Жанр: Драма
Военные рассказы
...вений молча смотрел на
угрожающе торчащий среди белых марлевых салфеток стабилизатор мины, потом,
откинув с ног раненого простыню, начал щупать пальцами пульс на правой голени и
стопе. Аркадий Маркович уже был в курсе случившегося.
- Зовите ваших сестер, - точно продолжая ранее начатый разговор, спокойно сказал
Филонов Николаю Николаевичу. [355]
Рокотов, полагая, что главный армейский хирург не подозревает об опасности,
наклонился к нему и, стараясь, чтобы не услышал раненый, тихо сказал:
- Мина может взорваться...
- Всякое может быть, - ответил генерал. - Но солдата надо спасать, время не терпит.
Зовите сестер!
- Я сама управлюсь, - вмешалась в разговор Сима.
Филонов кинул на нее быстрый взгляд и промолчал, сосредоточенно натирая мылом и
щетками руки.
Сима спешила. "Солдата надо спасать", - повторила она про себя слова генерала, делая
раненому укол морфия и кофеина. Теперь Сима была почти уверена, что мина
обязательно взорвется, взорвется потому, что "солдата надо спасать" прозвучало в ее
сознании торжественно, и потому, что у нее прошел всякий страх. Мина взорвется, и
они - Сима, Николай Николаевич, генерал Филонов - погибнут, навсегда утвердив
своей смертью закон: "Солдата надо спасать..."
Но Симе все же не управиться одной. Нужно еще наложить маску, успеть приготовить для
подачи инструментов свои руки. И в операционной появляется бледная от волнения
девушка. Широко раскрытыми глазами она с ужасом косится на черный хвост мины и
дрожащими руками берется за шприц.
Началось самое опасное. Не трудно рассечь клетчатку тела по оси раны. Но потревожить
мину, взрыватель который находится "на сносях"...
Сима стоит между инструментальным и операционным столами, подняв вверх руки.
Напротив - армейский хирург Филонов и ведущий хирург госпиталя Рокотов. У них, как
и у Симы, открыта только узкая полоска лица - глаза и лоб. Глаза сосредоточенные,
нахмуренные, под марлевыми масками угадываются крепко сомкнутые губы.
Сима следит за мягкими движениями пальцев Филонова, в которых зажат скальпель, и
без напоминания подает инструменты.
А вокруг - в коридорах, соседних комнатах, во дворе, на улице - небывалая тишина.
Весь госпиталь прислушивается к тому, что происходит сейчас в операционной. [356]
Рука Филонова ложится на хвостовое оперение мины. Сима чувствует, как в ее груди
прокатывается холодок и замирает сердце, как немеют ноги. В голове бьется только одна
мысль: если мина взорвется - успеть бы отвернуться, чтобы осколки не изуродовали
лицо, глаза...
В этот момент в операционно-перевязочную бесшумно вошел начальник госпиталя
Наварин. В его вдруг ввалившихся темных глазах светилось не то отчаяние, не то
самоотреченность. Всегда твердое и независимое лицо Вениамина Владиславовича
сейчас было потерянным и необычайно бледным. Не обращая внимания на недовольный,
сердитый взгляд генерала Филонова, Наварин кошачьими шажками подошел к
операционному столу.
Сима стояла спиной к двери и не заметила, когда вошел начальник госпиталя. Она
приготовилась подать Филонову хирургические ножницы, как вдруг к ее плечу
прикоснулась рука Наварина. От неожиданности девушка вздрогнула. Ножницы
выскользнули из ее рук и звонко ударились об пол. В напряженной тишине этот удар
загремел как выстрел, как взрыв... И тотчас же Вениамин Владиславович проворно
нырнул к ногам Симы, под стол...
Сима растерялась. Вначале ей показалось, что Наварин бросился поднимать
выскользнувшие у нее ножницы. И ей, виновнице всего этого, хотелось побыстрее
поднять их самой. Но окрик генерала Филонова: "Не сметь!" - вовремя остановил
операционную сестру. Ведь руки-то у нее стерильные, а операция не закончена...
