Военные рассказы

Стаднюк Иван Фотиевич
Военные рассказы
"Военная литература": militera.lib.co.ua
Издание: Стаднюк И.Ф. Человек не сдается. - М.: Воениздат, 1964.
Книга на сайте: militera.lib.co.ua/prose/russian/stadnyuk9/index.html
Иллюстрации: нет
Источник:
Дополнительная обработка: sdh (glh2003@rambler.ru); Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
Стаднюк И.Ф. Человек не сдается. - М.: Воениздат, 1964. - 464 с. Тираж 100 000 экз.
Об авторе: Иван Фотиевич Стаднюк родился в 1920 году в селе Кордышевке,
Вороновицкого района, Винницкой области. И. Стаднюк известен читателям по книгам
"Максим Перепелица", "Следопыты", "Место происшествия - фронт", "Люди с
оружием", "Сердце помнит", "Люди не ангелы" и другим. Писатель хорошо знает и
любит своих героев-воинов Советской Армии. Ведь и сам он прошел большую армейскую
школу - от солдата до полковника. С первого и до последнего дня войны И. Стаднюк
находился в действующей армии. Новое издание повести "Человек не сдается"
значительно дополнено автором. Установив связь с оставшимися в живых участниками
событий и вновь побывав на местах боев, И. Стаднюк узнал много нового и решил об этом
поведать читателю. Сейчас читатель еще отчетливее почувствует атмосферу тех далеких
грозных дней, тревожную напряженность событий первых дней Великой Отечественной
войны. Кроме названной, в книгу включены другие повести и рассказы. Написанные
автором в разные годы, все они отображают многогранную жизнь воинов Советской
Армии в боевых и мирных условиях.Своими руками.
Жизнь, а не служба.
Павел Ярчук.
Своими руками
Аркадий Маркович Филонов сидел рядом с шофером и, откинувшись на спинку сиденья,
устало смотрел сквозь ветровое стекло на лесную дорогу. Дорога то петляла по глухо
заросшей лесной вырубке, то плавными изгибами юлила между высокими медностволыми
соснами.
Мимо промелькнула, точно пробежала навстречу машине, кривобедрая ель со свежими,
заплывшими янтарной смолой шрамами - следами осколков. Старый хирург вздохнул.
Только, что сейчас, в лесу, около сгоревшей деревни Марфино, он оперировал юную
санитарку Веру Наварину. Надолго останется в его памяти эта операция. Почему? Ведь он
оперировал тысячи людей. Может, потому, что эта славная девушка, с бледным лицом и
помутневшими от нестерпимой боли глазами, с бисеринками пота над верхней губой и на
лбу, напомнила ему дочь?.. Может. А может, и нет.
Перед глазами встала просторная палатка полкового медпункта. Серая парусина
расцвечена желтыми пятнами. Это пробивались сквозь кроны ветвей солнечные лучи.
Посредине палатки - операционный стол, на котором лежала тяжело раненная Вера
Наварина. Молоденький врач из полковой санроты растерянно глядел на Филонова.
Время упущено... Долго пролежала в лесу раненая санитарка, прежде чем ее нашли.
И главный армейский хирург, генерал медицинской службы Филонов, случайно
оказавшийся в полку, начал готовиться к сложной операции. [343]
Девушка умоляла:
- Не надо... милый доктор... Отвезите меня к отцу... Только он спасет, больше никто. Или
его вызовите...
Молодой врач объяснил Аркадию Марковичу, что отец Веры Навариной - тоже хирург.
Он работает начальником армейского хирургического подвижного госпиталя, который
расположен не так далеко. Филонов знал об этом госпитале, но побывать в нем еще не
успел, так как всего лишь неделю назад прибыл в Н-скую армию.
- Отвезите к отцу, милый доктор... Только он... - твердила Вера.
Филонов понимал, что девушка не вынесет переезда в госпиталь и что нельзя терять ни
минуты. Не было гарантии, что даже немедленная операция спасет юную санитарку.
Над операционным столом вспыхнула ярким светом аккумуляторная электролампа.
Заискрились бисеринки пота на бледном лице девушки.
Аркадий Маркович начал готовиться к операции...
Дорога вильнула вправо и вынесла машину на широкую поляну. Филонов сощурился от
солнца, ударившего в глаза, и вздохнул.
"Да. Время... Упустить в нашем деле время - нередко значит потерять чью-то жизнь..."
Вспомнилось, что, когда ехал в деревню Марфино, намеревался вначале завернуть к
артиллеристам, но потом поехал прямо. А завернул бы?.. И опять вздыхает старый хирург.
"А она, глупенькая, к отцу просилась. Умерла бы!" И Аркадию Марковичу стало
нестерпимо жалко незнакомого ему отца санитарки. "Нужно позвонить... Только как же
его фамилия?.. Наварин?"
И вдруг Аркадий Маркович вспомнил, как два года назад, когда он замещал начальника
санитарного отдела штаба Н-ской армии на Северо-Западном фронте, к ним в отдел
прислали нового работника - майора медицинской службы Наварина.
"Нет, не может быть!.." Филонову очень захотелось, чтобы отец Веры оказался не тем
знакомым ему Навариным...
В памяти всплыло пышущее здоровьем лицо. Широкая белозубая улыбка, румяные щеки,
крутой лоб, на который спадала густая прядь черных с проседью волос. [344] Из-под
широких бровей смотрели чуть выпуклые коричневые глаза. В них - уверенность в себе,
твердость и в то же время располагающее радушие... Сначала Аркадию Марковичу
понравился майор медслужбы Наварин - серьезный, прошедший немалую жизнь
человек. И работником оказался неплохим: подолгу засиживался в своей землянке, с
педантичной придирчивостью относился к поступающей из войск документации, охотно
ездил в дивизии обследовать работу медсанрот и медсанбатов, бывал в госпиталях.

Вот только докладные, которые, возвращаясь из очередной командировки, писал Наварин,
не по душе были Филонову. Одними черными красками изображал майор положение в
госпиталях, медсанбатах, санотделах дивизий. Конечно, недостатки, на которые указывал
Наварин в докладных, не были придуманы им, они, видимо, имели место, однако, по
мнению Аркадия Марковича, за недостатками нельзя было не видеть и того большого,
неоценимого, что делают медицинские работники на фронте. Об этом он часто говорил
Наварину.
Филонов понимал, что одних разговоров здесь мало, что нужно бы раз-другой поехать
вместе с Навариным в войска и там показать ему, из чего следует исходить, оценивая
работу госпиталей, медсанрот. Но до этого у него не доходили руки.
Как-то на армейском совещании хирургов один командир медсанбата прозвал Наварина
"собирателем жучков". Его поддержали другие: "Ездит, выискивает недостатки, а
помощи ни советом, ни делом не оказывает".
И вот поступила очередная докладная записка Наварина. Аркадий Маркович не поверил
своим глазам: в выводах докладной предлагалось снять командира медсанбата майора
медслужбы Михайлова с должности. Почему? Не потому ли, что Михайлов критиковал
Наварина на армейском совещании хирургов? Это он, кажется, прозвал его "собирателем
жучков"...
Филонов отложил все свои дела и поехал в медсанбат. Там убедился в...
несостоятельности этих выводов. Ему стало окончательно ясно, что такого человека, как
Наварин, нельзя держать на руководящей работе. Об этом он откровенно заявил на
партийном собрании санотдела. В ответ последовала жалоба Наварина в санитарное [345]
управление фронта - жалоба на него, Филонова. Затем появилась комиссия,
обследования. Создалась обстановка, при которой стало трудно работать.
И вдруг поступило распоряжение: выделить двух лучших хирургов на курсы в Москву.
Аркадий Маркович глубоко вздохнул и досадливо поморщился. Он вспомнил, как писал
характеристику на Наварина, рекомендуя его на учебу.
"Вот так мы иногда спихиваем на чужие руки не способных работников, - с горечью
подумал он. - Даже в должностях повышаем, лишь бы избавиться от них... Впрочем,
Наварин, кажется, хирург опытный. И раз стал начальником госпиталя, значит, и
руководить научился. Время-то идет..."
Впереди, в гущине леса, забелела черточка шлагбаума. Вскоре шлагбаум остался позади, и
по обеим сторонам дороги замелькали зеленые холмики землянок. Здесь размещался
второй эшелон штаба армии...
Филонова ждало спешное дело. По дороге в штаб фронта тяжело ранен при
бомбардировке с воздуха заместитель командующего армией по тылу. И вскоре Филонов
вместе с операционной сестрой сидел в тесной кабине санитарного самолета.
...Возвратился Аркадий Маркович через три дня. Усталый, измученный, но
удовлетворенный: жизнь раненого генерала спасена. И когда вошел в свою тесную
землянку с задрапированными марлей стенами, блаженно посмотрел на застеленную
койку. Две ночи не спал. Только сейчас почувствовал, как заныла спина, как загудело в
голове.
Скрипнули ступеньки, ведущие в землянку. Постучав в дверь, вошла девушка в военной
форме и положила на стол папку с бумагами. Когда девушка ушла, Филонов присел к
столу и открыл папку. Сверху увидел расшифрованную телеграмму из санитарного
управления фронта. На ее уголке красным карандашом была выведена резолюция
начальника санотдела: "Тов. Филонову - к исполнению. Срочно".
Первые же строчки телеграммы заставили Аркадия Марковича насторожиться, напрячь
внимание. В теле-грамме говорилось:
"Н-ский медико-санитарный батальон подвергся бомбардировке и понес потери. В это
время прибыло [346] две машины с тяжелоранеными. Раненых без обработки отправили в
хирургический полевой подвижной госпиталь подполковника медслужбы Наварина.
Госпиталь вместо того, чтобы принять раненых и срочно обработать их, завернул машины
обратно в медсанбат. Двое тяжелораненых скончались в пути...
В случае отсутствия уважительных причин виновных предать суду..."
Филонов шумно выдохнул воздух и взялся за следующую бумагу. Это было подтверждение
из санотдела дивизии.
"Госпиталь завернул машины с ранеными, - читал Филонов. - На обратном пути
умерли старшина Ерохин и санитарка Наварина, которая после операции, сделанной на
полковом пункте, направлялась для транспортировки в госпиталь..."
Аркадий Маркович все смотрел на расплывающиеся перед глазами строки, а в ушах его
звучал слабый голос Веры Навариной: "Милый доктор... отвезите меня к отцу. Он
спасет..."
- Умерла... - прошептал Филонов и зажал руками седую голову. - Везли в госпиталь к
отцу... Какой же подлец завернул машины?.. Нужно ехать...
Перед Аркадием Марковичем встало лицо Наварина. Ему почему-то казалось, что это
именно тот самый Наварин. И оттого, что он его знал, было еще больнее. Горе знакомого
человека всегда ближе принимается к сердцу, если даже этот человек не симпатичен.

