Жанр: Драма
Люди не ангелы
...ста не испугался, но смилостивился:
— Страховка у тебя была на корову?
— Была.
— Иди в канцелярию, оформи документ на страховку, потом поезжай в
район, получи страховые гроши, доклади к ним из своего кармана и внеси в
кассу!
На второй день Кузьма Лунатик, не поймав попутной машины, пешком
направился проселочными дорогами в Будомир Погода стояла солнечная, мягкий
ветерок гнал по небу ослепительно белые с задымленными краями облака. С
вышины падал неумолчный звон жаворонков. Вдали черными жуками ползали по
полям тракторы. Кузьме шлось легко и даже весело. Он уже смирился с тем,
что придется ни за что ни про что раскошелиться, и с любопытством
посматривал на свежую черноту засеянной земли, вдыхал ее пряную влагу и
ощущал, что в нем радостно пошевеливается давно уснувшая душа хлебороба.
На стыке дорог, ведущих из Яровенек и из Лопушан, Кузьму Лунатика
догнала голубая
Волга
и резко затормозила рядом с ним. Из машины
выглянул шофер — уже не молодой, но и не старый дядька с приветливым,
тронутым морщинами лицом. Измерив старца любопытно-изучающим взглядом, он
спросил:
— Папаша, скажите, будь ласка, на Будомир как проехать?
— Прямехонько до леса, а потом вправо на шоссейку, а она, кроме как в
Будомир, никуда не приведет, — охотно и бодро ответил Кузьма.
— Спасибо. А вы куда путь держите? — поинтересовался шофер.
— Я тоже в Будомир.
— Так садитесь, подвезу!
— Мне? В легковую? — изумился Лунатик. — Я ж в легковой не умею
ехать! — И проворно уселся рядом с шофером. Захлопнул дверцу, поерзал на
сиденье и, когда машина тронулась с места, сказал с радостной
благодарностью: — Вот спасибо тебе, хлопче! Есть же добрые люди и промеж
шоферов.
Не подозревал старый Кузьма, что шофер этот не кто иной, как
секретарь обкома партии Федор Пантелеевич Квита.
— Живете в Будомире? — поинтересовался Квита.
— Нет, из Кохановки я. А в Будомир иду страховку получать.
— Беда стряслась?
— Ага. Корова в колхозе подохла.
— В колхозе? А при чем тут страховка?
— Моя корова подохла. Комета!
— В колхозе ваша корова? — Квита поглядывал на своего случайного
собеседника с сомнением. — Не понимаю.
— Я и сам, хлопче, не понимаю. Как была жива коровка, так была не
моя, колхозная. А как сдохла, так сразу же стала моя. — И Кузьма
обстоятельно рассказал, как все было.
— А ваш Васюта не прав, — посмеиваясь, сказал Квита и, скосив на деда
серый глаз, посоветовал: — Пожалуйтесь на него.
— Нет, человече добрый, — мотнул своей иконописной головой Кузьма. —
Мы жаловаться не привыкли: с начальством загрызешься — наплачешься потом.
— А вы все-таки попробуйте.
— И пробувать не буду! — категорически ответил старик, а затем ехидно
спросил: — А ты на своего начальника пойдешь жаловаться?
— У меня начальник хороший.
— То тебе повезло, — Кузьма завистливо вздохнул.
— Ну, тогда знаете что? — настаивал на своем Квита. — Зайдите к
секретарю райкома и не жалуйтесь, а посоветуйтесь. Спросите у него,
правильно ли будет, если вот так случилось и с колхозника требуют деньги.
— Не пойду. Будет секретарь дохлой коровой заниматься! У него целый
район на плечах. Да еще подумает, что я по знакомству к нему. Степка же
Прокопов — наш, кохановский. Я его с пеленок знаю.
— Тем более удобно посоветоваться.
— Ты так думаешь? — заколебался Кузьма. — Треба покумекать.
За разговором не заметили, как приехали в Будомир — старинное,
пыльное местечко, раскинувшееся на буграх. Квита умышленно остановил
машину напротив рынка, и Кузьма, прежде чем проститься, достал из-за
пазухи завязанный в узелок платочек и неторопливо стал развязывать его
зубами, кося глаз на шофера, надеясь, что тот великодушно откажется от
денег. А секретарю обкома было интересно узнать, сколько шоферы
лупят
с
попутных пассажиров. Наконец старик протянул ему рублевку. Квита будто
заколебался, а затем сказал:
— Не надо. Вам и так гроши нужны.