Филонов, Николай Николаевич, Сима Березина с удивлением смотрели на Наварина. А
он, длинный, в белом халате, прикрыв голову руками, несколько секунд полежав без
движения, начал подниматься - медленно, с похрустыванием в коленях. Затем
расхлябанной, старческой походкой зашагал к дверям, прижимая правую руку к сердцу...
Наварин возвратился в свой кабинет подавленным.
- Что с вами, Вениамин Владиславович? - встревожился майор Воронов, положив
телефонную трубку. Его задержал в кабинете звонок из политотдела армии. [357] Там уже
знали о двух не принятых госпиталем машинах с ранеными...
- Сердце, Артем Федорович... - Наварин, обессиленный, опустился на табурет. -
Сейчас в операционной такой приступ...
Вдруг где-то за соседними домами громыхнул взрыв.
Воронов и Наварин вскочили на ноги. По лицу Воронова разлилась бледность.
Испуганный, он посмотрел на Вениамина Владиславовича, у которого непонятным
блеском загорелись глаза, и кинулся к дверям.
Наварин преобразился. Куда девались его вялость и подавленность!
- Беда, Артем Федорович! - вскрикнул он, устремляясь вслед за Вороновым. Но тут же
остановился, проводил глазами пробежавшего мимо окна замполита и, прикусив нижнюю
губу, углубился в какие-то свои мысли.
Потом Вениамин Владиславович налил из графина стакан воды, залпом выпил ее и
посветлевшим взглядом, чему-то улыбаясь, обвел свой кабинет. Тут же с деловитой
решимостью он кинулся в распахнутую Вороновым дверь.
По знакомой тропинке бежал к школе, а в голове билась мысль:
"Эх, Филонов, Филонов!.. Славный был старик... Освободилась должность главного
хирурга армии..."
Недалеко от школы Вениамин Владиславович столкнулся с Ириной Сорокой. С дрожащим
блеском в глазах и сияющим лицом девушка выпалила:
- Все в порядке, товарищ начальник! Генерал бросил мину в старый колодец!..
Наварин остановился, точно наткнулся на невидимую стену, посмотрел застывшими
глазами на Ирину. Девушка посторонилась, давая ему дорогу, потом заторопилась дальше.
А он, поблекший, все стоял на месте, чувствуя, как от груди к ногам побежал противный
холодок. Старался поймать какую-то очень нужную сейчас мысль, но никак не мог. С
трудом сделал шаг вперед, потом повернулся назад и медленно побрел, сам не зная куда.
Некстати вспомнилось детство, провинциальный городок, в котором отец работал врачом.
Однажды мальчишки играли в войну, и Вениамин объявил себя командиром. Его побили
и сказали, что командиром будет [358] самый сильный. Потом он старался выглядеть
сильным и жестоко ненавидел тех, кто в это не верил...
Наварин пришел в свой кабинет, бессмысленным взглядом посмотрел на письменный
стол, где лежала развернутая топографическая карта, потом направился в соседнюю
комнату и, не раздеваясь, лег поверх одеяла на кровать.
Минут через двадцать пришли генерал Филонов и подполковник медслужбы Рокотов.
- Никого нет? - недовольно спросил Аркадий Маркович, увидев пустой кабинет.
Ему никто не ответил.
Аркадий Маркович придвинул к столу табуретку, уселся верхом на нее и задумался.
Рокотов присел на краю скрипучего топчана.
- Не принять раненых, - с душевной болью заговорил наконец Филонов, - не
поинтересоваться, что стряслось в медсанбате... Боже мой! И все из-за того, что командир
медсанбата Михайлов его давнишний недруг... И недруг ли?.. На совещании критиковал...
Ну откуда такая мразь в душе человека?! - Аркадий Маркович повернулся к Рокотову. -
Откуда?.. От собственного ничтожества, от неспособности занимать то место, которое он
занимает, и от стремления удержаться на нем, от трусости, что распознают его
ничтожество... А мы? Где же наши глаза? Почему не хотим разглядеть таких людей, а
распознав, почему не спешим указать им их место?..