Хотелось побыстрее оказаться рядом с ним, помочь, утешить. Но разве утешишь? Родная
дочь!..
Филонов протянул руку к телефону, стоявшему на столе, взял трубку.
Вскоре он уже говорил с санитарным отделом штаба дивизии, в которой совсем недавно
служила санитарка Вера Наварина.
- Доложите точно, кто именно завернул из госпиталя машины с ранеными, - требовал
Аркадий Маркович - Может, дежурный по госпиталю?
- Никак нет, - хриплым голосом отвечала телефонная трубка. - Раненые не приняты
по личному приказанию начальника госпиталя Наварина...
- Наварин? Сам?.. [347]
Просторная комната с завешенными марлей окнами. Тишина. Ее нарушало редкое
позвякивание металла и стекла. Это старшая операционная сестра Сима Березина,
закончив свою смену, наводила порядок на инструментальном столе. Ее миловидное лицо
с большими, темными от густых ресниц глазами было задумчиво. В ушах Симы еще
звучала мольба раненого, которого только что унесли из операционной: "Доктор,
сохраните руку, нельзя мне без руки, я слесарь... семья большая..." Но сохранить руку не
удалось. Гангрена...
Сима покосилась в угол, где примостился за тумбочкой хирург Николай Николаевич
Рокотов; увидела его широченную спину с завязанными тесемками халата, черные волосы
на затылке, выбившиеся из-под белого колпака, услышала шелест бумаги: хирург заполнял
карточку раненого. Сима вздохнула: "Неужели нельзя было ничего сделать?"
Из-за простынной перегородки вышла с ведром в руке стройная девушка в белом халате и
косынке с красным крестиком. Это медсестра Ирина Сорока. В ведре - бинты, в
запекшейся крови.
Ирина остановилась у окна и попыталась сквозь сетку марли рассмотреть что-то на дворе.
На ее широком, курносом лице - недоумение. Потом Ирина подбежала к двери,
распахнула ее. Два санитара осторожно внесли носилки с раненым, накрытым шинелью.
"Откуда? - в больших серых глазах Симы мелькнуло удивление. - Ведь палаточные все
обработаны, а новых не поступало... Ни одна машина сегодня не приходила..."
Санитар Красов, пожилой рыжеусый солдат с морщинистым лицом, заметив
недоуменный взгляд начальства, точно извиняясь, пояснил:
- Солдаты принесли. Прямо с передовой... на носилках...
- Шутите?! - не поверила Сима.
- Вон посмотрите в окно. И уходить не хотят. Вчетвером несли с полкового пункта. В
медсанбат и не заглянули. Говорят, слышали от одной санитарки, что у нас знаменитый
хирург есть - Наварин.
Раненый стонал. Землисто-серое лицо, заострившийся нос, вздрагивающие веки на
полузакрытых глазах, У Симы тревожно сжалось сердце, и она повернулась [348] к
Николаю Николаевичу, который, оставив свои бумаги, подошел к рукомойнику с педалью
и начал натирать стерильными щетками руки. Видит ли хирург, что раненый очень
"тяжелый"?
Ирина Сорока тем временем снимала повязку с бедра раненого, которого положили на
операционный стол.
- Ой! - вдруг вскрикнула она и отшатнулась от стола. - Посмотрите...
Сима подошла к операционному столу и увидела такое, что вся кровь прихлынула к
сердцу и красивое лицо девушки побледнело. Над обнаженным бедром раненого
возвышался черный, ребристый стабилизатор неразорвавшейся мины. Сима вспомнила
случай, когда под Смоленском в лесу, где разбил свои палатки госпиталь, один санитар
поднял такую мину, чтобы отнести ее в сторону. Мина взорвалась в руках...
При виде стабилизатора мины у хирурга Рокотова выскользнула из рук стерильная щетка.
Он молча, округлившимися глазами смотрел на хвост мины, и было видно, как на его
виске учащенно пульсировала розовая жилка.
- Всем выйти из палаты! - наконец проговорил Николай Николаевич. - Пригласите
пиротехника.
Комната опустела. У операционного стола остались хирург и Сима Березина.
- А вы? - обратился к ней Рокотов.
- Я помогу. Подготовлю рану...
Подполковник медицинской службы Вениамин Владиславович Наварин слыл в госпитале
отзывчивым, добрым человеком. Зайдет к нему в кабинет начальник отделения или
рядовой врач, медсестра или санитар - всякому он скажет приветливое слово,
поинтересуется самочувствием. Вениамин Владиславович выслушивал подчиненных, как
отец родной. И особенно душевно откликался на всякие жалобы и просьбы.
Вчера санитар Красов в самую горячую пору, когда пришли машины с ранеными, оказался
пьяным. Дежурный врач отстранил санитара от работы, а заместитель начальника
госпиталя по политчасти майор Воронов тут же объявил ему пять суток ареста.
Сегодня утром Красов, вместо того чтобы отправиться [349] под арест, побежал каяться к
начальнику госпиталя. Вениамин Владиславович внимательно выслушал немолодого
рыжеусого солдата, пожурил его и после того, как Красов, жалостливо хлюпая своим
рыхлым лиловым носом, пообещал и не "нюхать" больше хмельного, отпустил его. Затем
пригласил к себе майора Воронова.
- Поймите, дорогой Артем Федорович, - увещевал сейчас Наварин замполита, -
санитар Красов - человек пожилой, оторван от семьи, от дома. Ну выпил рюмку, бывает
такое, может, по детям загрустил. Внушить ему нужно, прямей скажу. Но старика под
арест!.. Помилуйте, у нас же госпиталь, а не рота новобранцев. Потом и о другом не
забывайте. Сегодня одного накажем, завтра второго, третьего. Через месяц настроим
против себя весь госпиталь. Как же работать тогда?

Майор Воронов сидел на жестком топчане у стола и недовольно хмурил брови. В его
немолодых глазах поблескивали недобрые огоньки, а скулы и подбородок на худом
горбоносом лице казались твердыми, точно литыми. Вениамин Владиславович начал
волноваться:
- Только поймите меня правильно, - он даже привстал за своим письменным столом,
заслонив широкой спиной окно. - Я не против дисциплины, наоборот. Но, прямо скажу,
я против крайних мер...
- С такими порядками я согласиться не могу, - ответил Воронов, налегая плоской
грудью на стол. - Ведь если придерживаться вашей точки зрения, то можно оправдать
пьянку любого нашего работника, оправдать дезертира или самострела, вдруг такие
окажутся. Все же оторваны от семей...
- Артем Федорович! Дорогой человек! - с дружелюбным недоумением воскликнул
Наварин, усаживаясь на место и прикладывая обе руки к сердцу. - Зачем же сгущать
краски? Люди-то наши, советские! Пошлите этого Красова сейчас, сию минуту, на самое
опасное дело, на верную смерть, и он пойдет. Пойдет без малейшего колебания.
- Боюсь, что если я отдам ему подобное приказание, он прибежит к вам...
- Почему же?
- Мое приказание, выходит, для него не закон. Я наложил взыскание, вы отменили через
мою голову, [350] не посчитались с уставом, - Воронов отстранился от стола, и под ним
жалобно, протестующе скрипнул топчан.
- А-а-а, вот тут вы правы, Артем Федорович! Прямо скажу: иногда забываю я о
тонкостях устава. Каюсь. Но уставы - не главное. Душу надо иметь! Нельзя подавлять
человека. Я вот родную дочь, рядовую санитарку, не могу заставить перейти из полковой
санроты в госпиталь. Девчонка, самовольно из дому сбежала. Не хочет под начало отца -
и точка. А силой не переведешь.
Майор Воронов отвернулся к окну, в которое заглядывала со двора ветка недавно
отцветшей рябины. Двор - унылый, запыленный, заросший бурьяном. Через улицу
виднелось пепелище давно сгоревшего дома. Воронову не по себе. В который уже раз
приходилось ему вести столь неприятные разговоры с начальником госпиталя...
В кабинет постучались. Вошла молодая женщина - лейтенант административной службы
и положила перед Навариным пакет с сургучными печатями.
- Распишитесь в получении, Вениамин Владиславович. - Женщина раскрыла журнал,
вздохнула и неодобрительно покосилась на мрачного Воронова, как бы давая понять
Наварину, что она сочувствует ему.
Наварин расписался в журнале, сломал на пакете сургуч. Достав бумагу, углубился в
чтение...
Майор Воронов, посасывая не набитую табаком трубку, молчал. А начальник госпиталя,
уткнувшись глазами в бумагу и нахмурив свои густые черные брови, точно позабыл о
присутствии замполита.
В приказе, который лежал перед Навариным, четко и ясно говорилось: "Хирургический
полевой подвижной госпиталь подполковника медицинской службы Наварина
включается в систему головного полевого эвакуационного пункта..." Наварину
предписывалось возглавить скомплектованный хирургический отряд и вместе с
госпиталем быть готовым к передислокации в район тылов Н-ского полка.
- Сумасшествие! - всплеснул руками Вениамин Владиславович и торопливо начал
развертывать карту с нанесенной обстановкой. Отыскав на ней у самой [351] линии
фронта красный флажок подвижного медицинского пункта Н-ского полка, он обратился к
Воронову:
- Полюбуйтесь! Сюда приказано перебазироваться перед наступлением, почти на
передний край.
Воронов внимательно посмотрел на карту, подумал и, не торопясь, ответил:
- Хотя и опасно немного, но, по-моему, место подходящее. Лес, пути подъезда хорошие,
близко от больших дорог. Значит, и попутный транспорт будет на нас работать.
- Удивляюсь вам, Артем Федорович! - вскипел Наварин. - Дело же не в опасности. А
как с взаимодействием между медсанбатами и эвакопунктом? Снаряды, бомбы,
окружение - ничто нам не может помешать в работе. Ничего мы не боимся. Но нарушить
взаимодействие!.. Это именно и получится, когда мы выедем вперед за линию
медсанбатов. Начнется чехарда. Медсанбаты встанут на колеса, и весь поток раненых к
нам устремится. А нам же спасать этих раненых нужно! Жизни человеческие нам
доверяют! Жизни! Мы обязаны свести смертность раненых к минимуму.
- Вы полагаете, этого не учитывали, когда составляли приказ? - сухо спросил Воронов.
- В том-то и дело, - Наварин снисходительно улыбнулся, и доброта, которая обычно
светилась в его глазах, исчезла. - Сидят в санотделе штаба армии канцеляристы и
сочиняют приказы. А у нас опыт. Помню, под Смоленском... Да что далеко за примерами
ходить!.. Недавно командир медсанбата Михайлов прислал к нам без обработки две
машины тяжелораненых. А ведь знает же, что не имеет права этого делать. И все-таки
направляет. А что будет, если поток раненых увеличится? В каком положении мы
окажемся, когда вперед медсанбатов выедем?
- Постойте, постойте, - перебил Наварина майор Воронов. - О каких двух машинах вы
говорите?
- Три дня назад это было... Вот вы, Артем Федорович, упрекаете меня, что я устав
нарушаю. Где нужно, я за порядок костьми лягу. Михайлов хоть и мой старый знакомый,
на Северо-Западном фронте тоже в одной армии были, а я его не пощадил. Завернул
машины обратно и еще сообщу об этом начальству. [352]
- Завернули? - глаза майора Воронова потемнели, сделались колючими. - А может,
медсанбат не мог?..

