили у нас к смертной казни, к счастью, заочно. Ферранте
за свою жизнь написал двести стихов, бесподобных стихов, - я когда-нибудь
прочту их вам, - это так же прекрасно, как Данте. Итак, принц назначит
Сансеверина послом при *** дворе; в день своего отъезда герцог повенчается
с вами; на второй год его изгнания, именуемого посольством, ему дадут
орденскую ленту, без которой он не может жить. Для вас он будет братом и
не доставит вам никаких неприятностей; он готов заранее подписать какие
угодно бумаги; к тому же вы будете видеть его очень редко, а если
пожелаете, не увидите никогда. Ему и самому не хочется показываться в
Парме, где все помнят о его деде-откупщике и его собственном мнимом
либерализме. Расси, наш палач, уверяет, что герцог втайне, через поэта
Ферранте Палла, состоял подписчиком "Конститюсьонеля", и такая клевета
довольно долго служила серьезной помехой к согласию принца на этот брак.
Можно ли считать преступлением, если историк нравов в точности передает
подробности сообщенного ему повествования? Разве его вина, что действующие
лица этого повествования, поддавшись страстям, которых он, к несчастью
своему, совсем не разделяет, совершают поступки глубоко безнравственные?
Правда, подобных поступков больше не увидишь в тех странах, где
единственной страстью, пережившей все другие, является жажда денег - этого
средства удовлетворять тщеславие.
Через три месяца после событий, о которых мы рассказали, герцогиня
Сансеверина-Таксис изумляла пармский двор приветливостью нрава и
благородной ясностью ума; дом ее, бесспорно, был самым приятным в городе.
Граф Моска как раз это и обещал своему повелителю. Царствующий принц,
Ранунцио-Эрнесто IV, и принцесса, его супруга, которым герцогиню
представили две самые знатные в стране дамы, оказали ей благосклонный
прием. Герцогине любопытно было посмотреть на принца, являвшегося
господином судьбы любимого ею человека; она решила понравиться ему и
преуспела в этом даже больше, чем хотела.
Она увидела человека высокого роста, но несколько тучного; белокурые
его волосы, усы и огромные бакенбарды, по заверениям придворных,
отличались удивительно красивым оттенком, - во всяком ином кругу эту
растительность блеклого цвета окрестили бы противным словом: "пакля". На
середине его широкого толстого лица робко возвышался маленький, почти
женский носик. Но герцогиня сделала наблюдение, что уродливые черты во
внешности принца заметны лишь, если к ним присматриваешься. В общем он
имел вид человека умного и с твердым характером. Осанка его и манеры не
лишены были величественности, но зачастую, когда ему хотелось произвести
особо внушительное впечатление на собеседника, он вдруг приходил в
замешательство и от смущения беспрестанно переминался с ноги на ногу.
Впрочем, у Эрнесто IV был пронизывающий властный взгляд, благородные
жесты, а речь его отличалась сдержанностью и точностью.
Моска предупредил герцогиню, что принц всегда дает аудиенции в большом
кабинете, где висел портрет Людовика XIV во весь рост и стоял очень
красивый мозаичный столик работы флорентийских мастеров. Она нашла, что
подражание слишком резко бросается в глаза: величавой речью и взглядом
принц явно пытался походить на Людовика XIV, а на столик он опирался
совершенно так же, как Иосиф II на портретах. После первых же слов
приветствия, обращенных к герцогине, принц тотчас сел, чтобы дать ей
возможность воспользоваться _правом табурета_ - привилегией
высокопоставленных дам. При пармском дворе на приемах имели право сидеть
только герцогини, княгини и супруги испанских грандов; прочие дамы могли
сесть только по особому приглашению принца или принцессы, и, чтобы
подчеркнуть различие в рангах, августейшие особы заставляли дам, не
имевших герцогского титула, немного подождать этого приглашения. Герцогиня
нашла, что в иные минуты принц чересчур старательно подражал Людовику XIV
- например, когда он благосклонно улыбался, гордо откидывая голову.
Эрнесто IV обычно носил фраки самого модного парижского покроя, -
каждый месяц из Парижа, который он так ненавидел, ему присылали фрак,
редингот и шляпу. Но в день аудиенции герцогини в его костюме весьма
причудливо сочетались моды различных эпох: парижский фрак, короткие
красные панталоны, шелковые чулки и закрытые туфли с пряжками, образец
которых можно видеть на портретах Иосифа II.
Он принял г-жу Сансеверина милостиво, беседовал с ней любезно и
остроумно, но она прекрасно почувствовала, что особого благоволения в этом
приеме не было.
- А знаете почему? - спросил ее граф Моска, когда они вернулись с
аудиенции. - Милан гораздо больше и красивее Пармы, и принц боялся, что,
оказав вам иной п
...Закладка в соц.сетях