Аркадий Маркович замолчал и углубился в какие-то свои мысли. Потом, очнувшись от
них, снова обратился к Рокотову:
- Простите, дорогой Николай Николаевич. Я, кажется, увлекся грустными
размышлениями. Приступим к делу: вам придется принимать госпиталь... Да, да. И
немедленно... Наварин пойдет под суд.
В дверях, что вели в соседнюю комнату, послышался шорох. Филонов оглянулся и увидел
Наварина. Он стоял бледный, беспомощный, с сухими дрожащими губами.
"Вот и еще одну мину обезвредили, - мелькнула мысль у Аркадия Марковича и тут же с
новой болью отдалась в груди. - А ведь мину эту я, кажется, своими собственными
руками вытолкнул на дорогу, людям под ноги.,. А мог же давно убрать ее..." [359]
То ли от этой горькой справедливой мысли, то ли оттого; что ему предстоит еще сказать
Наварину о смерти его дочери и о том, что он, Наварин, виновник ее смерти, генерал
тяжело вздохнул и устало провел рукой по своему немолодому лицу.
1957 г.
Жизнь, а не служба
Капитан Севостьянов сидел в своем кабинете за письменным столом и, повернув голову к
распахнутому окну, смотрел на пустынный, зажатый между казарменными зданиями
плац. Желтоватые с прозеленью глаза капитана останавливались то на ведущей к штабу
аллейке, обсаженной дружно распустившимися кленами, то на чадившей далеко за
военным городком трубе кирпичного завода. От трубы до самого горизонта тянулась в
голубом апрельском небе рыжая пасма дыма.
Севостьянов потер рукой свой крутой лоб, пригладил белесую копну волос и взялся за
перо.
О чем же писать? Что самое главное в работе секретаря партийного бюро части?
Вспомнился вчерашний телефонный разговор с начальником политотдела.
- У вас, Севостьянов, есть о чем рассказать на совещании, - рокотала знакомым
голосом телефонная трубка. - Главное - роль парторганизации в боевой учебе.
Набросайте тезисы. Приеду - обсудим.
Завтра утром приедет начальник политотдела. Но обсуждать-то пока нечего!
Севостьянов мучительно смотрит на чистый лист бумаги. Кажется, хруст стоит в голове
от мыслей, а на бумагу ничего не ложится.
Севостьянов по натуре романтик. Он любит размышлять о своей партийной работе, как о
самом возвышенном и интересном на земле. Любит рассматривать ее в ярких
переливающихся красках. Иногда его недремлющее воображение рисует партийную
жизнь части как гигантский, красивых форм и причудливых конструкций светильник, без
которого людям пришлось бы делать свое дело впотьмах. И он, Севостьянов, бдительно
следит за тем, чтобы светильник этот не погас, чтобы лучи [361] его проникали во все
уголки войскового организма и не только освещали их, но и согревали тем особенным
теплом, которое рождает энергию, энтузиазм, заинтересованность во всем.
Да, легко вот так сидеть за столом и фантазировать, видеть себя в образе Прометея. А вот
о чем он все-таки будет рассказывать на Всеармейском совещании? Чем он удивит,
озадачит или хотя бы чуть-чуть заинтересует своих собратьев-секретарей?
Севостьянов начал думать об отчетно-выборном собрании, где его уже на третий "сезон"
избрали секретарем партийного бюро. Пытался вспомнить, что именно хвалили
коммунисты в работе партийного бюро... Попробуй вспомни, когда ребра от критики
трещали! Не любят же у нас хвалить. Если хорошо дело поставлено, значит, так и надо,
если плохо - оглоблей по голове!
И тут же Севостьянов коротко хохотнул. Верно, загнул он насчет оглобли. Вспомнил, как
поднялся на трибуну капитан Лесков - высокий, лобастый, резкий. Посмотрел в зал так,
вроде искал там своего обидчика, и вдруг заявил:
- Наша часть по всем показателям занимает одно из первых мест в округе. В этом
большая заслуга партийной организации. Я предлагаю оценить работу партийного бюро
за отчетный период как хорошую!