— Вот спасибо, человече добрый! — Кузьма поспешно спрятал рублевку в
платок и ушел.
Минут через пять Федор Пантелеевич сидел в кабинете Степана
Григоренко и рассказывал, какую прелюбопытную историю услышал он сегодня.
А Степан Прокопович и не подозревал, что речь идет о случае, происшедшем в
его районе.
— Вот гад! — бурно реагировал он на рассказ секретаря обкома. — Я бы
с такого руководителя колхоза голову снял!
В это время в кабинет вошла секретарша, положила на стол папку с
какими-то бумагами и, бросив виноватый взгляд на секретаря обкома,
спросила у Григороенко:
— К вам никого не пускать? А то там какой-то дедок из Кохановки очень
просится.
— Пошлите его ко второму, — ответил Степан Прокопович.
— Говорит, что надо только к вам.
— Да прими ты его, — вмешался в разговор Федор Пантелеевич, угадав,
какой дедок сидит в приемной. — Мне даже интересно послушать, с какими
делами ходят к тебе колхозники. — И, взяв газету, уселся на диван.
— Зовите! — сказал секретарше Григоренко.
Тут же в кабинете появился Кузьма Лунатик.
— Доброго дня тебе, Степан Прокопович! — торжественно поздоровался
он, сдернув с большого лысого черепа картузишко и подозрительно глянув
глубоко провалившимися глазами на человека, который сидел на диване и
читал газету, закрывшись ею.
— А-а, Кузьма Иванович! Здравствуйте! — Степан вышел из-за стола,
потиснул высохшую, в черных бороздках руку старика и усадил его на стул. —
Какими ветрами?
Кузьма, шмыгнув тонким и багровым носом, с ходу начал
держать
совет
:
— Вот скажи мне по чести, Степан Прокопович... Допустим, осенью ты
купил себе корову, а весной она у тебя подохла. Мог бы ты стребовать
гроши?..
— Минуточку! — вставая со своего места, перебил Григоренко Кузьму, и
в его голосе прозвучала тревога. Сверкнув пронзительным взглядом на
отгородившегося газетой Федора Пантелеевича, он, выпучив черные глаза и
налившись румянцем, зловеще-тихо спросил у Кузьмы: — У вас корова подохла?
— Нет-нет! — старик испуганно замотал лысой головой. — Немае у меня
никакой коровы! Я так, к примеру, хотел спросить.
— Не крутите! — нетерпеливо рыкнул Степан Прокопович и тихо
пристукнул кулаком по столу. — Подохла у вас корова?!
— Отцепись ты от меня, человече добрый! — заныл Кузьма и тоже
поднялся. — Ничего у меня не дохло! Отцепись! И нет у меня времени с тобой
разговоры разговаривать! — старик накинул дрожащими руками на вспотевшую
бледную лысину картуз.
— Обождите, Кузьма Иванович, — уже сдержанным голосом сказал
Григоренко, выходя из-за стола. — Давайте поговорим спокойно. Не делайте
из меня дурака перед секретарем обкома партии.
Тут Федор Пантелеевич не выдержал и, опустив газету, взорвался
надсадным хохотом. А Кузьма, узнав вдруг
шофера
, рванулся к двери.
Степан Прокопович догнал деда на выходе из приемной и почти силком
водворил его обратно в кабинет, где на диване все еще корчился от смеха
Квита.
— Покажите страховые бумаги! — потребовал Григоренко.
Когда Лунатик протянул ему бумаги, Степан схватил их, разорвал и
швырнул в корзину.
— Что ты наделал! — плаксиво заорал Кузьма. — То ж гроши!
— Не волнуйтесь, Кузьма Иванович, — Степан уже улыбался спокойно и
виновато. — Езжайте домой и считайте, что никаких грошей вы никому не
должны. А этот Васюта (Степан знал, что Павел Платонович в Киеве) придет к
вам домой и извинится.
