Жанр: Драма
Военные рассказы
...шняка и перемолотой
листвы. Казалось, что деревья ожесточенно передрались между собой. Искалеченная
листва была особенно заметна на тропинках и дорогах, не заросших травой и бурьяном.
Оббитая ветром, она уже начала увядать, и от этого в лесу стоял густой дурманящий
аромат, напоминавший банную парную с березовыми вениками.
Они прошли по тощему скрипучему мостку, вросшему в берега узкого рыжего ручейкажабокрячки,
поднялись в сосняк и, глядя себе под ноги, зашагали по усыпанной хвоей
тропе. Павел спросил у нее:
- Если возьмут меня в училище, будешь ждать?
- Кого ждать? - Она притворилась, что не поняла.
- Меня.
- А зачем тебя ждать? Захочешь - приедешь.
- Замуж не выскочишь?
- Придет время - будет видно. А тебе сколько учиться?
- Три года.
- Ого!..
- Если любишь - дождешься.
- Не стыдно тебе женихаться так рано?
- Мне уже скоро восемнадцать будет.
- А мне только семнадцать.
- Настя... - Павел остановился, взял ее за руку. Она не отняла руки, а только пугливо
оглянулась по сторонам: по лесу бродили женщины, собирая сушняк.
- Что, Павел? - глянула ему в глаза открыто, со смешинкой, хотя смеяться не хотелось.
Сердце насторожилось оттого, что Павлик мог сказать какие-то страшные слова... Но он
сказал не страшные:
- Если ты выйдешь замуж за Серегу, я приеду и убью тебя.
- Тю-у... - Ей стало смешно. - Лучше не уезжай никуда.
- Надо. Потом я вернусь и заберу тебя с собой. [371]
- Так меня мама и отпустит.
- Отпустит. Ты только жди меня.
- Тебя дождешься. Уедешь, и поминай как звали.
- Ты не веришь?..
Насте даже стыдно вспоминать, что было потом. Павел неожиданно обнял ее и поцеловал.
Первый раз в жизни поцеловал. И так неожиданно! Она даже не успела отпихнуть его,
отвернуться. А рядом послышался треск сухой ветки: на тропинку вышла с вязанкой дров
Харитина, мать Сереги. Может, Харитина и не видела ничего, но Настя от стыда и страха
вскрикнула и кинулась в густой подлесок, побежала сквозь кусты прямо к полю.
Побежала так быстро, что Павел догнал ее только у села...
А вчера Настя получила от Павла первое письмо. Принес его не почтальон, а Иван
Никитич - ее первый учитель. Уж лучше бы почтальон. Она не знала, куда деть глаза,
когда Иван Никитич положил на стол конверт. А мама, как маленькая, сразу и пристала:
- Читай, что там пишет наш Павлик. Хорошо, что Иван Никитич вмешался:
- Письмо адресовано Насте, пусть прочтет его сама.
Потом стал корить Настю, что бросила школу, стал выспрашивать причины. Настя не
смела сказать ему правду. Да и как сказать о себе плохое? Не любит она долго ломать
голову над книгами, над задачами. А быть в классе отстающей - значит быть хуже всех
девчат, хотя она красивее многих. Но разве понимают это в школе? Вон Поля Заволока
такая страшнющая, что на нее даже собаки не гавкают - боятся. Но учится на "отлично",
и хлопцы табуном за Полею бегают. Настя же только Павла и Серегу присушила... Павел
теперь далеко, а Серега - срамота одна: веснушчатый, как сорочье яйцо, да и он после
семилетки дома остался. Но Ивану Никитичу этого не объяснишь.
В разговор вмешалась мама. Она показала учителю на старый ткацкий станок, оставшийся
в хате после смерти Григоренчихи, и ответила за Настю:
- Вот ее школа. Научится - будет иметь хлеб на всю жизнь.
Иван Никитич засмеялся и, словно на уроке, начал говорить, что ручной ткацкий станок
скоро понадобится только для музея. Пройдет, мол, время, появится в лавках [372] много
мануфактуры, люди заживут лучше, и никто не станет носить одежду из домотканого
полотна.