Во дворе хлопнула калитка и послышались чьи-то торопливые шаги. В кабинет вбежала
медсестра Ирина Сорока. Запыхавшаяся от бега, взволнованная, она, не спросив, как
положено, разрешения, начала тараторить:
- Товарищ начальник! Раненого принесли, прямо с полкового медпункта. У него в
правом бедре мина... в верхней части... Пиротехник говорит - трогать нельзя, может
взорваться.
Наварин смотрел на взволнованную девушку, и его спокойное и твердое лицо выражало
недоумение.
- Толком расскажите. Какая мина? - переспросил майор Воронов, поднимаясь со
своего места.
- Немецкая! Небольшая, как свеколка. Застряла в бедре и не разорвалась...
Вениамин Владиславович хмурил брови, и над ними дергались мускулы. Такого случая он
еще не встречал в своей практике и даже нигде не читал о подобном. Начал осмысливать
услышанное. Сразу далеко отодвинулись только что одолевавшие его заботы... "В теле
человека неразорвавшаяся мина. Нужно оперировать. Но мина в любой миг может
взорваться. Погибнет не только раненый, но и хирург и все, кто будет близко..."
Вениамину Владиславовичу показалось, что спинка стула, на котором он сидит,
расслабленно подалась назад. И деревянные половицы под ногами вдруг показались
дряблыми, скрипучими. Ему стало неприятно это состояние потерянности, и он
нетерпеливо, со злостью забарабанил пальцами по столу. Ритмичная дробь пальцев как
бы дала плавный ход мыслям, вернула его к действительности. Оторвав взгляд от
взволнованного лица медсестры, Наварин вопросительно посмотрел на майора Воронова,
который старательно набивал табаком трубку с медным ободком на мундштуке.
- Доложить в санотдел армии? - проговорил Вениамин Владиславович и потянулся
рукой к телефонному аппарату, стоявшему тут же на столе. - Алло! "Сосна"? Дайте
двадцать седьмой... Попрошу главного хирурга. Нет его? Наварин говорит... К нам поехал?
[353]
Вениамин Владиславович положил трубку и пожал плечами. Брови его вскинулись вверх,
и на высокий лоб легла лестничка морщин.
- Главный армейский хирург, оказывается, к нам поехал... - вроде про себя, озадаченно
промолвил Наварин. Повернувшись к Ирине, приказал: - Быстренько пригласите ко мне
Николая Николаевича! Посоветуемся...
Ирина убежала за ведущим хирургом Рокотовым, а Наварин поднялся из-за стола и,
озабоченный, начал ходить по кабинету. Воронов раскурил трубку и снова уселся на
топчан у окна, время от времени кидая вопросительный взгляд на начальника госпиталя.
- Генерал Филонов только прибыл в армию, - промолвил Вениамин Владиславович,
обращаясь к замполиту, - знакомиться с госпиталем едет, а тут такой случай!
Небывалый...
Во дворе опять послышался топот. Это уже возвращалась Ирина. Раскрасневшаяся от бега,
она ворвалась в кабинет и скороговоркой выпалила:
- Николай Николаевич, не могут! Раненый на операционном столе!..
- Безумие! - простонал Наварин, страдальчески сморщив лицо. - Всю ответственность
взвалил на свою спину. Может, я сам оперировал бы!.. Погубит себя и людей... - И,
повернувшись к Воронову, спросил: - Что теперь Филонов скажет? Знаю я этого
ворчливого старика!
Вениамин Владиславович остановился у стола, точно прислушиваясь, не донесется ли со
стороны школы, где размещен операционно-перевязочный блок, взрыв. И вдруг ему стало
не по себе: сейчас нагрянет генерал-майор медицинской службы Филонов, а он, хирург
Наварин, когда в его госпитале такое событие, вынужден быть в стороне! "И все из-за
самоуправства подчиненных!.."
Наварин, сам не замечая того, почти бегал по кабинету, заложив руки за спину. Казалось,
начальник госпиталя позабыл о Воронове, о медсестре, притихшей у дверей. Потом
неожиданно остановился перед Ириной, посмотрел в ее растерянное лицо и приказал:
- Бегите к пропускному пункту. Как только заметите машину генерала Филонова,
немедленно позвоните мне. [354]
- Так они уже приехали! - сказала Ирина.
- Как? Когда?..
- Недавно! Приехали, узнали от солдат о мине - и в операционную. Они ж вместе с
Николаем Николаевичем операцию делают...
Наварин, окатив медсестру досадливо-негодующим взглядом, пулей вылетел из кабинета.
Без фуражки, с растрепанной шевелюрой, он крупной рысцой бежал к школе. Ему вслед
строго и задумчиво смотрел в окно замполит Воронов.
Раненый, укрытый простынями, спиной вверх лежал на операционном столе. Обнажено
только правое бедро. Сима Березина, промыв кожу вокруг раны и стараясь не слышать
протяжного тихого стона, Смазывала ее йодом. Пальцы девушки словно онемели: то не
могли попасть ватой, намотанной на палочку, в склянку с йодом, то не хватало сил
притронуться к ребристому хвосту мины. Вспомнилось строго деловитое лицо
пиротехника - молодого лейтенанта: "Трогать нельзя". Рокотов приказал пиротехнику
удалиться...
- Быстрее, Березина, - торопил Симу хирург Рокотов, натирая спиртом руки. -
Раненому плохо.
- Сейчас, сейчас, Николай Николаевич! - и Сима, обложив рану стерильными
салфетками, кинулась к инструментальному столу. Ведь многое еще надо успеть сделать,
прежде чем можно начать операцию.

Вдруг открылась дверь. В операционную, надевая на ходу халат, вошел незнакомый
пожилой человек. На плече его сверкнул генеральский погон.
- Главный армейский хирург Филонов, - хмуро представился он, обращаясь к Николаю
Николаевичу.
Филонов приблизился к операционному столу, несколько мгновений молча смотрел на
угрожающе торчащий среди белых марлевых салфеток стабилизатор мины, потом,
откинув с ног раненого простыню, начал щупать пальцами пульс на правой голени и
стопе. Аркадий Маркович уже был в курсе случившегося.
- Зовите ваших сестер, - точно продолжая ранее начатый разговор, спокойно сказал
Филонов Николаю Николаевичу. [355]
Рокотов, полагая, что главный армейский хирург не подозревает об опасности,
наклонился к нему и, стараясь, чтобы не услышал раненый, тихо сказал:
- Мина может взорваться...
- Всякое может быть, - ответил генерал. - Но солдата надо спасать, время не терпит.
Зовите сестер!
- Я сама управлюсь, - вмешалась в разговор Сима.
Филонов кинул на нее быстрый взгляд и промолчал, сосредоточенно натирая мылом и
щетками руки.
Сима спешила. "Солдата надо спасать", - повторила она про себя слова генерала, делая
раненому укол морфия и кофеина. Теперь Сима была почти уверена, что мина
обязательно взорвется, взорвется потому, что "солдата надо спасать" прозвучало в ее
сознании торжественно, и потому, что у нее прошел всякий страх. Мина взорвется, и
они - Сима, Николай Николаевич, генерал Филонов - погибнут, навсегда утвердив
своей смертью закон: "Солдата надо спасать..."
Но Симе все же не управиться одной. Нужно еще наложить маску, успеть приготовить для
подачи инструментов свои руки. И в операционной появляется бледная от волнения
девушка. Широко раскрытыми глазами она с ужасом косится на черный хвост мины и
дрожащими руками берется за шприц.
Началось самое опасное. Не трудно рассечь клетчатку тела по оси раны. Но потревожить
мину, взрыватель который находится "на сносях"...
Сима стоит между инструментальным и операционным столами, подняв вверх руки.
Напротив - армейский хирург Филонов и ведущий хирург госпиталя Рокотов. У них, как
и у Симы, открыта только узкая полоска лица - глаза и лоб. Глаза сосредоточенные,
нахмуренные, под марлевыми масками угадываются крепко сомкнутые губы.
Сима следит за мягкими движениями пальцев Филонова, в которых зажат скальпель, и
без напоминания подает инструменты.
А вокруг - в коридорах, соседних комнатах, во дворе, на улице - небывалая тишина.
Весь госпиталь прислушивается к тому, что происходит сейчас в операционной. [356]
Рука Филонова ложится на хвостовое оперение мины. Сима чувствует, как в ее груди
прокатывается холодок и замирает сердце, как немеют ноги. В голове бьется только одна
мысль: если мина взорвется - успеть бы отвернуться, чтобы осколки не изуродовали
лицо, глаза...
В этот момент в операционно-перевязочную бесшумно вошел начальник госпиталя
Наварин. В его вдруг ввалившихся темных глазах светилось не то отчаяние, не то
самоотреченность. Всегда твердое и независимое лицо Вениамина Владиславовича
сейчас было потерянным и необычайно бледным. Не обращая внимания на недовольный,
сердитый взгляд генерала Филонова, Наварин кошачьими шажками подошел к
операционному столу.
Сима стояла спиной к двери и не заметила, когда вошел начальник госпиталя. Она
приготовилась подать Филонову хирургические ножницы, как вдруг к ее плечу
прикоснулась рука Наварина. От неожиданности девушка вздрогнула. Ножницы
выскользнули из ее рук и звонко ударились об пол. В напряженной тишине этот удар
загремел как выстрел, как взрыв... И тотчас же Вениамин Владиславович проворно
нырнул к ногам Симы, под стол...
Сима растерялась. Вначале ей показалось, что Наварин бросился поднимать
выскользнувшие у нее ножницы. И ей, виновнице всего этого, хотелось побыстрее
поднять их самой. Но окрик генерала Филонова: "Не сметь!" - вовремя остановил
операционную сестру. Ведь руки-то у нее стерильные, а операция не закончена...
Филонов, Николай Николаевич, Сима Березина с удивлением смотрели на Наварина. А
он, длинный, в белом халате, прикрыв голову руками, несколько секунд полежав без
движения, начал подниматься - медленно, с похрустыванием в коленях. Затем
расхлябанной, старческой походкой зашагал к дверям, прижимая правую руку к сердцу...
Наварин возвратился в свой кабинет подавленным.
- Что с вами, Вениамин Владиславович? - встревожился майор Воронов, положив
телефонную трубку. Его задержал в кабинете звонок из политотдела армии. [357] Там уже
знали о двух не принятых госпиталем машинах с ранеными...
- Сердце, Артем Федорович... - Наварин, обессиленный, опустился на табурет. -
Сейчас в операционной такой приступ...
Вдруг где-то за соседними домами громыхнул взрыв.
Воронов и Наварин вскочили на ноги. По лицу Воронова разлилась бледность.
Испуганный, он посмотрел на Вениамина Владиславовича, у которого непонятным
блеском загорелись глаза, и кинулся к дверям.