Зал весело загудел, провожая дружескими взглядами высокую фигуру Лескова.
Послышались даже жиденькие аплодисменты.
Других предложений пока не было, и председательствующий уже собирался ставить
вопрос на голосование. Но вдруг поднялся на трибуну представитель политотдела майор
Филонов, веселый и острый на язык парень.
- Я предлагаю так, товарищи, - сказал он с доброй улыбкой, - давайте мы скажем подружески
капитану Севостьянову, что он и возглавляемое им бюро работали
действительно хорошо. Тут никуда не денешься: показатели налицо. Но в протоколе,
официально, надо оценить их работу как удовлетворительную. Скромность, товарищи,
она украшает...
Собрание заволновалось. Скрипела трибуна под все новыми ораторами. Прикусив губу,
торопливо вел протокол член бюро лейтенант Каленик. Наконец после второго [362]
выступления майора Филонова незначительным большинством голосов было решено:
"Считать работу партийного бюро части удовлетворительной".
"Интересно, есть ли счастливчики секретари, чью работу оценили бы на "хорошо"? -
размышлял сейчас Севостьянов. - Вряд ли... А зря! Ханжество же это: ведь партийная
работа - не служба, а жизнь! И сколько людей посвятило себя этой беспокойной, не
легкой жизни! Сколько воинских частей благодаря горячей работе коммунистов добились
высокого боевого совершенства! Да хотя бы наша часть!"
Но как об этом расскажешь? Назвать все формы работы, перечислить мероприятия?
Какие? Какое мероприятие может заставить солдата на посту крепче сжимать в руках
оружие и зорче всматриваться в ночную темень? Какое мероприятие поможет молодому
офицеру в весенний вечер оторваться от юношеских мечтаний и углубиться в работу над
конспектами завтрашних занятий? Каким мероприятием можно убедить отстающего
солдата Чеснокова в том, что его трудная служба нужна народу?.. Мероприятие! И словото
какое холодное, казенное. Разве согреешь им солдатские сердца?
Да, но сделано немало. День и ночь часть несет службу. День и ночь ни на секунду не
спускают локаторы своих зорких глаз с глубин воздушного океана. Не зря гордится
успехами части командующий войсками округа. Значит, что-то и ты делаешь, капитан
Севостьянов, какие-то "мероприятия" и ты проводишь. И дело, конечно, не в названии.
Дело в том, сколько вкладываешь души и выдумки в свою работу, как искренне и
взволнованно звучат твои слова в разговоре с людьми, а главное, самое главное, как
умеешь зажечь своих помощников - членов бюро, активистов, комсомольцев... Резко
зазвенел на столе телефон, и капитан вздрогнул от неожиданности. Поднял трубку.
Услышал приглушенный расстоянием голос лейтенанта Каленика. Он с маленьким
гарнизоном солдат и сержантов несет службу в сорока километрах от части.
- Очень надо посоветоваться! - взволнованно гудел в телефонную трубку Каленик. -
Тут, понимаете, такой случай... чепе, одним словом.
- Чепе?!
- Да, сержант Васюта... Не то, чтоб чепе... [363]
Далеко позади остался кирпичный завод с рыжей шапкой дыма, выматывающейся из
высокой трубы.
Капитан Севостьянов пожалел, что не перезвонил лейтенанту Каленику и до конца не
выяснил, что же там произошло с сержантом Васютой. Их разговор прервала
междугородная телефонная станция (Севостьянову звонили из политуправления,
напоминали, что он по пути в Москву должен заехать в штаб округа).
Сейчас Севостьянов едет на пост Каленика. Капитан сидит на переднем сиденье юркого
газика рядом с молоденьким солдатом - водителем и задумчиво смотрит вперед на
сгорбившуюся за лощиной дорогу.
С неба во всю мочь светит апрельское солнце. В воздухе уже пахнет маем. Степь, через
которую пролегла дорога, покрылась влажной зеленью и яркими пятнами цветов по
ложбинкам. Прямо над машиной качается на воздушных волнах жаворонок. Наверное,
проворная пичуга захлебывается в песне, но голос ее тонет в ровном шуме мотора.