Кузьма даже не поблагодарил Степана Прокоповича. Бороденка его
затряслась, близко поставленные глаза побелели и заволоклись слезой. Сунув
от растерянности картуз за пазуху, он ушел из кабинета поникший, будто не
обрадованный тем, что произошло.
Павел Ярчук хорошо знает, чем кончилась эта грустная и в то же время
смешная история. Василя Васюту вызвали на бюро парткома, согнали там с
него сто потов, записали
строгача
и сняли с работы. Васюта взъярился на
такую тяжкую меру наказания. Поехал с жалобой в обком партии. Там
внимательно разобрались в его деле, взвесили, что ранее Василь Васюта уже
трижды наказывался в партийном порядке, и по предложению Федора
Пантелеевича Квиты исключили его из рядов партии. А секретарю парткома
Степану Григоренко указали на слабое изучение руководящих колхозных
кадров.
Так что ждать пощады от секретаря обкома Павел Платонович не мог,
хотя и особой вины за собой не чувствовал.
33
— И еще один вопрос повестки дня. Не знаю даже, как его
сформулировать, — Степан Прокопович, навалившись широкой грудью на стол,
пробежал взглядом по лицам членов бюро парткома, а затем остановил
укоризненные глаза на Павле Ярчуке. — Мы тут уже много говорили о недороде
и о том, что наш долг — изыскать максимум возможностей, чтобы выполнить
план хлебопоставок. Всем вам известно, что поступили указания ограничить в
колхозах нормы выдачи зерна на трудодень. Но нашлись проворные
председатели, я имею в виду товарища Ярчука, которые поторопились
раскошелиться и рассчитаться за трудодни более высокими нормами. — Степан
Прокопович снова неприязненно глянул на Павла, и лицо его будто
потускнело, а гулко-полый голос стал тихо-глуховатым. — Меня поражает
близорукость товарища Ярчука, его неумение мыслить категориями
государственных интересов. Мы на эту тему недавно обстоятельно беседовали
с секретарем кохановской парторганизации товарищем Пересунько.
— А почему он не на бюро? — поинтересовался Федор Пантелеевич Квита.
Секретарь обкома сидел рядом со Степаном Григоренко.
— Болен Пересунько, — хмуро ответил Павел. — Отравился чем-то.
Наступила короткая тишина. Ее нарушил голос Степана Григоренко:
— Вам слово, товарищ Ярчук!
Павел Платонович поднялся со стула, сдвинул его вперед себя и цепко
ухватился обеими руками за ребристую спинку. Нервически пошевелил черными
усами, сумрачно обвел взглядом знакомые, сосредоточенные лица членов бюро
и остановил глаза на секретаре обкома.
Федор Пантелеевич смотрел на Павла вопрошающе и как будто с грустью,
и Павел, глубоко вздохнув, заговорил, обращаясь, казалось, только к одному
секретарю обкома:
— Меня тут корят тем, что я не хлопочу об интересах державы...
Вначале скажу, почему я... а вернее, не только я, но и правление
колхоза...
— Ты за правление не ховайся, — спокойно бросил фразу Клим Дезера, и
за этим спокойствием Павел уловил что-то злое, вызывающее.
— Я не ховаюсь, — Павел досадливо посмотрел на Дезеру — уже не
молодого человека, у которого кожа лба и бесцветные брови складочками
лезли вверх, к волосам. — И готов лично отвечать, если где нахомутал. А
пока объясню, как есть. Когда зерно было вывезено согласно плану
государству, мы решили дать хлеб колхозникам, потому что в иных семьях
давно сусеки подметены, а жатва в самом разгаре, и людям надо кормиться не
как-нибудь. Вот и выдали за полгода аванс.
— Хороший
аванс
! — снова послышался голос Дезеры — на этот раз со
смешком. — По килограмму зерна!
Степан Прокопович сердито постучал по столу карандашом. А Павел,
сверкнув на Дезеру потемневшими глазами, ответил дрогнувшим от негодования
голосом:
— Неужели так жирно? И чему вы ухмыляетесь, товарищ Дезера? От этого
горючими слезами надо плакать! Или, может, вы не знаете, какие гроши стоит
килограмм зерна? Вас бы за такое жалованье заставить работать!