Наварин преобразился. Куда девались его вялость и подавленность!
- Беда, Артем Федорович! - вскрикнул он, устремляясь вслед за Вороновым. Но тут же
остановился, проводил глазами пробежавшего мимо окна замполита и, прикусив нижнюю
губу, углубился в какие-то свои мысли.
Потом Вениамин Владиславович налил из графина стакан воды, залпом выпил ее и
посветлевшим взглядом, чему-то улыбаясь, обвел свой кабинет. Тут же с деловитой
решимостью он кинулся в распахнутую Вороновым дверь.
По знакомой тропинке бежал к школе, а в голове билась мысль:
"Эх, Филонов, Филонов!.. Славный был старик... Освободилась должность главного
хирурга армии..."
Недалеко от школы Вениамин Владиславович столкнулся с Ириной Сорокой. С дрожащим
блеском в глазах и сияющим лицом девушка выпалила:
- Все в порядке, товарищ начальник! Генерал бросил мину в старый колодец!..
Наварин остановился, точно наткнулся на невидимую стену, посмотрел застывшими
глазами на Ирину. Девушка посторонилась, давая ему дорогу, потом заторопилась дальше.
А он, поблекший, все стоял на месте, чувствуя, как от груди к ногам побежал противный
холодок. Старался поймать какую-то очень нужную сейчас мысль, но никак не мог. С
трудом сделал шаг вперед, потом повернулся назад и медленно побрел, сам не зная куда.
Некстати вспомнилось детство, провинциальный городок, в котором отец работал врачом.
Однажды мальчишки играли в войну, и Вениамин объявил себя командиром. Его побили
и сказали, что командиром будет [358] самый сильный. Потом он старался выглядеть
сильным и жестоко ненавидел тех, кто в это не верил...
Наварин пришел в свой кабинет, бессмысленным взглядом посмотрел на письменный
стол, где лежала развернутая топографическая карта, потом направился в соседнюю
комнату и, не раздеваясь, лег поверх одеяла на кровать.
Минут через двадцать пришли генерал Филонов и подполковник медслужбы Рокотов.
- Никого нет? - недовольно спросил Аркадий Маркович, увидев пустой кабинет.
Ему никто не ответил.
Аркадий Маркович придвинул к столу табуретку, уселся верхом на нее и задумался.
Рокотов присел на краю скрипучего топчана.
- Не принять раненых, - с душевной болью заговорил наконец Филонов, - не
поинтересоваться, что стряслось в медсанбате... Боже мой! И все из-за того, что командир
медсанбата Михайлов его давнишний недруг... И недруг ли?.. На совещании критиковал...
Ну откуда такая мразь в душе человека?! - Аркадий Маркович повернулся к Рокотову. -
Откуда?.. От собственного ничтожества, от неспособности занимать то место, которое он
занимает, и от стремления удержаться на нем, от трусости, что распознают его
ничтожество... А мы? Где же наши глаза? Почему не хотим разглядеть таких людей, а
распознав, почему не спешим указать им их место?..
Аркадий Маркович замолчал и углубился в какие-то свои мысли. Потом, очнувшись от
них, снова обратился к Рокотову:
- Простите, дорогой Николай Николаевич. Я, кажется, увлекся грустными
размышлениями. Приступим к делу: вам придется принимать госпиталь... Да, да. И
немедленно... Наварин пойдет под суд.
В дверях, что вели в соседнюю комнату, послышался шорох. Филонов оглянулся и увидел
Наварина. Он стоял бледный, беспомощный, с сухими дрожащими губами.
"Вот и еще одну мину обезвредили, - мелькнула мысль у Аркадия Марковича и тут же с
новой болью отдалась в груди. - А ведь мину эту я, кажется, своими собственными
руками вытолкнул на дорогу, людям под ноги.,. А мог же давно убрать ее..." [359]
То ли от этой горькой справедливой мысли, то ли оттого; что ему предстоит еще сказать
Наварину о смерти его дочери и о том, что он, Наварин, виновник ее смерти, генерал
тяжело вздохнул и устало провел рукой по своему немолодому лицу.
1957 г.
Жизнь, а не служба
Капитан Севостьянов сидел в своем кабинете за письменным столом и, повернув голову к
распахнутому окну, смотрел на пустынный, зажатый между казарменными зданиями
плац. Желтоватые с прозеленью глаза капитана останавливались то на ведущей к штабу
аллейке, обсаженной дружно распустившимися кленами, то на чадившей далеко за
военным городком трубе кирпичного завода. От трубы до самого горизонта тянулась в
голубом апрельском небе рыжая пасма дыма.
Севостьянов потер рукой свой крутой лоб, пригладил белесую копну волос и взялся за
перо.
О чем же писать? Что самое главное в работе секретаря партийного бюро части?
Вспомнился вчерашний телефонный разговор с начальником политотдела.
- У вас, Севостьянов, есть о чем рассказать на совещании, - рокотала знакомым
голосом телефонная трубка. - Главное - роль парторганизации в боевой учебе.
Набросайте тезисы. Приеду - обсудим.
Завтра утром приедет начальник политотдела. Но обсуждать-то пока нечего!
Севостьянов мучительно смотрит на чистый лист бумаги. Кажется, хруст стоит в голове
от мыслей, а на бумагу ничего не ложится.
Севостьянов по натуре романтик. Он любит размышлять о своей партийной работе, как о
самом возвышенном и интересном на земле. Любит рассматривать ее в ярких
переливающихся красках. Иногда его недремлющее воображение рисует партийную
жизнь части как гигантский, красивых форм и причудливых конструкций светильник, без
которого людям пришлось бы делать свое дело впотьмах. И он, Севостьянов, бдительно
следит за тем, чтобы светильник этот не погас, чтобы лучи [361] его проникали во все
уголки войскового организма и не только освещали их, но и согревали тем особенным
теплом, которое рождает энергию, энтузиазм, заинтересованность во всем.

Да, легко вот так сидеть за столом и фантазировать, видеть себя в образе Прометея. А вот
о чем он все-таки будет рассказывать на Всеармейском совещании? Чем он удивит,
озадачит или хотя бы чуть-чуть заинтересует своих собратьев-секретарей?
Севостьянов начал думать об отчетно-выборном собрании, где его уже на третий "сезон"
избрали секретарем партийного бюро. Пытался вспомнить, что именно хвалили
коммунисты в работе партийного бюро... Попробуй вспомни, когда ребра от критики
трещали! Не любят же у нас хвалить. Если хорошо дело поставлено, значит, так и надо,
если плохо - оглоблей по голове!
И тут же Севостьянов коротко хохотнул. Верно, загнул он насчет оглобли. Вспомнил, как
поднялся на трибуну капитан Лесков - высокий, лобастый, резкий. Посмотрел в зал так,
вроде искал там своего обидчика, и вдруг заявил:
- Наша часть по всем показателям занимает одно из первых мест в округе. В этом
большая заслуга партийной организации. Я предлагаю оценить работу партийного бюро
за отчетный период как хорошую!
Зал весело загудел, провожая дружескими взглядами высокую фигуру Лескова.
Послышались даже жиденькие аплодисменты.
Других предложений пока не было, и председательствующий уже собирался ставить
вопрос на голосование. Но вдруг поднялся на трибуну представитель политотдела майор
Филонов, веселый и острый на язык парень.
- Я предлагаю так, товарищи, - сказал он с доброй улыбкой, - давайте мы скажем подружески
капитану Севостьянову, что он и возглавляемое им бюро работали
действительно хорошо. Тут никуда не денешься: показатели налицо. Но в протоколе,
официально, надо оценить их работу как удовлетворительную. Скромность, товарищи,
она украшает...
Собрание заволновалось. Скрипела трибуна под все новыми ораторами. Прикусив губу,
торопливо вел протокол член бюро лейтенант Каленик. Наконец после второго [362]
выступления майора Филонова незначительным большинством голосов было решено:
"Считать работу партийного бюро части удовлетворительной".
"Интересно, есть ли счастливчики секретари, чью работу оценили бы на "хорошо"? -
размышлял сейчас Севостьянов. - Вряд ли... А зря! Ханжество же это: ведь партийная
работа - не служба, а жизнь! И сколько людей посвятило себя этой беспокойной, не
легкой жизни! Сколько воинских частей благодаря горячей работе коммунистов добились
высокого боевого совершенства! Да хотя бы наша часть!"
Но как об этом расскажешь? Назвать все формы работы, перечислить мероприятия?
Какие? Какое мероприятие может заставить солдата на посту крепче сжимать в руках
оружие и зорче всматриваться в ночную темень? Какое мероприятие поможет молодому
офицеру в весенний вечер оторваться от юношеских мечтаний и углубиться в работу над
конспектами завтрашних занятий? Каким мероприятием можно убедить отстающего
солдата Чеснокова в том, что его трудная служба нужна народу?.. Мероприятие! И словото
какое холодное, казенное. Разве согреешь им солдатские сердца?
Да, но сделано немало. День и ночь часть несет службу. День и ночь ни на секунду не
спускают локаторы своих зорких глаз с глубин воздушного океана. Не зря гордится
успехами части командующий войсками округа. Значит, что-то и ты делаешь, капитан
Севостьянов, какие-то "мероприятия" и ты проводишь. И дело, конечно, не в названии.
Дело в том, сколько вкладываешь души и выдумки в свою работу, как искренне и
взволнованно звучат твои слова в разговоре с людьми, а главное, самое главное, как
умеешь зажечь своих помощников - членов бюро, активистов, комсомольцев... Резко
зазвенел на столе телефон, и капитан вздрогнул от неожиданности. Поднял трубку.
Услышал приглушенный расстоянием голос лейтенанта Каленика. Он с маленьким
гарнизоном солдат и сержантов несет службу в сорока километрах от части.
- Очень надо посоветоваться! - взволнованно гудел в телефонную трубку Каленик. -
Тут, понимаете, такой случай... чепе, одним словом.
- Чепе?!
- Да, сержант Васюта... Не то, чтоб чепе... [363]
Далеко позади остался кирпичный завод с рыжей шапкой дыма, выматывающейся из
высокой трубы.
Капитан Севостьянов пожалел, что не перезвонил лейтенанту Каленику и до конца не
выяснил, что же там произошло с сержантом Васютой. Их разговор прервала
междугородная телефонная станция (Севостьянову звонили из политуправления,
напоминали, что он по пути в Москву должен заехать в штаб округа).
Сейчас Севостьянов едет на пост Каленика. Капитан сидит на переднем сиденье юркого
газика рядом с молоденьким солдатом - водителем и задумчиво смотрит вперед на
сгорбившуюся за лощиной дорогу.
С неба во всю мочь светит апрельское солнце. В воздухе уже пахнет маем. Степь, через
которую пролегла дорога, покрылась влажной зеленью и яркими пятнами цветов по
ложбинкам. Прямо над машиной качается на воздушных волнах жаворонок. Наверное,
проворная пичуга захлебывается в песне, но голос ее тонет в ровном шуме мотора.
"Что же там натворил сержант Васюта?" - который раз задавал себе вопрос
Севостьянов.