Так Настя ему и поверила! Полотно всегда будет нужно - на скатерти, на рядна, на
рушники. А разве кто-нибудь из мужиков выйдет в поле в. штанах фабричной выработки?
Да никогда в жизни! Полотно прочнее и дешевле: для того и сеют на каждом огороде
коноплю.
Когда учитель ушел, Настя выбежала на подворье и, спрятавшись под поветью, прочитала
письмо. Потом долго боялась вернуться в хату - расспросов мамы боялась. А мама все
равно расспрашивала. Но разве скажешь маме о том, что пишет Павлик?.. Отмолчалась. А
мама будто сама прочла письмо, хотя Настя спрятала его под блузку. Вначале похвалила
Павла:
- Доброе у него сердце, мягкое. С таким век проживешь и горя не узнаешь... А потом:
- Ой, как жалко, что Павло - отрезанный ломоть. Пока не отвыкнет от села - будет
писать. Сердцем-то он еще тут. А притрется к городу - забудет про все. Выучится на
летчика, и сельская дивчина ему уже не пара... Как же иначе? Разве мало в городе славных
девчат?
Нет, не верит Настя маме. Павел не такой. Никогда он не обманет Настю, не отступится
от своих слов. Все мамы такие: боятся того, чего не надо бояться.
А она, Настя, тоже хороша. Чего дичилась? Зачем притворялась перед Павликом, что он
ей безразличен?.. Легко было притворяться, когда он всегда находился рядом. А сейчас
она ждет не дождется, чтоб сгинул снег, чтоб пойти в лес да хоть постоять на том милом
мосточке через ручеек-жабокрячку, по которому они проходили с Павлом, посмотреть на
то место, где он поцеловал ее... Как хорошо, что у людей есть память. Настя все помнит: и
как Павлик побил ее однажды, и как пасли они коров, и как в школу ходили. А Серегу кто
за чуб таскал?.. Она!.. За Павлика своего заступилась...
Теперь Настя не будет хитрить. Вот возьмет сейчас и напишет ему всю-всю правду.
Напишет, что думает о нем каждую минуточку и будет ждать его, "как соловей лета"...
Пусть он только учится и не тревожится ни о чем. Она умеет ждать... [373]
Бывают же такие дни! На утреннем осмотре, когда учебная эскадрилья замерла в
двухшереножном строю среди казармы, сам старшина - вышколенный служака -
поставил всем в пример курсанта Ярчука за образцовый внешний вид. А днем Павел
получил письмо от Насти. Такое письмо!.. Никогда же Настя его не целовала, а в письме,
в самом низу клетчатой страницы, написала: "Целую тебя, мой любый Павлушко, и жду
ответа, как соловей лета". И двух голубков в васильковом веночке нарисовала. Голубки
смешные, похожие на ворон, но Павел был счастлив. Настолько счастлив, что не мог ни о
чем думать, кроме как о Насте и о ее письме. Лежало письмо в нагрудном кармане, и он
каждую минуту бережно притрагивался к нему рукой.
Знал бы старшина эскадрильи, чем занимался в часы самоподготовки примерный курсант
Ярчук!
Огромный и светлый учебный класс, уставленный маленькими столами. Над каждым
столом склонилась стриженая голова. Курсанты самостоятельно изучали
"Дисциплинарный устав Красной Армии", вели записи. Старательно что-то писал на
тетрадном листе Павел. Письмо Насте писал. Иногда поднимал голову, смотрел со
счастливой мечтательностью в окно, из которого виднелись в синей дымке громады
далеких Кавказских гор. Насте и не снились такие горы. И он рассказывал в письме о них.
Писал, что шел вчера в строю на стрельбище и глядел на горы. И казалось ему, что горы
тоже двигались в ногу со строем... Смотрел Павел на белые портьеры из тяжелого шелка,
спадавшие по бокам окна к самому полу. Настя никогда не видела таких портьер, да и
слова такого не слышала. И о портьерах писал... Жаль, что нельзя ничего сообщить о
полетах, о прыжках с парашютом. Не летал, не прыгал еще Павел, а самолеты видел
только издали. Но придет время - все будет: и полеты и прыжки. Зато форму он носит
настоящую летную. На суконной гимнастерке голубые, как утреннее небо, петлицы, а в
петлицах - серебряные пропеллеры. А сапоги такие, что на десяток лет хватило б в
школу ходить. Да что говорить! Пришлет Павел Насте фотокарточку. Получает же он в
месяц сорок рублей "денежного содержания". Уже пролетело больше двух [374] месяцев,
как Павел в летном училище. Вот и лежат в его кармане восемьдесят рублей нетронутыми.