— Товарищи, это не дело, — вмешался в перепалку секретарь обкома. —
Дайте председателю колхоза высказаться. Товарищ Ярчук, — обратился Федор
Пантелеевич к Павлу, — скажите, пожалуйста, вас предупреждали, чтоб не
спешили с авансированием?
— Нет. Никаких директив не было. — Павел Платонович отпустил спинку
стула и сделал рукой жест в сторону секретаря обкома: — Да и сами вы
говорили на пленуме, что хватит руководителям колхозов быть только
хлопчиками при директивах, а надо выбиваться в хозяева. И колхозники
сейчас, случай что, сразу же за грудки берут председателя. Ведь раньше как
было? Пляши под дудку района, делай все, что тебе велит секретарь райкома,
и до смертной доски будешь сидеть в председателях. А теперь по-другому: не
нравится людям голова колхоза, на первом же собрании дадут по шее.
— Как же тогда этот проходимец Васюта держался у вас заместителем? —
спросил Федор Пантелеевич, и Павел уловил в серых глазах секретаря обкома
устрашающий холодок. — Я не ошибаюсь, Васюта из Кохановки?
— Да, — сникшим голосом ответил Павел. — Присоветовали нам Васюту в
районе, а мы сразу раскусить его не сумели. Моя вина... Могу объяснить
подробнее.
— Не надо, — Федор Пантелеевич поднялся со своего места и стал
неторопливо снимать с себя белый пиджак из легкой парусины. — С Васютой
ясно. Продолжайте по существу. — И секретарь обкома, повесив пиджак на
спинку стула, уселся на место. В белой рубашке с короткими рукавами он
будто помолодел.
Павел Платонович почувствовал, что и его одолевает духота, но снять
пиджак не решился.
— Хорошо, — продолжил он. — Только я хочу высказать все, что у меня
накипело. Может, я чего-нибудь не понимаю и в другой раз промолчал бы,
чтоб не отнимать у стольких людей время. Но раз тут присутствует сам
секретарь обкома партии, скажу обо всем, от чего меня, как хлебороба,
мутит.
— Очень хорошо! — откликнулся Федор Пантелеевич. — Между коммунистами
только такие разговоры и должны быть.
— Вот я и говорю. — Павел бросил беспокойный взгляд на технического
секретаря — полного мужчину с рыхлым бабьим лицом, который сидел за
отдельным столиком и вел протокол. — Я, конечно, согласен, что раз держава
наша из-за недорода попала в силок, надо ее выручать. Всем нам ясно, что
такое обязательства на международном рынке и какое значение имеет для
других стран наша им помощь хлебом. Но не могу уразуметь, как же мы
хозяйничаем, если только один неурожайный год вышиб нас из седла? А если
два-три года подряд будет недород? Куда же смотрят планирующие органы?
И вот еще какая гложет меня думка. Мы строим коммунизм. Мы хотим,
чтобы на нас равнялись все народы мира. Так, может, будет правильным
сначала построить у себя такую жизнь, чтоб все видели, каков он есть,
коммунизм, и знали, на что надо равняться? Другими словами, надо не только
пшеницей, но и примером нашей жизни помогать другим странам.
Павел Платонович на минуту умолк, собираясь с мыслями. В кабинете
стояла такая тишина, что слышно было, как в руке технического секретаря,
записывавшего выступление Ярчука, торопливо шуршала авторучка.
— Далее, — продолжал Павел. — Ни для кого не секрет, что многие
крестьяне смотрят сейчас на землю чертями. А почему? Ответить можно
коротко, а можно и подробнее. Если коротко, то скажу: не кормит земля
мужика. А если подробнее, то тут разговор большой. Вот только за
формулировки боюсь. Вылетит слово, сядет на карандаш если не нашему
секретарю, то такому
принципиальному
товарищу, как Дезера, — потом не
открестишься.
— Сущность, сущность важна! — довольно засмеялся Дезера и смахнул
ладонью капельки пота со складок лба.
— Так вот, по сущности. В Киеве я был в гостях у одного своего
однополчанина. Живет он, дай бог мне при коммунизме так жить.
— А нельзя ли без бога на бюро парткома? — шутливо заметил Степан
Григоренко, сверкнув белыми зубами.