Вспомнилось широкоскулое, курносое лицо Васюты. Полные губы со смешинкой в
уголках, хитрые, глубоко сидящие глаза. Смекалистый парень, сержант Васюта!
Работая оператором на радиолокационной станции, Васюта первым в части перекрыл все
тактико-технические возможности своей аппаратуры и значительно увеличил дальность
обнаружения целей.
1 Капитан Севостьянов, узнав об этом, доложил командиру части. А на второй день
партийное бюро обсуждало вопрос об опыте, сержанта Васюты. Затем в подразделениях
прошли партийные собрания, на которых по поручению партбюро выступили офицерыспециалисты
с разъяснением и техническим обоснованием превышения станцией
дальности обнаружения целей.
Доброе дело сделали. Но... сержант Васюта вскоре зазнался, допустил пререкания с
лейтенантом Калеником, за что получил выговор, а потом совершил еще один, более
серьезный проступок.
Какую же теперь штуку выкинул этот строптивый сержант? [364]
Ехать было еще далеко, и капитан Севостьянов опять углубился в размышления над тем,
что он должен будет записать в тезисы своего выступления в Москве. Один за другим
вставали вопросы: как ты, капитан Севостьянов, измеряешь плоды своих усилий, какой
мерой и какими величинами? Нет ли в твоей работе переливания из пустого в порожнее?
Понимаешь ли, какое конкретное выражение принимают итоги твоего труда?
А ну, вспомни-ка, например, свое столкновение с капитаном Лесковым. Задолго до
больших учений ты пришел в его подразделение, чтобы оказать помощь.
- Уж как-нибудь сам справлюсь, - насмешливо сказал тебе Лесков. - Не вмешивайся
не в свое дело. К тому же я и сам коммунист...
И как ты ему ответил, капитан Севостьянов? Зло ответил, резко. Ты сказал:
- Деляга ты, Лесков, а не коммунист! Что ты один можешь? Кое-что: учебный процесс
организуешь, поставишь задачи перед офицерами и сержантами, потребуешь от них
соблюдения методики обучения. Когда начнется учебная операция, ты сумеешь, исходя из
обстановки, принимать правильные решения и отдавать приказы. Но ведь этого мало! Ты
забыл, что у солдат, кроме желания честно выполнить свой долг, есть еще и характеры, и
сердца, и разный уровень сознания, и сложившиеся отношения друг с другом. Хватит ли у
тебя одного, даже при помощи командиров, силы зажечь все сердца жаждой подвига,
донести до глубины сознания многих десятков солдат важность и сущность предстоящей
задачи? Наконец, сможешь ли ты в ходе длительных учений при своей большой занятости
постоянно влиять на подчиненных так, чтобы их ни на минуту не покидал дух бодрости,
чувство локтя товарища и тот задор, боевой накал, которые приносят победу? Ничего ты
один не сделаешь. И я один ничего не сделаю. А вот мы вместе с тобой да при помощи
всех коммунистов подразделения, при помощи комсомольцев и актива (если эту армию
мы с тобой хорошо нацелим) сдюжим все!
И сдюжили. Капитан Лесков гордится теперь золотыми часами с монограммой -
подарком от командующего войсками округа. А тебе, Севостьянов, на разборе учений
указано на запоздалую доставку газет, за которую [365] отвечал один из твоих
коммунистов. Недосмотрел ты. Значит, правильно указано.
Или неправильно? Обошли тебя похвалой? Тебе тоже нужна награда? Ах, не нужна! Ты
видишь свою награду в другом... В чем же? В итогах партийной работы? Где они? Какие?
И перед мысленным взором Севостьянова стали проходить лица - десятки знакомых
лиц. Это солдаты. Вспомнились те, которые осенью уволились в запас. Какие ребята! А
были какими? Были разными, может, не плохими, а стали отличными - со светлым
умом, добрым и горячим сердцем и умелыми руками. Воины и строители коммунизма!
И ты, Севостьянов, убежден, что в формировании характера этих людей первая роль
принадлежит партийной работе? Да! Партийной! Работе!
Что же это такое - партийная работа?
Это работа с людьми, это, прежде всего, влияние на человеческие умы и сердца, это
умение помочь людям обрести или закрепить обретенное коммунистическое
мироощущение, умение помочь им раздвинуть горизонты своего понимания жизни
вообще и сегодняшнего дня в частности. Это умение помочь людям быть активными в
жизни, активными сознательно.
Партийная работа - это жизнь. Это жизнь, а не служба! Большая жизнь, наполненная
страстью, накалом, заинтересованностью в человеческих судьбах. В такой жизни самое
элементарное, что требуется от секретаря партийной организации, - знание людей. Надо
знать людей! А ведь иные, нечего греха таить, знают только отношения между людьми,
знают их служебное положение, потому что они не живут партийной работой, а служат на
посту секретаря. И вследствие этого между их намерениями и делами часто лежит
пропасть.

---

Размышления капитана Севостьянова прервал визг тормозов газика, И только сейчас он
обратил внимание, что ехавший навстречу грузовик тоже остановился. Из кабины
грузовика выскочил улыбающийся старшина. [366] Рукавица - приземистый,
крепкогрудый, с уже загоревшим, грубоватым лицом.

- Здравия желаю, товарищ капитан! - бодро произнес Рукавица.
Севостьянов тоже вышел из машины. Поздоровавшись со старшиной, озабоченно спросил:
- Что там натворил сержант Васюта?
- Сержант Васюта?.. Чего натворил?
- Да.
- Ничего он не натворил, товарищ капитан. К нему жена приехала.
- Жена?!
- Ага.
- Как же она разыскала пост?
- Васюта клянется, что в письмах ей ничего не объяснял.
Вскоре газик Севостьянова весело катился по дороге. Вдалеке над степью
приплюснутыми курганами обозначалось расположение поста лейтенанта Каленика. Над
одним из курганов медленно вращалась большая полусфера радиолокатора;
Что же делать с Васютой? Этот вопрос сейчас занимал капитана уже всерьез. Надо бы
предоставить сержанту Васюте пару - тройку суток-отпуска да отправить его в город. Но
после его проступков...
Капитан заулыбался, представив все, что произошло на посту Каленика. Любопытные и
оживленные глаза солдат. Обалделый от радости и смущения сержант Васюта.
Растерянный лейтенант Каленик, не имея понятия, как ему надо поступить в этом не
предусмотренном никакими уставами случае.
С поста давно заметили газик капитана, и лейтенант Каленик вышел встречать начальство
в степь.
Севостьянов, выслушав рапорт начальника поста, делал вид, что ничего не знает о
происшедшем, и постарался опередить Каленика вопросом:
- Что здесь с Васютой стряслось? Он же мне в части до зарезу нужен.
- Нужен?! - обрадованно удивился лейтенант, и в его серых глазах блеснула
надежда. - Так к нему же приехала жена!
- Когда?! Как?! [367]
- Сегодня. Будто с неба свалилась. Говорит, соскучилась по мужу, вот и приехала. Взяла
и приехала. Запретить, говорит, не имеете права.
В стороне от поста Севостьянов увидел сержанта Васюту и его жену. Они оба сидели на
вкопанной в землю под чахлым кустом акации скамейке и виновато смотрели на
капитана. Молодая женщина то и дело поправляла белую косынку на голове, а Васюта,
придавленный так внезапно свалившимся на него счастьем, только через некоторое время
догадался вскочить на ноги и издали отдать честь капитану.
- Вот что, Степан Романович, - обратился Севостьянов к Каленику. - У тебя, конечно,
негде устроить эту гостью. Да и не полагается здесь. А отпуска Васюта не заслужил.
- Само собой. Но...
- Что "но"? Согласен дать увольнительную?
- А что же делать? Такой случай...
- Не надо. Откомандируй его на трое суток в штаб. Нужен там...
Когда Севостьянов возвращался в город, в газике, у него за спиной, в испуганном
молчании сидел рядом со своей женой сержант Васюта.
Севостьянов улыбался своим мыслям. Он с теплотой думал об этой маленькой,
черноглазой, молодой женщине. Соскучилась по своему губастому Васюте и примчалась в
такую даль, разыскала.
В городе, возле гостиницы, Севостьянов приказал шоферу остановить машину.
- Ну что ж, Васюта, вам повезло, - со смехом обратился к сержанту. - Завтра
потребуется ваша помощь в оружейных мастерских - на час работы... А сейчас
устраивайтесь в гостинице.
- Слушаюсь! - обрадованно гаркнул Васюта, проворно выбираясь из машины.
- А вечером приходите с женой ко мне в гости, - с улыбкой добавил Севостьянов.
- Слушаюсь!
- Да это же не приказ, - захохотал капитан.
- А я приучила его все исполнять, как приказ, - впервые заговорила жена Васюты и так
улыбнулась да повела глазами на своего муженька, что тот онемел от счастья. [368]
Поездка в маленький гарнизон лейтенанта Каленика заняла у Севостьянова два часа.
Возвратившись в свой кабинет, он сел за стол, придвинул к себе нетронутый лист бумаги,
взял перо и беглыми, косыми буквами написал: "Тезисы к выступлению". А под этими
тезисами потекли строчки, в которых скучно перечислялись "мероприятия", "формы
работы", "обеспечения"... В серые строчки укладывалась яркая работа большого
коллектива коммунистов.
И мне, автору, хочется крикнуть капитану Севостьянову:
- Дорогой друг! Останови свое перо! "Мероприятия", конечно, нужны. Но суть не в них.
Расскажи лучше о тех мыслях, которые бередили сегодня твое беспокойное сердце!
Расскажи о людях, которым легче живется, легче дышится оттого, что рядом есть такая
большая сила, как коммунисты. Расскажи о сержанте Васюте, о капитане Лескове,
лейтенанте Каленике. Расскажи о тех парнях, которые унесли с собой из армии частицу
твоего сердца. Расскажи о своем понимании сущности партийной работы, о радости,
которую она тебе приносит.
Все это очень важно!
1958 г.
Павел Ярчук
И как стыдно Насте писать хлопцу письмо. Правда, Павел ей вроде и не чужой, но и не
родич. Странно, не родич, но стал роднее. И писать ему надо такое... Зачем он задает ей
вопросы, на которые она уже ответила. Не совсем прямо ответила, но он же не дурачок,
все понял...