"Что же там натворил сержант Васюта?" - который раз задавал себе вопрос
Севостьянов.
Вспомнилось широкоскулое, курносое лицо Васюты. Полные губы со смешинкой в
уголках, хитрые, глубоко сидящие глаза. Смекалистый парень, сержант Васюта!
Работая оператором на радиолокационной станции, Васюта первым в части перекрыл все
тактико-технические возможности своей аппаратуры и значительно увеличил дальность
обнаружения целей.
1 Капитан Севостьянов, узнав об этом, доложил командиру части. А на второй день
партийное бюро обсуждало вопрос об опыте, сержанта Васюты. Затем в подразделениях
прошли партийные собрания, на которых по поручению партбюро выступили офицерыспециалисты
с разъяснением и техническим обоснованием превышения станцией
дальности обнаружения целей.
Доброе дело сделали. Но... сержант Васюта вскоре зазнался, допустил пререкания с
лейтенантом Калеником, за что получил выговор, а потом совершил еще один, более
серьезный проступок.
Какую же теперь штуку выкинул этот строптивый сержант? [364]
Ехать было еще далеко, и капитан Севостьянов опять углубился в размышления над тем,
что он должен будет записать в тезисы своего выступления в Москве. Один за другим
вставали вопросы: как ты, капитан Севостьянов, измеряешь плоды своих усилий, какой
мерой и какими величинами? Нет ли в твоей работе переливания из пустого в порожнее?
Понимаешь ли, какое конкретное выражение принимают итоги твоего труда?
А ну, вспомни-ка, например, свое столкновение с капитаном Лесковым. Задолго до
больших учений ты пришел в его подразделение, чтобы оказать помощь.
- Уж как-нибудь сам справлюсь, - насмешливо сказал тебе Лесков. - Не вмешивайся
не в свое дело. К тому же я и сам коммунист...
И как ты ему ответил, капитан Севостьянов? Зло ответил, резко. Ты сказал:
- Деляга ты, Лесков, а не коммунист! Что ты один можешь? Кое-что: учебный процесс
организуешь, поставишь задачи перед офицерами и сержантами, потребуешь от них
соблюдения методики обучения. Когда начнется учебная операция, ты сумеешь, исходя из
обстановки, принимать правильные решения и отдавать приказы. Но ведь этого мало! Ты
забыл, что у солдат, кроме желания честно выполнить свой долг, есть еще и характеры, и
сердца, и разный уровень сознания, и сложившиеся отношения друг с другом. Хватит ли у
тебя одного, даже при помощи командиров, силы зажечь все сердца жаждой подвига,
донести до глубины сознания многих десятков солдат важность и сущность предстоящей
задачи? Наконец, сможешь ли ты в ходе длительных учений при своей большой занятости
постоянно влиять на подчиненных так, чтобы их ни на минуту не покидал дух бодрости,
чувство локтя товарища и тот задор, боевой накал, которые приносят победу? Ничего ты
один не сделаешь. И я один ничего не сделаю. А вот мы вместе с тобой да при помощи
всех коммунистов подразделения, при помощи комсомольцев и актива (если эту армию
мы с тобой хорошо нацелим) сдюжим все!
И сдюжили. Капитан Лесков гордится теперь золотыми часами с монограммой -
подарком от командующего войсками округа. А тебе, Севостьянов, на разборе учений
указано на запоздалую доставку газет, за которую [365] отвечал один из твоих
коммунистов. Недосмотрел ты. Значит, правильно указано.
Или неправильно? Обошли тебя похвалой? Тебе тоже нужна награда? Ах, не нужна! Ты
видишь свою награду в другом... В чем же? В итогах партийной работы? Где они? Какие?
И перед мысленным взором Севостьянова стали проходить лица - десятки знакомых
лиц. Это солдаты. Вспомнились те, которые осенью уволились в запас. Какие ребята! А
были какими? Были разными, может, не плохими, а стали отличными - со светлым
умом, добрым и горячим сердцем и умелыми руками. Воины и строители коммунизма!