А зачем курсанту тратить деньги, если он на всем готовом? Мало ли что можно купить в
военторговском ларьке! Но через месяц разрешат увольнение в город по выходным дням,
тогда Павел раскошелится. Сфотографируется в полный рост! Настя тоже должна
сфотографироваться и прислать ему карточку. Почти все курсанты носят при себе
карточки девчат, а он нет. Настя же не дарила ему карточки...
Длинное письмо у Павла получилось. За два часа "самоподготовки" многое можно
написать - про горы, про портьеры, о полученной благодарности, о том, что к завтраку и
ужину курсантам дают белый хлеб с маслом. Но это - между прочим. Главное: Павел
рассказывает Насте в письме, как они заживут, когда окончит он училище. Его, конечно,
пошлют на Дальний Восток. Всех лучших летчиков туда посылают. Поедет с ним и Настя,
увидит новые земли, новых людей. И всегда она будет с ним, с Павлом, который не
мыслит себе иной жизни, кроме трудной и опасной жизни военного летчика.
Кажется, написал обо всем. Прежде чем запечатать конверт, снова перечитал письмо,
выискивая грамматические ошибки. Трудная наука - грамматика. Однако теперь все
трудности Павлу нипочем...
Бег его светлых, праздничных мыслей прервало требовательное дребезжание
электрического звонка, донесшееся из коридора. В классе заскрипели стулья, зашуршали
бумаги. Павел торопливо заклеил и надписал конверт. Раздалась зычная команда
дежурного:
- Закончить занятия! - И потом: - Встать! Выходи строиться на обед!
Учебные группы строились в колонны на заасфальтированном плацу перед фасадом
учебного корпуса - внушительного трехэтажного здания из серого кирпича. Перед тем как
стать в строй, Павел успел опустить в почтовый ящик письмо. А по пути в столовую, когда
группа горланила "Тачанку", подсчитывал, сколько дней письмо будет идти до Кохановки
и когда можно ожидать на него ответ.
Павел вообще любит подсчитывать. Недавно он вычислил, что из кирпича, который
уложен во все здания их учебного городка, можно построить две Кохановки. [375] Две
Кохановки из камня, под жестью или черепицей! И в каждой хате деревянный пол,
электричество, радио... А ведь когда-нибудь будет такое.
Обед позади. Возле столовой - опять построение. Некоторые курсанты ворчат: команда
"Становись!" в печенках, мол, у них сидит. А Павлу нравится. Новая жизнь у него, и все
по-новому. Даже в казарму, которая от столовой в ста метрах, идут строем.
...После обеда полагается "мертвый час". Не привык Павел спать днем, но порядок есть
порядок. Сейчас зазвучит команда, и надо раздеваться. И тут же услышал:
- Курсант Ярчук! Курсант Черных! К выходу!
Это заорал на всю казарму дневальный.
Недоумевая, Павел побежал на голос. Увидел рядом с дневальным рослого красноармейца
в замусоленной гимнастерке и с противогазом через плечо.
- Посыльный дежурного по училищу! - представился красноармеец, лихо и с вывертом
подбросив руку к козырьку фуражки с голубым околышем. - Вам приказано явиться к
начальнику училища.
Никогда не мог предположить Павел, что один день способен одарить человека горой
счастья, а затем утопить это счастье вместе с человеком в море непоправимой беды. О
беде он пока не догадывался, хотя в груди повеяло холодком от предчувствия недоброго.
"Зачем?" - мучительно размышлял он, когда бежал по заасфальтированному двору,
когда поднимался на третий этаж знакомого серого здания, где располагались учебная
часть и кабинет начальника училища. А сзади, густо сопя, громыхал сапожищами Саша
Черных - высокий, длинноногий, худой и, словно в оправдание своей фамилии,
черноволосый, сумрачно-черноглазый, темноликий.