Настя, сидит за столом у маленького окна с черной от древности и частой протирки
керосином рамой, вспоминает прошлую осень, когда Павел каждый день бегал за село
встречать почтальона, надеясь, что тот несет ему вызов на экзамены в летное училище. В
один из таких дней она тоже пошла за село, в лес по дрова пошла. А чтоб Павел чего не
подумал, захватила для вязки дров толстую веревку.
Увидела Павла сидевшим на каменном жернове у старой, полуразвалившейся ветряной
мельницы. Он неотрывно глядел на убегающую к местечку Воронцовка скучную от
безлюдья дорогу и будто прислушивался, как над головой дремотно поскрипывал ветряк,
подняв в небо скелеты двух уцелевших и уже не подвластных ветру крыльев.
Заметив Настю, Павел смущенно заулыбался. Ему, видать, не хотелось, чтоб Настя знала, с
каким томительным нетерпением ждал он вызова в училище. Но от Насти трудно чтолибо
утаить.
- Почтаря ждешь? - с безжалостной насмешкой спросила она.
- Да... От батьки давно вестей не было.

Глава из романа "Люди не ангелы". [370]

- А почтарь дома. Картошку на огороде копает.
- Серьезно?.. Знал бы - сам слетал на почту.
- Пойдем, летун, лучше в лес по дрова. Ночью бушевал такой ветрюган! Полно сушняка
навалил.
- Пойдем! - с нескрываемой радостью согласился Павел.
Лес действительно выглядел необычно. Под ногами - много сушняка и перемолотой
листвы. Казалось, что деревья ожесточенно передрались между собой. Искалеченная
листва была особенно заметна на тропинках и дорогах, не заросших травой и бурьяном.
Оббитая ветром, она уже начала увядать, и от этого в лесу стоял густой дурманящий
аромат, напоминавший банную парную с березовыми вениками.
Они прошли по тощему скрипучему мостку, вросшему в берега узкого рыжего ручейкажабокрячки,
поднялись в сосняк и, глядя себе под ноги, зашагали по усыпанной хвоей
тропе. Павел спросил у нее:
- Если возьмут меня в училище, будешь ждать?
- Кого ждать? - Она притворилась, что не поняла.
- Меня.
- А зачем тебя ждать? Захочешь - приедешь.
- Замуж не выскочишь?
- Придет время - будет видно. А тебе сколько учиться?
- Три года.
- Ого!..
- Если любишь - дождешься.
- Не стыдно тебе женихаться так рано?
- Мне уже скоро восемнадцать будет.
- А мне только семнадцать.
- Настя... - Павел остановился, взял ее за руку. Она не отняла руки, а только пугливо
оглянулась по сторонам: по лесу бродили женщины, собирая сушняк.
- Что, Павел? - глянула ему в глаза открыто, со смешинкой, хотя смеяться не хотелось.
Сердце насторожилось оттого, что Павлик мог сказать какие-то страшные слова... Но он
сказал не страшные:
- Если ты выйдешь замуж за Серегу, я приеду и убью тебя.
- Тю-у... - Ей стало смешно. - Лучше не уезжай никуда.
- Надо. Потом я вернусь и заберу тебя с собой. [371]
- Так меня мама и отпустит.
- Отпустит. Ты только жди меня.
- Тебя дождешься. Уедешь, и поминай как звали.
- Ты не веришь?..
Насте даже стыдно вспоминать, что было потом. Павел неожиданно обнял ее и поцеловал.
Первый раз в жизни поцеловал. И так неожиданно! Она даже не успела отпихнуть его,
отвернуться. А рядом послышался треск сухой ветки: на тропинку вышла с вязанкой дров
Харитина, мать Сереги. Может, Харитина и не видела ничего, но Настя от стыда и страха
вскрикнула и кинулась в густой подлесок, побежала сквозь кусты прямо к полю.
Побежала так быстро, что Павел догнал ее только у села...
А вчера Настя получила от Павла первое письмо. Принес его не почтальон, а Иван
Никитич - ее первый учитель. Уж лучше бы почтальон. Она не знала, куда деть глаза,
когда Иван Никитич положил на стол конверт. А мама, как маленькая, сразу и пристала:
- Читай, что там пишет наш Павлик. Хорошо, что Иван Никитич вмешался:
- Письмо адресовано Насте, пусть прочтет его сама.
Потом стал корить Настю, что бросила школу, стал выспрашивать причины. Настя не
смела сказать ему правду. Да и как сказать о себе плохое? Не любит она долго ломать
голову над книгами, над задачами. А быть в классе отстающей - значит быть хуже всех
девчат, хотя она красивее многих. Но разве понимают это в школе? Вон Поля Заволока
такая страшнющая, что на нее даже собаки не гавкают - боятся. Но учится на "отлично",
и хлопцы табуном за Полею бегают. Настя же только Павла и Серегу присушила... Павел
теперь далеко, а Серега - срамота одна: веснушчатый, как сорочье яйцо, да и он после
семилетки дома остался. Но Ивану Никитичу этого не объяснишь.
В разговор вмешалась мама. Она показала учителю на старый ткацкий станок, оставшийся
в хате после смерти Григоренчихи, и ответила за Настю:
- Вот ее школа. Научится - будет иметь хлеб на всю жизнь.
Иван Никитич засмеялся и, словно на уроке, начал говорить, что ручной ткацкий станок
скоро понадобится только для музея. Пройдет, мол, время, появится в лавках [372] много
мануфактуры, люди заживут лучше, и никто не станет носить одежду из домотканого
полотна.

Так Настя ему и поверила! Полотно всегда будет нужно - на скатерти, на рядна, на
рушники. А разве кто-нибудь из мужиков выйдет в поле в. штанах фабричной выработки?
Да никогда в жизни! Полотно прочнее и дешевле: для того и сеют на каждом огороде
коноплю.
Когда учитель ушел, Настя выбежала на подворье и, спрятавшись под поветью, прочитала
письмо. Потом долго боялась вернуться в хату - расспросов мамы боялась. А мама все
равно расспрашивала. Но разве скажешь маме о том, что пишет Павлик?.. Отмолчалась. А
мама будто сама прочла письмо, хотя Настя спрятала его под блузку. Вначале похвалила
Павла:
- Доброе у него сердце, мягкое. С таким век проживешь и горя не узнаешь... А потом:
- Ой, как жалко, что Павло - отрезанный ломоть. Пока не отвыкнет от села - будет
писать. Сердцем-то он еще тут. А притрется к городу - забудет про все. Выучится на
летчика, и сельская дивчина ему уже не пара... Как же иначе? Разве мало в городе славных
девчат?
Нет, не верит Настя маме. Павел не такой. Никогда он не обманет Настю, не отступится
от своих слов. Все мамы такие: боятся того, чего не надо бояться.
А она, Настя, тоже хороша. Чего дичилась? Зачем притворялась перед Павликом, что он
ей безразличен?.. Легко было притворяться, когда он всегда находился рядом. А сейчас
она ждет не дождется, чтоб сгинул снег, чтоб пойти в лес да хоть постоять на том милом
мосточке через ручеек-жабокрячку, по которому они проходили с Павлом, посмотреть на
то место, где он поцеловал ее... Как хорошо, что у людей есть память. Настя все помнит: и
как Павлик побил ее однажды, и как пасли они коров, и как в школу ходили. А Серегу кто
за чуб таскал?.. Она!.. За Павлика своего заступилась...
Теперь Настя не будет хитрить. Вот возьмет сейчас и напишет ему всю-всю правду.
Напишет, что думает о нем каждую минуточку и будет ждать его, "как соловей лета"...
Пусть он только учится и не тревожится ни о чем. Она умеет ждать... [373]
Бывают же такие дни! На утреннем осмотре, когда учебная эскадрилья замерла в
двухшереножном строю среди казармы, сам старшина - вышколенный служака -
поставил всем в пример курсанта Ярчука за образцовый внешний вид. А днем Павел
получил письмо от Насти. Такое письмо!.. Никогда же Настя его не целовала, а в письме,
в самом низу клетчатой страницы, написала: "Целую тебя, мой любый Павлушко, и жду
ответа, как соловей лета". И двух голубков в васильковом веночке нарисовала. Голубки
смешные, похожие на ворон, но Павел был счастлив. Настолько счастлив, что не мог ни о
чем думать, кроме как о Насте и о ее письме. Лежало письмо в нагрудном кармане, и он
каждую минуту бережно притрагивался к нему рукой.
Знал бы старшина эскадрильи, чем занимался в часы самоподготовки примерный курсант
Ярчук!
Огромный и светлый учебный класс, уставленный маленькими столами. Над каждым
столом склонилась стриженая голова. Курсанты самостоятельно изучали
"Дисциплинарный устав Красной Армии", вели записи. Старательно что-то писал на
тетрадном листе Павел. Письмо Насте писал. Иногда поднимал голову, смотрел со
счастливой мечтательностью в окно, из которого виднелись в синей дымке громады
далеких Кавказских гор. Насте и не снились такие горы. И он рассказывал в письме о них.
Писал, что шел вчера в строю на стрельбище и глядел на горы. И казалось ему, что горы
тоже двигались в ногу со строем... Смотрел Павел на белые портьеры из тяжелого шелка,
спадавшие по бокам окна к самому полу. Настя никогда не видела таких портьер, да и
слова такого не слышала. И о портьерах писал... Жаль, что нельзя ничего сообщить о
полетах, о прыжках с парашютом. Не летал, не прыгал еще Павел, а самолеты видел
только издали. Но придет время - все будет: и полеты и прыжки. Зато форму он носит
настоящую летную. На суконной гимнастерке голубые, как утреннее небо, петлицы, а в
петлицах - серебряные пропеллеры. А сапоги такие, что на десяток лет хватило б в
школу ходить. Да что говорить! Пришлет Павел Насте фотокарточку. Получает же он в
месяц сорок рублей "денежного содержания". Уже пролетело больше двух [374] месяцев,
как Павел в летном училище. Вот и лежат в его кармане восемьдесят рублей нетронутыми.
А зачем курсанту тратить деньги, если он на всем готовом? Мало ли что можно купить в
военторговском ларьке! Но через месяц разрешат увольнение в город по выходным дням,
тогда Павел раскошелится. Сфотографируется в полный рост! Настя тоже должна
сфотографироваться и прислать ему карточку. Почти все курсанты носят при себе
карточки девчат, а он нет. Настя же не дарила ему карточки...
Длинное письмо у Павла получилось. За два часа "самоподготовки" многое можно
написать - про горы, про портьеры, о полученной благодарности, о том, что к завтраку и
ужину курсантам дают белый хлеб с маслом. Но это - между прочим. Главное: Павел
рассказывает Насте в письме, как они заживут, когда окончит он училище. Его, конечно,
пошлют на Дальний Восток. Всех лучших летчиков туда посылают. Поедет с ним и Настя,
увидит новые земли, новых людей. И всегда она будет с ним, с Павлом, который не
мыслит себе иной жизни, кроме трудной и опасной жизни военного летчика.