— Виноват, к слову пришлось. — И Павел Платонович конфузливо
шевельнул усами. — Живет однополчанин хорошо. Работа интересная — научный
сотрудник. Семья дружная, квартира просторная, свой автомобиль, дача на
Днепре, лодка большая с мотором. И вот в разговоре о селе обронил он
слова, которые за живое меня задели. Сказал мой товарищ, что у мужика душа
волосьем поросла от жадности, от кулацкой психологии и всякое такое
прочее. Оказывается, он когда-то принимал участие в коллективизации да в
раскулачивании и судит о крестьянине по тем временам; запомнилось ему, с
каким трудом многие мужики расставались с личным хозяйством. Не стал я
товарищу перечить, а сказал в шутку, что пора уже личные автомобили, дачи,
моторные катера обобществить, с тем чтобы все люди пользовались ими
поочередно. Не понравилось! Заскулил. Стал доказывать, с каким трудом
наживал он имущество. Тогда я ему напомнил, что многие мужики во время
коллективизации рассуждали точно так же; ведь их единоличное хозяйство
тоже не с неба им свалилось.
К чему я все это говорю? А к тому, что крестьянин теперь совсем
другим стал. Кроме колхоза или совхоза, не мыслит он себе другой формы
хозяйничания на земле. Он действительно хозяин, ему даже вручили акты на
вечное пользование землей. Но вот беда: не дают селянину хозяйничать.
Скажу о последних годах: за него стали думать в районе, в области и выше.
Да вы не хуже меня знаете: не задание дают колхозу, сколько и какой
продукции он должен продать государству, но и обязательный план посевных
площадей и план развития животноводства. Водят мужика, как дите малое, за
руку и говорят: это сей тут, а это там, а этого вовсе не сей; такую
скотину разводи, а такую не разводи. И мужик обязан делать все, что ему
говорят, хотя душа его немым криком кричит, ибо сам он лучше иных знает,
что и как ему надо делать, чтобы и государственные планы выполнить и
самому не остаться в накладе. Для этого, между прочим, в колхозах есть и
ученые-агрономы, и зоотехники, да и мы, председатели, вместе с правлением
тоже не без царя в голове. Ведь, если сказать правду, не засуха виновата,
что в этом году район остался без пшеницы! Шаблон в земледелии виноват.
Ликвидировали по чьему-то приказу черные пары и сразу сели на мель.
А попробовали б отпустить колхозы
на беспривязное содержание
да при
этом установили между колхозами и государством нормальные экономические
взаимоотношения, то есть дали колхозам твердые планы, тогда вопрос об
агрономии и вообще о ведении сельского хозяйства решился б сам собой.
Павлу Платоновичу вдруг показалось, что говорит он слишком долго, да
и напряженная тишина в кабинете смутила его. Он испуганно посмотрел на
наручные часы, хотя не засек время, когда предоставили ему слово. Кинул
вопросительный взгляд на Степана Григоренко, но тот, склонив голову на
руки, спрятал под ладонями глаза. Посмотрел на секретаря обкома и увидел,
что он, нахмурив брови, делал в блокноте какую-то запись. Обвел взглядом
членов бюро парткома. Встретился с подбадривающими глазами редактора
газеты — молодого губастого парня с рыжими вьющимися волосами, уловил
зловещую улыбку на бледном лице Клима Дезеры и заметил, как нервно
вздрагивают ноздри его тонкого носа.
Ощутив горьковатость во рту, продолжил речь, будто в омут нырнул:
— И решится тогда главнейшая проблема, которая все время держит нас
за грудки. Суть ее в том, что крестьяне, работая целый год в поле или на
ферме, не знают, что они получат за свой, прямо скажу, не легонький труд.
Ему, селянину, говорят, что он хозяин земли, а этот хозяин не имеет права
распорядиться плодами трудов своих, потому что, кроме основного плана
поставок, ему потом дают еще несколько сверхпланов.
В этом — главнейший корень наших бед, — продолжал Павел Ярчук, глядя
перед собой страждущими глазами. — А каждый корень, если он живой, дает
ростки. Люди смотрят на землю, как на недобрую мачеху, и надеются только
на побочные заработки, а сыновей и дочек своих стараются скорее
выпроводить из села, подальше от земли, от крестьянской судьбы. И бегут
селянские дети в города на любую работу, становятся там портными,
малярами, каменщиками, официантами, сборщиками утильсырья — кем угодно,
только бы не быть хлеборобами.