Павел познакомился с ним еще во время экзаменов и, узнав, что Черных родился в
Березне - соседнем с Кохановкой селе, из которого отец Павла привез когда-то мачеху
Ганну и Настьку, подружился. Саша был старше Павла на четыре года. На гражданке он
работал шофером, не раз проезжал через Кохановку. А в училище прибыл из воинской
части, где отслужил действительную.
В обширной и дремотно-пустынной комнате - приемной начальника училища - по
очереди доложили дежурному [376] командиру, что явились по вызову. Тот, подавив
зевотный вздох, тут же нырнул за тяжелую, обитую темным дерматином дверь, на
которой блеснула золотыми буквами табличка: "Начальник училища", и вскоре
возвратился.
- Ярчук, заходите! - сказал дежурный, кивнув головой на приоткрытую дверь.
Павел почувствовал, что сердце его оборвалось и растаяло. Еще минуту назад он твердил
про себя, как нужно отрапортовать начальнику о своем прибытии, а тут перешагнул порог
и замер, придавленный какой-то тяжестью и будто ослепленный обилием света,
лоснящейся мебелью, красной ковровой дорожкой.
Услышал из глубины кабинета негромкий и спокойный голос:
- Проходите сюда, товарищ Ярчук.
Только теперь Павел рассмотрел за столом полковника - седовласого человека с добрым
округлым лицом и грустными, по-отцовски внимательными глазами.
Глаза полковника подбодрили его. Окрепшим шагом подошел к столу, глубоко вздохнул,
чтобы доложить по форме, но полковник тихо сказал:
- Садитесь, пожалуйста.
Павел присел на краешек мягкого кресла и, чувствуя, как воротник гимнастерки давит
шею, как мелкие росинки пота вспухают на его лице, уставил испуганно-ожидающие
глаза на этого седого и совсем не страшного человека. А полковник, будто позабыв о
Павле, читал какую-то бумагу с синим расплывчатым штампом в уголке.
Наконец он поднял свои мягкие, внимательные глаза с тусклыми огоньками грусти и
заговорил. Голос полковника был задумчиво-мягким, напоминающим голос первого
учителя Павла - Ивана Никитича.
- Ярчук, вы, надеюсь, не из слабонервных?.. У нас будет серьезный мужской разговор.
Он... неприятен и для вас и для меня... Вы отдаете себе отчет, что вы еще юноша и что у
вас вся жизнь впереди?
- Да... отдаю, - ответил Павел, не слыша своего голоса.
- Я это говорю к тому, - раздумчиво продолжал полковник, - что для вас не должно
быть трагедией, если вам придется выбирать себе новую профессию. [377]
- Почему?! - Павел уже смотрел на полковника с жарким ужасом.
- Потому что есть много других интересных профессий, - уклончиво ответил
полковник. - Учитель, врач, инженер, агроном, электрик... Да мало ли каких! А вам
захотелось обязательно стать летчиком... Неразумно это, учитывая, что с родственниками
вашими неблагополучно.
- Я же писал!.. - Павел вскочил с кресла.
- Садитесь... Знаю: вы писали в Москву об отце, просили дать вам возможность
поступить в летное училище. Эту просьбу уважили. А сейчас выяснилось, что не все вы
написали об отце... Впрочем, самое главное то, что некоторые другие ваши родственники
репрессированы, а некоторые раскулачены.
- Брехня это! - запальчиво воскликнул Павел, чувствуя, как похолодели под его руками
подлокотники кресла.
- К сожалению, правда, - будто с сочувствием сказал полковник. - Вот ответ
председателя сельсовета на наш запрос. Может, вам еще не известно... Ярчук Андрон,
служивший у Деникина, вам кем приходится?
- Никем! У нас полсела Ярчуков.
- А здесь написано, что он ваш крестный отец.
- Неправда!
В глазах полковника залегло сомнение.
- А кулачка Басок Оляна? Она сестра вашей матери?
- Да... - после мучительной паузы проговорил Павел. - Двоюродная сестра... - Он
раньше никогда не задумывался над тем, что покойная Оляна - их родичка.