Кажется, написал обо всем. Прежде чем запечатать конверт, снова перечитал письмо,
выискивая грамматические ошибки. Трудная наука - грамматика. Однако теперь все
трудности Павлу нипочем...
Бег его светлых, праздничных мыслей прервало требовательное дребезжание
электрического звонка, донесшееся из коридора. В классе заскрипели стулья, зашуршали
бумаги. Павел торопливо заклеил и надписал конверт. Раздалась зычная команда
дежурного:
- Закончить занятия! - И потом: - Встать! Выходи строиться на обед!
Учебные группы строились в колонны на заасфальтированном плацу перед фасадом
учебного корпуса - внушительного трехэтажного здания из серого кирпича. Перед тем как
стать в строй, Павел успел опустить в почтовый ящик письмо. А по пути в столовую, когда
группа горланила "Тачанку", подсчитывал, сколько дней письмо будет идти до Кохановки
и когда можно ожидать на него ответ.
Павел вообще любит подсчитывать. Недавно он вычислил, что из кирпича, который
уложен во все здания их учебного городка, можно построить две Кохановки. [375] Две
Кохановки из камня, под жестью или черепицей! И в каждой хате деревянный пол,
электричество, радио... А ведь когда-нибудь будет такое.
Обед позади. Возле столовой - опять построение. Некоторые курсанты ворчат: команда
"Становись!" в печенках, мол, у них сидит. А Павлу нравится. Новая жизнь у него, и все
по-новому. Даже в казарму, которая от столовой в ста метрах, идут строем.
...После обеда полагается "мертвый час". Не привык Павел спать днем, но порядок есть
порядок. Сейчас зазвучит команда, и надо раздеваться. И тут же услышал:
- Курсант Ярчук! Курсант Черных! К выходу!
Это заорал на всю казарму дневальный.
Недоумевая, Павел побежал на голос. Увидел рядом с дневальным рослого красноармейца
в замусоленной гимнастерке и с противогазом через плечо.
- Посыльный дежурного по училищу! - представился красноармеец, лихо и с вывертом
подбросив руку к козырьку фуражки с голубым околышем. - Вам приказано явиться к
начальнику училища.
Никогда не мог предположить Павел, что один день способен одарить человека горой
счастья, а затем утопить это счастье вместе с человеком в море непоправимой беды. О
беде он пока не догадывался, хотя в груди повеяло холодком от предчувствия недоброго.
"Зачем?" - мучительно размышлял он, когда бежал по заасфальтированному двору,
когда поднимался на третий этаж знакомого серого здания, где располагались учебная
часть и кабинет начальника училища. А сзади, густо сопя, громыхал сапожищами Саша
Черных - высокий, длинноногий, худой и, словно в оправдание своей фамилии,
черноволосый, сумрачно-черноглазый, темноликий.
Павел познакомился с ним еще во время экзаменов и, узнав, что Черных родился в
Березне - соседнем с Кохановкой селе, из которого отец Павла привез когда-то мачеху
Ганну и Настьку, подружился. Саша был старше Павла на четыре года. На гражданке он
работал шофером, не раз проезжал через Кохановку. А в училище прибыл из воинской
части, где отслужил действительную.
В обширной и дремотно-пустынной комнате - приемной начальника училища - по
очереди доложили дежурному [376] командиру, что явились по вызову. Тот, подавив
зевотный вздох, тут же нырнул за тяжелую, обитую темным дерматином дверь, на
которой блеснула золотыми буквами табличка: "Начальник училища", и вскоре
возвратился.
- Ярчук, заходите! - сказал дежурный, кивнув головой на приоткрытую дверь.
Павел почувствовал, что сердце его оборвалось и растаяло. Еще минуту назад он твердил
про себя, как нужно отрапортовать начальнику о своем прибытии, а тут перешагнул порог
и замер, придавленный какой-то тяжестью и будто ослепленный обилием света,
лоснящейся мебелью, красной ковровой дорожкой.
Услышал из глубины кабинета негромкий и спокойный голос:
- Проходите сюда, товарищ Ярчук.
Только теперь Павел рассмотрел за столом полковника - седовласого человека с добрым
округлым лицом и грустными, по-отцовски внимательными глазами.
Глаза полковника подбодрили его. Окрепшим шагом подошел к столу, глубоко вздохнул,
чтобы доложить по форме, но полковник тихо сказал:
- Садитесь, пожалуйста.
Павел присел на краешек мягкого кресла и, чувствуя, как воротник гимнастерки давит
шею, как мелкие росинки пота вспухают на его лице, уставил испуганно-ожидающие
глаза на этого седого и совсем не страшного человека. А полковник, будто позабыв о
Павле, читал какую-то бумагу с синим расплывчатым штампом в уголке.
Наконец он поднял свои мягкие, внимательные глаза с тусклыми огоньками грусти и
заговорил. Голос полковника был задумчиво-мягким, напоминающим голос первого
учителя Павла - Ивана Никитича.
- Ярчук, вы, надеюсь, не из слабонервных?.. У нас будет серьезный мужской разговор.
Он... неприятен и для вас и для меня... Вы отдаете себе отчет, что вы еще юноша и что у
вас вся жизнь впереди?
- Да... отдаю, - ответил Павел, не слыша своего голоса.
- Я это говорю к тому, - раздумчиво продолжал полковник, - что для вас не должно
быть трагедией, если вам придется выбирать себе новую профессию. [377]
- Почему?! - Павел уже смотрел на полковника с жарким ужасом.

- Потому что есть много других интересных профессий, - уклончиво ответил
полковник. - Учитель, врач, инженер, агроном, электрик... Да мало ли каких! А вам
захотелось обязательно стать летчиком... Неразумно это, учитывая, что с родственниками
вашими неблагополучно.
- Я же писал!.. - Павел вскочил с кресла.
- Садитесь... Знаю: вы писали в Москву об отце, просили дать вам возможность
поступить в летное училище. Эту просьбу уважили. А сейчас выяснилось, что не все вы
написали об отце... Впрочем, самое главное то, что некоторые другие ваши родственники
репрессированы, а некоторые раскулачены.
- Брехня это! - запальчиво воскликнул Павел, чувствуя, как похолодели под его руками
подлокотники кресла.
- К сожалению, правда, - будто с сочувствием сказал полковник. - Вот ответ
председателя сельсовета на наш запрос. Может, вам еще не известно... Ярчук Андрон,
служивший у Деникина, вам кем приходится?
- Никем! У нас полсела Ярчуков.
- А здесь написано, что он ваш крестный отец.
- Неправда!
В глазах полковника залегло сомнение.
- А кулачка Басок Оляна? Она сестра вашей матери?
- Да... - после мучительной паузы проговорил Павел. - Двоюродная сестра... - Он
раньше никогда не задумывался над тем, что покойная Оляна - их родичка.
- А кузнец Дмитро Шевчук?
- Двоюродный брат отца... - Павлу казалось, что его окружила черная удушливая
пустота, и голос полковника доносился откуда-то из-за ее пределов.
- А Ярчук Данило?
Не знал Павел, кем приходится ему Ярчук Данило. Мало ли у него в Кохановке
двоюродных и троюродных?.. Когда живешь рядом с ними, никогда об этом не думаешь. В
селе не чтят дальнего родства. Ведь семьи у всех большие. Поди упомни, как сложилась?
родословная каждого семейства...
Полковник еще о чем-то говорил, упоминал чьи-то [378] имена. Мелькнула и угасла в
памяти фамилия Степана... Павел уже ничего не воспринимал. Где-то в нем, в самой
глубине, закипали слезы, и он до скрежета стискивал зубы, чтобы не разрыдаться, не
выпустить из души на волю сжавшийся в пружину вопль.
Пересилил себя и снова стал слушать, будто для того, чтобы до конца испить горечь этих
тяжких минут.
- Зло написано, - говорил полковник, уставив болезненно-сумрачный взгляд в
бумагу. - Если здесь и половина правды, все равно другого выхода нет... Надо отчислять
вас из училища.
"Зло написано", - с болью подумалось Павлу. И кто же пишет? Степан пишет - его
двоюродный брат... Что сделал плохого ему Павел? Зачем же замесил он правду на
злобной лжи?..
А бумага, которая лежала перед полковником, была написана вовсе не Степаном. Степан
Григоренко упоминался в ней как репрессированный родственник Павла Ярчука... Ответ
же на запрос из училища составлял дружок и соперник Павла - Серега, сын Кузьмы
Лунатика, который с приходом нового председателя стал секретарем сельсовета.
Павлу все казалось кошмарным сном. О если б можно было проснуться! Иначе нет у него
завтрашнего дня, нет смысла жить дальше... Как же он вернется в Коха-иовку?.. Что
скажет Насте?..
Вспомнил об отправленном ей письме и задохнулся от мучительного стыда. Нет, ни за что
не покажется он на глаза Насте!
Полковник понимал состояние сидевшего против него юноши. Знал он и о том, что Павлу
не к кому возвращаться домой. А тут еще доложили, что хранившаяся на складе одежонка,
в которой Павел Ярчук приехал на экзамены, хлипкая для зимы. Отправить же его домой в
военном обмундировании нельзя - не пробыл он в училище положенных для такого
случая трех месяцев.
- Товарищ Ярчук, - тихо заговорил полковник, - я вам не советовал бы ехать домой.
- Я и не собираюсь...
- Куда же вы?
- Не знаю...
- Вам восемнадцать лет?
- Скоро будет. [379]
- Через год-полтора вам все равно надо идти на действительную службу.
- Да.
- Так оставайтесь сейчас. Добровольцем. Зачислим вас красноармейцем в строевую
роту.
Другого выбора у Павла не было.
Уходил он из кабинета полковника нищим, нравственно уничтоженным. Отняли у Павла
единственное его богатство - его мечту...
Долго стоял он потом в пустынном коридоре и сквозь слезную муть смотрел с третьего
этажа на училищный плац. Там маршировали, занимаясь строевой подготовкой, курсанты.
А Павел уже не курсант... Вон печатает шаг бывшая его эскадрилья. Шагает, будто ничего
не случилось. Его, Павла, место в строю занято курсантом, который раньше стоял ему в
затылок... Не бывает в строю пустых мест.
Вдруг яростно хлопнула дверь приемной начальника училища. В коридор вылетел Саша
Черных. По его перекосившемуся черному лицу катились крупные слезы. Саша стыдливо
вытирал их рукавом гимнастерки, бурно всхлипывал и басовито, с подвываниями, ревел.