И ты, Севостьянов, убежден, что в формировании характера этих людей первая роль
принадлежит партийной работе? Да! Партийной! Работе!
Что же это такое - партийная работа?
Это работа с людьми, это, прежде всего, влияние на человеческие умы и сердца, это
умение помочь людям обрести или закрепить обретенное коммунистическое
мироощущение, умение помочь им раздвинуть горизонты своего понимания жизни
вообще и сегодняшнего дня в частности. Это умение помочь людям быть активными в
жизни, активными сознательно.
Партийная работа - это жизнь. Это жизнь, а не служба! Большая жизнь, наполненная
страстью, накалом, заинтересованностью в человеческих судьбах. В такой жизни самое
элементарное, что требуется от секретаря партийной организации, - знание людей. Надо
знать людей! А ведь иные, нечего греха таить, знают только отношения между людьми,
знают их служебное положение, потому что они не живут партийной работой, а служат на
посту секретаря. И вследствие этого между их намерениями и делами часто лежит
пропасть.
Размышления капитана Севостьянова прервал визг тормозов газика, И только сейчас он
обратил внимание, что ехавший навстречу грузовик тоже остановился. Из кабины
грузовика выскочил улыбающийся старшина. [366] Рукавица - приземистый,
крепкогрудый, с уже загоревшим, грубоватым лицом.
- Здравия желаю, товарищ капитан! - бодро произнес Рукавица.
Севостьянов тоже вышел из машины. Поздоровавшись со старшиной, озабоченно спросил:
- Что там натворил сержант Васюта?
- Сержант Васюта?.. Чего натворил?
- Да.
- Ничего он не натворил, товарищ капитан. К нему жена приехала.
- Жена?!
- Ага.
- Как же она разыскала пост?
- Васюта клянется, что в письмах ей ничего не объяснял.
Вскоре газик Севостьянова весело катился по дороге. Вдалеке над степью
приплюснутыми курганами обозначалось расположение поста лейтенанта Каленика. Над
одним из курганов медленно вращалась большая полусфера радиолокатора;
Что же делать с Васютой? Этот вопрос сейчас занимал капитана уже всерьез. Надо бы
предоставить сержанту Васюте пару - тройку суток-отпуска да отправить его в город. Но
после его проступков...
Капитан заулыбался, представив все, что произошло на посту Каленика. Любопытные и
оживленные глаза солдат. Обалделый от радости и смущения сержант Васюта.
Растерянный лейтенант Каленик, не имея понятия, как ему надо поступить в этом не
предусмотренном никакими уставами случае.
С поста давно заметили газик капитана, и лейтенант Каленик вышел встречать начальство
в степь.
Севостьянов, выслушав рапорт начальника поста, делал вид, что ничего не знает о
происшедшем, и постарался опередить Каленика вопросом:
- Что здесь с Васютой стряслось? Он же мне в части до зарезу нужен.
- Нужен?! - обрадованно удивился лейтенант, и в его серых глазах блеснула
надежда. - Так к нему же приехала жена!
- Когда?! Как?! [367]
- Сегодня. Будто с неба свалилась. Говорит, соскучилась по мужу, вот и приехала. Взяла
и приехала. Запретить, говорит, не имеете права.
В стороне от поста Севостьянов увидел сержанта Васюту и его жену. Они оба сидели на
вкопанной в землю под чахлым кустом акации скамейке и виновато смотрели на
капитана. Молодая женщина то и дело поправляла белую косынку на голове, а Васюта,
придавленный так внезапно свалившимся на него счастьем, только через некоторое время
догадался вскочить на ноги и издали отдать честь капитану.
- Вот что, Степан Романович, - обратился Севостьянов к Каленику. - У тебя, конечно,
негде устроить эту гостью. Да и не полагается здесь. А отпуска Васюта не заслужил.
- Само собой. Но...
- Что "но"? Согласен дать увольнительную?
- А что же делать? Такой случай...
- Не надо. Откомандируй его на трое суток в штаб. Нужен там...