- А кузнец Дмитро Шевчук?
- Двоюродный брат отца... - Павлу казалось, что его окружила черная удушливая
пустота, и голос полковника доносился откуда-то из-за ее пределов.
- А Ярчук Данило?
Не знал Павел, кем приходится ему Ярчук Данило. Мало ли у него в Кохановке
двоюродных и троюродных?.. Когда живешь рядом с ними, никогда об этом не думаешь. В
селе не чтят дальнего родства. Ведь семьи у всех большие. Поди упомни, как сложилась?
родословная каждого семейства...
Полковник еще о чем-то говорил, упоминал чьи-то [378] имена. Мелькнула и угасла в
памяти фамилия Степана... Павел уже ничего не воспринимал. Где-то в нем, в самой
глубине, закипали слезы, и он до скрежета стискивал зубы, чтобы не разрыдаться, не
выпустить из души на волю сжавшийся в пружину вопль.
Пересилил себя и снова стал слушать, будто для того, чтобы до конца испить горечь этих
тяжких минут.
- Зло написано, - говорил полковник, уставив болезненно-сумрачный взгляд в
бумагу. - Если здесь и половина правды, все равно другого выхода нет... Надо отчислять
вас из училища.
"Зло написано", - с болью подумалось Павлу. И кто же пишет? Степан пишет - его
двоюродный брат... Что сделал плохого ему Павел? Зачем же замесил он правду на
злобной лжи?..
А бумага, которая лежала перед полковником, была написана вовсе не Степаном. Степан
Григоренко упоминался в ней как репрессированный родственник Павла Ярчука... Ответ
же на запрос из училища составлял дружок и соперник Павла - Серега, сын Кузьмы
Лунатика, который с приходом нового председателя стал секретарем сельсовета.
Павлу все казалось кошмарным сном. О если б можно было проснуться! Иначе нет у него
завтрашнего дня, нет смысла жить дальше... Как же он вернется в Коха-иовку?.. Что
скажет Насте?..
Вспомнил об отправленном ей письме и задохнулся от мучительного стыда. Нет, ни за что
не покажется он на глаза Насте!
Полковник понимал состояние сидевшего против него юноши. Знал он и о том, что Павлу
не к кому возвращаться домой. А тут еще доложили, что хранившаяся на складе одежонка,
в которой Павел Ярчук приехал на экзамены, хлипкая для зимы. Отправить же его домой в
военном обмундировании нельзя - не пробыл он в училище положенных для такого
случая трех месяцев.
- Товарищ Ярчук, - тихо заговорил полковник, - я вам не советовал бы ехать домой.
- Я и не собираюсь...
- Куда же вы?
- Не знаю...
- Вам восемнадцать лет?
- Скоро будет. [379]
- Через год-полтора вам все равно надо идти на действительную службу.
- Да.
- Так оставайтесь сейчас. Добровольцем. Зачислим вас красноармейцем в строевую
роту.
Другого выбора у Павла не было.
Уходил он из кабинета полковника нищим, нравственно уничтоженным. Отняли у Павла
единственное его богатство - его мечту...
Долго стоял он потом в пустынном коридоре и сквозь слезную муть смотрел с третьего
этажа на училищный плац. Там маршировали, занимаясь строевой подготовкой, курсанты.
А Павел уже не курсант... Вон печатает шаг бывшая его эскадрилья. Шагает, будто ничего
не случилось. Его, Павла, место в строю занято курсантом, который раньше стоял ему в
затылок... Не бывает в строю пустых мест.
Вдруг яростно хлопнула дверь приемной начальника училища. В коридор вылетел Саша
Черных. По его перекосившемуся черному лицу катились крупные слезы. Саша стыдливо
вытирал их рукавом гимнастерки, бурно всхлипывал и басовито, с подвываниями, ревел.
Павлу неожиданно стало смешно: длинный Черных, бывалый шофер, плакал навзрыд, как
дитя маленькое.
- Сволочи!.. - подойдя к Павлу, гудел сквозь всхлипывания Саша. - Я же говорил на
приемной комиссии, что батька неделю был в петлюровском обозе... Промолчали. А
теперь получили из сельрады бумагу и в шею гонят!