Павлу неожиданно стало смешно: длинный Черных, бывалый шофер, плакал навзрыд, как
дитя маленькое.
- Сволочи!.. - подойдя к Павлу, гудел сквозь всхлипывания Саша. - Я же говорил на
приемной комиссии, что батька неделю был в петлюровском обозе... Промолчали. А
теперь получили из сельрады бумагу и в шею гонят!
- Но хоть правду из сельсовета написали? - спросил Павел, не столько интересуясь
обстоятельствами дела Саши, сколько думая со злобной тоской о подлом коварстве
Степана Григоренко.
- Правду по-разному можно написать. Петлюра ворвался в село, согнал всех мужиков на
площадь и приказал всем, кто имел лошадей, везти его бандюков. Иначе пуля в лоб. Я же
говорил на комиссии!
- Домой поедешь? - глухо спросил Павел.
Саша перестал всхлипывать, уставил на него яростный темный глаз и ответил с какой-то
значительностью и торжественной серьезностью:
- Домой! Поеду и спалю хату головы сельрады. Чтоб не был собакой! [380]
- Глупость болтаешь...
- Дотла спалю! - Саша продолжал пребывать все в том же злобном экстазе.
Павел скривил лицо, будто глотнул кислого.
- Не веришь?! - возмущенно заревел Саша, надвигаясь грудью на Павла. - Смотри!.. -
И показал обрубленный мизинец на левой руке. - Сам оттяпал, нарочно!
- Зачем?..
- Братишку младшего гадюка укусила, и он... помер. Так я пошел на дровник, секанул по
пальцу топором и дал слово убить сто гадюк... Убил! Сотую принес показать деду, а он
говорит - уж. У нас и ужей гадюками называют. Так я заново начал охотиться. Два года
поднимал счет, даже ночью с фонарем в лес ходил. А ты говоришь!..
- Саша, будь другом, - взволнованно заговорил Павел. - Заедь в Кохановку и расскажи
все обо мне Насте... Я не смогу ей написать.
- Сделаю!
В один из ясных осенних дней тысяча девятьсот сорокового года, когда солнце клонилось
к краю напоенного золотом неба, у ветряка, что за околицей Кохановки, сошел с попутной
машины красноармеец. На ветряке осталось только одно крыло - ребристое, черное,
мертвое. Красноармеец поклонился ветряку, как доброму знакомому, поставил на
замшелый вросший в землю жернов вещевой мешок, обвитый скаткой шинели, и устремил
взволнованные глаза на село. Это был Павел... Павел Ярчук - сын Платона. Туго
сдвинутые смоляные брови над карими глазами, смуглое, в молодом румянце лицо,
полные обветренные губы, над которыми уже уверенно пробивались усы... Подпоясанная
гимнастерка плотно облегала его стройное, мускулистое тело "
Два года прослужил он рядовым хозяйственной роты при авиационном военном училище.
Два года с завистью смотрел на марширующие колонны веселых, одетых в красивую
летную форму курсантов, спешивших на занятия или с занятий. А сколько раз провожал
восторженными глазами тупоносые "ястребки", дерзко бороздившие голубизну неба! И
всегда ощущал в сердце [381] холодную пустоту оттого, что не суждено ему поднять
земные заботы в небо, почувствовать себя сильным и вольным в безбрежных заоблачных
просторах. Потом пришла черная весть об измене Насти.
Отсюда, от ветряка, виднелась поредевшая левада, которая когда-то принадлежала
Степану Григоренко.
К леваде прижался садок, а над садком высилась, отсвечивая янтарем, соломенная крыша
новой хаты. Павел знал, что в той хате живет его Настя... Нет, давно она стала не его.
Появился Саша Черных в Кохановке, чтобы выполнить просьбу Павла, познакомился с
Настей и влюбился... Сестра Югина писала Павлу, что это Ганна заставила Настю выйти
замуж за приблудившегося к селу хлопца - позарилась на его шоферскую специальность,
на работящие руки. А Настя?.. Может, действительно не хватило у нее сил противиться
воле матери? А может, Саша Черных ужалил ее смятенное сердце своей красотой,
рослостью, бойким нравом, и забыла Настя о Павле, поверила, что прибежит к своему
счастью короткой, случайно найденной тропинкой... Всякое могло быть...
И вот впереди самое трудное - встреча с Настей, с Кохановкой. Сумеет ли Павел перед
всевидящим оком села изобразить независимость и гордое презрение к Насте, сумеет ли
не показаться жалким перед людской молвой и жестоким людским любопытством?..
Перевел взгляд на другой край села, туда где в сонной гущине акаций покоилось
кладбище. Там похоронена его мать. И всплыли в памяти полузабытые слова, которые
мать сказала в тот невозвратный вечер, скрытый дымкой времени: "...Сыночек мой, я б
небо тебе пригнула, если б могла..."
А Павлу хотелось счастья на земле, здесь, в Кохановке... Как же Настя посмотрит ему в
глаза, что скажет?.. Тяжелая предстояла встреча.
Легкие шаги за спиной заставили Павла оглянуться. По тропинке, ведшей из леса,
спешила в село Тося. Она узнала Павла, и на ее девически-стыдливом лице затеплилась
улыбка, а серые глаза вспыхнули золотыми искорками.
- Тося? - Павел был поражен: так выросла и похорошела дочка Христи. [382]
- Да, Тодоска. - И Тося, горделиво поведя плечами, улыбнулась, будто смилостивилась.

- Здравствуй, Тодоска.
- Здравствуй, Павел... Приехал?
- Как видишь.
- Насовсем или в гости?
- Насовсем.
Налетел шалый ветерок и легонько толкнул Тосю в спину. Она качнулась к Павлу и,
неизвестно отчего, радостно засмеялась.
Долго скорбел Павел о своих рухнувших надеждах и о несбывшейся любви. Долго жгуче
кипела в его сердце обида. Еще на службе в армии много размышлял он над тем, по каким
дорогам устремиться в будущее, на поиски счастья. Мучительно хотелось добиться чегото
необыкновенного, ослепительного, чтобы удивить людей и заставить Настю горько
пожалеть о своем вероломстве.
Но время - воистину мудрый учитель и великий врачеватель. Постепенно уснула
сердечная боль, перестало кровоточить израненное самолюбие; река забвения остудила
тщеславные мечты. А когда встретил Тосю, показалось, что судьба решила погасить
всколыхнувшуюся при возвращении в Кохановку боль и вознаградить его за все
пережитое. Будто молодая поросль к солнцу, восторженно потянулся Павел к Тосе -
стыдливой и беззащитной, милостиво-улыбчивой и горделиво-недоступной девушке с
певучим голосом, искорками в глазах и золотой косой.
Отшумела вьюгами зима, уступив место богатой на тепло и влагу весне тысяча девятьсот
сорок первого года. В отцветших кохановских садах и буйно зеленевших левадах не
умолкал звон кукушек, щедро предвещавших людям долгую жизнь.
В эту пору в Кохановке играли много свадеб. Тося, хмельная от любви, от счастья, тоже
готовилась к свадьбе. В ближайшее воскресенье они пойдут с Павлом в сельскую раду
расписываться.
И вот наступило это незабываемое воскресенье. Ясное, солнечное с утра, к полудню оно
ударило в тревожный набат... Война! Чувства и мысли людей - самый [383] великий дар
природы - всколыхнулись, смешались. Потускнело счастье, и померкли прошлые беды.
Тяжкая весть, свалившаяся оглушительной лавиной, сравняла всех: одаренных радостями
и обиженных жизнью.
Черным венком из женского плача была обвита Кохановка, когда уходили из села
мобилизованные. Страшен был этот прощальный час тем, что никто из мужчин и парней
не знал, вернется ли назад, хотя в садах и левадах не умолкали сизые вещуньи.
Эх, если б могли сбыться предсказания кукушек! Ведь только встали на ноги,
хлеборобским сердцем приняли жизнь, которую рождали в муках!..
Трудное было расставание у Павла и Тоси - горькое, малословное. Тося - с
подурневшим от слез лицом, с опухшими нацелованными губами - обнимала Павла за
шею похолодевшими руками и по-детски жалостливо повторяла охрипшим голосом одни
и те же рвавшие душу слова:
- Родненький мой... Родненький мой... Родненький мой...
За село провожать не пошла - убежала домой, чтобы остаться наедине со своим горем.
Павел, хмельной от выпитой на прощание водки и ошалелый от бабьего рева, с
остервенением думал о фашистах - непонятных и чужих людях, которые вот так вдруг
нарушили всю жизнь, затмили счастье. Искренне верил, что очень скоро, как и пелось
тогда в песнях, полетят враги вверх тормашками под ударами Красной Армии и он, Павел,
грозно постучит прикладом винтовки в железные ворота Берлина.
Впереди Павла шагал по обочине подвыпивший Саша Черных. За его спиной высилась
тяжелая котомка из выбеленного полотна. Настя, шедшая рядом с Сашей, то и дело
поправляла котомку и плакала.
- Перестань реветь, - властно прикрикнул на нее Саша. - Всыплем фашистам и
вернемся! Покажем им кузькину мать!..
За околицей села все остановились. Последние минуты прощания - трудные, тягостные.
Павел, чтобы скрыть волнение, стал смотреть на старый ветряк. Почему-то вспомнилось,
как встречался он здесь с Настей... Может, и в душе Насти при виде ветряка
всколыхнулись какие-то струны и тоскливо запели о прошлом. Она [384] вдруг
отшатнулась от Саши и бросилась к Павлу на грудь, судорожно обвила руками его шею.
- Прости меня, Павлик!.. Прости бога ради... - взволнованно и горячо зашептала
Настя. - И живым возвращайся...
От близкого горячечного взгляда Насти, от ее знакомого голоса и трепетных, как крылья
подстреленной птицы, рук сердце Павла вздрогнуло и бешено заколотилось. Чем-то
далеким и родным, мучительно-сладким пахнуло на него.
- Ну-ну, не дури! - Саша со злым смущенным хохотком оторвал Настю от Павла.
Поборов смятение, Павел хотел сказать Насте какие-то добрые, примирительные слова,
хотел напомнить Саше, что он, Павел, и Настя все-таки росли в одной хате, но так и не
нашел нужных слов.
...Далеко позади осталась заплаканная Кохановка. Вслед уходящим хмуро смотрело сквозь
серую дымку облаков багровое солнце. Казалось, оно размышляло над тем, что существует
в безбрежном океане вселенной песчинка - планета Земля - и на этой песчинке
свирепствуют непонятные для него ураганы человеческих страстей.
1962 г.

Закладка в соц.сетях