Когда Севостьянов возвращался в город, в газике, у него за спиной, в испуганном
молчании сидел рядом со своей женой сержант Васюта.
Севостьянов улыбался своим мыслям. Он с теплотой думал об этой маленькой,
черноглазой, молодой женщине. Соскучилась по своему губастому Васюте и примчалась в
такую даль, разыскала.
В городе, возле гостиницы, Севостьянов приказал шоферу остановить машину.
- Ну что ж, Васюта, вам повезло, - со смехом обратился к сержанту. - Завтра
потребуется ваша помощь в оружейных мастерских - на час работы... А сейчас
устраивайтесь в гостинице.
- Слушаюсь! - обрадованно гаркнул Васюта, проворно выбираясь из машины.
- А вечером приходите с женой ко мне в гости, - с улыбкой добавил Севостьянов.
- Слушаюсь!
- Да это же не приказ, - захохотал капитан.
- А я приучила его все исполнять, как приказ, - впервые заговорила жена Васюты и так
улыбнулась да повела глазами на своего муженька, что тот онемел от счастья. [368]
Поездка в маленький гарнизон лейтенанта Каленика заняла у Севостьянова два часа.
Возвратившись в свой кабинет, он сел за стол, придвинул к себе нетронутый лист бумаги,
взял перо и беглыми, косыми буквами написал: "Тезисы к выступлению". А под этими
тезисами потекли строчки, в которых скучно перечислялись "мероприятия", "формы
работы", "обеспечения"... В серые строчки укладывалась яркая работа большого
коллектива коммунистов.
И мне, автору, хочется крикнуть капитану Севостьянову:
- Дорогой друг! Останови свое перо! "Мероприятия", конечно, нужны. Но суть не в них.
Расскажи лучше о тех мыслях, которые бередили сегодня твое беспокойное сердце!
Расскажи о людях, которым легче живется, легче дышится оттого, что рядом есть такая
большая сила, как коммунисты. Расскажи о сержанте Васюте, о капитане Лескове,
лейтенанте Каленике. Расскажи о тех парнях, которые унесли с собой из армии частицу
твоего сердца. Расскажи о своем понимании сущности партийной работы, о радости,
которую она тебе приносит.
Все это очень важно!
1958 г.
Павел Ярчук
И как стыдно Насте писать хлопцу письмо. Правда, Павел ей вроде и не чужой, но и не
родич. Странно, не родич, но стал роднее. И писать ему надо такое... Зачем он задает ей
вопросы, на которые она уже ответила. Не совсем прямо ответила, но он же не дурачок,
все понял...
Настя, сидит за столом у маленького окна с черной от древности и частой протирки
керосином рамой, вспоминает прошлую осень, когда Павел каждый день бегал за село
встречать почтальона, надеясь, что тот несет ему вызов на экзамены в летное училище. В
один из таких дней она тоже пошла за село, в лес по дрова пошла. А чтоб Павел чего не
подумал, захватила для вязки дров толстую веревку.
Увидела Павла сидевшим на каменном жернове у старой, полуразвалившейся ветряной
мельницы. Он неотрывно глядел на убегающую к местечку Воронцовка скучную от
безлюдья дорогу и будто прислушивался, как над головой дремотно поскрипывал ветряк,
подняв в небо скелеты двух уцелевших и уже не подвластных ветру крыльев.
Заметив Настю, Павел смущенно заулыбался. Ему, видать, не хотелось, чтоб Настя знала, с
каким томительным нетерпением ждал он вызова в училище. Но от Насти трудно чтолибо
утаить.
- Почтаря ждешь? - с безжалостной насмешкой спросила она.
- Да... От батьки давно вестей не было.
Глава из романа "Люди не ангелы". [370]
- А почтарь дома. Картошку на огороде копает.
- Серьезно?.. Знал бы - сам слетал на почту.
- Пойдем, летун, лучше в лес по дрова. Ночью бушевал такой ветрюган! Полно сушняка
навалил.
- Пойдем! - с нескрываемой радостью согласился Павел.
Лес действительно выглядел необычно. Под ногами - много су
...Закладка в соц.сетях