- Но хоть правду из сельсовета написали? - спросил Павел, не столько интересуясь
обстоятельствами дела Саши, сколько думая со злобной тоской о подлом коварстве
Степана Григоренко.
- Правду по-разному можно написать. Петлюра ворвался в село, согнал всех мужиков на
площадь и приказал всем, кто имел лошадей, везти его бандюков. Иначе пуля в лоб. Я же
говорил на комиссии!
- Домой поедешь? - глухо спросил Павел.
Саша перестал всхлипывать, уставил на него яростный темный глаз и ответил с какой-то
значительностью и торжественной серьезностью:
- Домой! Поеду и спалю хату головы сельрады. Чтоб не был собакой! [380]
- Глупость болтаешь...
- Дотла спалю! - Саша продолжал пребывать все в том же злобном экстазе.
Павел скривил лицо, будто глотнул кислого.
- Не веришь?! - возмущенно заревел Саша, надвигаясь грудью на Павла. - Смотри!.. -
И показал обрубленный мизинец на левой руке. - Сам оттяпал, нарочно!
- Зачем?..
- Братишку младшего гадюка укусила, и он... помер. Так я пошел на дровник, секанул по
пальцу топором и дал слово убить сто гадюк... Убил! Сотую принес показать деду, а он
говорит - уж. У нас и ужей гадюками называют. Так я заново начал охотиться. Два года
поднимал счет, даже ночью с фонарем в лес ходил. А ты говоришь!..
- Саша, будь другом, - взволнованно заговорил Павел. - Заедь в Кохановку и расскажи
все обо мне Насте... Я не смогу ей написать.
- Сделаю!
В один из ясных осенних дней тысяча девятьсот сорокового года, когда солнце клонилось
к краю напоенного золотом неба, у ветряка, что за околицей Кохановки, сошел с попутной
машины красноармеец. На ветряке осталось только одно крыло - ребристое, черное,
мертвое. Красноармеец поклонился ветряку, как доброму знакомому, поставил на
замшелый вросший в землю жернов вещевой мешок, обвитый скаткой шинели, и устремил
взволнованные глаза на село. Это был Павел... Павел Ярчук - сын Платона. Туго
сдвинутые смоляные брови над карими глазами, смуглое, в молодом румянце лицо,
полные обветренные губы, над которыми уже уверенно пробивались усы... Подпоясанная
гимнастерка плотно облегала его стройное, мускулистое тело "
Два года прослужил он рядовым хозяйственной роты при авиационном военном училище.
Два года с завистью смотрел на марширующие колонны веселых, одетых в красивую
летную форму курсантов, спешивших на занятия или с занятий. А сколько раз провожал
восторженными глазами тупоносые "ястребки", дерзко бороздившие голубизну неба! И
всегда ощущал в сердце [381] холодную пустоту оттого, что не суждено ему поднять
земные заботы в небо, почувствовать себя сильным и вольным в безбрежных заоблачных
просторах. Потом пришла черная весть об измене Насти.
Отсюда, от ветряка, виднелась поредевшая левада, которая когда-то принадлежала
Степану Григоренко.
К леваде прижался садок, а над садком высилась, отсвечивая янтарем, соломенная крыша
новой хаты. Павел знал, что в той хате живет его Настя... Нет, давно она стала не его.
Появился Саша Черных в Кохановке, чтобы выполнить просьбу Павла, познакомился с
Настей и влюбился... Сестра Югина писала Павлу, что это Ганна заставила Настю выйти
замуж за приблудившегося к селу хлопца - позарилась на его шоферскую специальность,
на работящие руки. А Настя?.. Может, действительно не хватило у нее сил противиться
воле матери? А может, Саша Черных ужалил ее смятенное сердце своей красотой,
рослостью, бойким нравом, и забыла Настя о Павле, поверила, что прибежит к своему
счастью короткой, случайно найденной тропинкой... Всякое могло быть...
И вот впереди самое трудное - встреча с Настей, с Кохановкой. Сумеет ли Павел перед
всевидящим оком села изобразить независимость и гордое презрение к Насте, сумеет ли
не показаться жалким перед людской молвой и жестоким людским любопытством?..
Перевел взгляд на другой край села, туда где в сонной гущине акаций покоилось
кладбище. Там похоронена его мать. И всплыли в памяти полузабытые слова, которые
мать сказала в тот невозвратный вечер, скрытый дымкой времени: "...Сыночек мой, я б
небо тебе пригнула, если б могла..."
А Павлу хотелось счастья на земле, здесь, в Кохановке... Как же Настя посмотрит ему в
глаза, что скажет?.. Тяжелая предстояла встреча.
Легкие шаги за спиной заставили Павла оглянуться. По тропинке, ведшей из леса,
спешила в село Тося. Она узнала Павла, и на ее девически-стыдливом лице затеплилась
улыбка, а серые глаза вспыхнули золотыми искорками.
- Тося? - Павел был поражен: так выросла и похорошела дочка Христи. [382]
- Да, Тодоска. - И Тося, горделиво поведя плечами, улыбнулась, будто смилостивилась.
- Здравствуй, Тодоска.
- Здравствуй, Павел... Приехал?
- Как видишь.
- Насовсем или в гости?
- Насовсем.
Налетел шалый ветерок и легонько толкнул Тосю в спину. Она качнулась к Павлу и,
неизвестно отчего, радостно засмеялась.
Долго скорбел Павел о своих рухнувших надеждах и о несбывшейся любви. Долго жгуче
кипела в его сердце обида. Еще на службе в армии много размышлял он над тем, по каким
дорогам устремиться в будущее, на поиски счастья. Мучительно хотелось добиться чегото
необыкновенного, ослепительного, чтобы удивить людей и заставить Настю горько
пожалеть о своем вероломстве.
Но время - воистину мудрый учитель и великий врачеватель. Постепенно уснула
сердечная боль, перестало кровоточить израненное самолюбие; река забвения остудила
тщеславные мечты. А когда встретил Тосю, показалось, что судьба решила погасить
всколыхнувшуюся при возвращении в Кохановку боль и вознаградить его за все
пережитое. Будто молодая поросль к солнцу, восторженно потянулся Павел к Тосе -
стыдливой и беззащитной, милостиво-улыбчивой и горделиво-недоступной девушке с
певучим голосом, искорками в глазах и золотой косой.
Отшумела вьюгами зима, уступив место богатой на тепло и влагу весне тысяча девятьсот
сорок первого года. В отцветших кохановских садах и буйно зеленевших левадах не
умолкал звон кукушек, щедро предвещавших людям долгую жизнь.
В эту пору в Кохановке играли много свадеб. Тося, хмельная от любви, от счастья, тоже
готовилась к свадьбе. В ближайшее воскресенье они пойдут с Павлом в сельскую раду
расписываться.
И вот наступило это незабываемое воскресенье. Ясное, солнечное с утра, к полудню оно
ударило в тревожный набат... Война! Чувства и мысли людей - самый [383] великий дар
природы - всколыхнулись, смешались. Потускнело счастье, и померкли прошлые беды.
Тяжкая весть, свалившаяся оглушительной лавиной, сравняла всех: одаренных радостями
и обиженных жизнью.
Черным венком из женского плача была обвита Кохановка, когда уходили из села
мобилизованные. Страшен был этот прощальный час тем, что никто из мужчин и парней
не знал, вернется ли назад, хотя в садах и левадах не умолкали сизые вещуньи.
Эх, если б могли сбыться предсказания кукушек! Ведь только встали на ноги,
хлеборобским сердцем приняли жизнь, которую рождали в муках!..
Трудное было расставание у Павла и Тоси - горькое, малословное. Тося - с
подурневшим от слез лицом, с опухшими нацелованными губами - обнимала Павла за
шею похолодевшими руками и по-детски жалостливо повторяла охрипшим голосом одни
и те же рвавшие душу слова:
- Родненький мой... Родненький мой... Родненький мой...
За село провожать не пошла - убежала домой, чтобы остаться наедине со своим горем.
Павел, хмельной от выпитой на прощание водки и ошалелый от бабьего рева, с
остервенением ду
Закладка в соц.сетях