Степан Прокопович слушал Павла Ярчука с затаенным дыханием, втянутой
в плечи головой; будто стоял под грушей, с которой падали плоды, и ждал,
что вот-вот тот же Павел обрушит с самой вершины дерева наиболее крупный,
твердый от незрелости плод и оглушит до беспамятства.
Глубоко честный и независимый ум Степана Григоренко все-таки плутовал
с самим собой. Каждое слово Павла обжигало выстраданной сердцем и
выношенной в душе правдой. И в то же время Степан Прокопович досадовал,
что Павел Ярчук при всей его рассудительной мудрости решился на такое
рискованное выступление в присутствии секретаря обкома партии. Как
отнесется к этому выступлению Федор Пантелеевич? Ведь то, о чем говорит
Павел, зависит не только от секретаря обкома. Во всяком случае, Степан
Прокопович не будет торопиться высказывать свое отношение к честной
исповеди Павла. А может, не так уж прав Павел Ярчук? Может, и он, Степан,
мыслит сейчас ограниченно? Ведь там, наверху, денно и нощно думают, как
лучше и быстрее вывести сельское хозяйство страны на широкую дорогу.
Сколько решений, постановлений, реформ! А дело?.. Больше бюрократической
лихорадки, чем дела. Если человек тонет, его надо спасать, а не толковать
о его добродетелях или пороках.
Ох, как не легко быть секретарем парткома! А еще считает себя
образованным марксистом — высшую партийную школу окончил. Может, и вправду
пора на пенсию?
Горькие Мысли затуманили Степану Прокоповичу голову, надвинулись на
него набатным звоном, и он на какое-то время потерял самого себя, будто
забылся во сне. Очнулся от тишины. Увидел, что Павел Ярчук сидит на своем
стуле с побелевшим от волнения лицом И, разглаживая рукой усы, виновато
смотрит в пол.
Степан Прокопович тяжело вздохнул и вопросительно посмотрел на
секретаря обкома. Но тот что-то записывал в блокноте.
— Будем обмениваться мнениями? — нерешительно спросил Степан
Прокопович, продолжая косить темный глаз на Федора Пантелеевича.
— Позвольте мне сказать! — раздался голос Клима Дезеры.
— Пожалуйста, — Степан Прокопович окинул Дезеру настороженным
взглядом.
Дезера встал, невысокий, жилистый, наморщил лоб, отчего светлые брови
почти спрятались под низко стриженные волосы.
— Давно я в партии, — раздумчиво начал Дезера, устремив глаза к
потолку, — но с таким, с позволения сказать, случаем сталкиваюсь впервые.
Голова колхоза коммунист Ярчук, оказывается, не знал, что не имеет права
самовольно, без разрешения парткома, выдавать колхозникам аванс. Не
знал... Может, вы, Ярчук, не знаете также, что зерно — золотой фонд
государства и что его расходование должно быть под контролем партии? Вы же
не первый год на посту председателя! — голос Дезеры набирал звенящую силу,
а в глазах разгоралось благородное негодование. — И, не понимая таких
элементарных вещей, Ярчук еще дает нам рецепты, как надо строить
коммунизм. Больше того, ему не нравится, как партия осуществляет свою
руководящую роль на селе! За что же ратует Ярчук? За анархию! Он, видите
ли, лучше знает, что и где ему надо сеять. Но при этом не думает: надо ли
в интересах государства сеять то, что ему хочется? А как понимать
требование Ярчука о том, чтобы
отпустить колхозы на беспривязное
Федору Пантелеевичу надо было хоть к концу рабочего дня попасть в
обком, поэтому он спешил. Вел машину на большой скорости, зорко следя за
дорогой. И в то же время по давно укоренившейся привычке косил глаза на
поля, прилегавшие к шоссе. Наметанный взгляд замечал, что свекловичные
междурядья не пестрят сорняками, но и сама свекла не идет в рост — гложет
ее засуха, видел молочно-розовое цветение гречихи, заградительными
полосами росшей между дорогой и полями; на пшеничном жнивье высились кучи
еще не свезенной в скирды соломы.
Вязко шелестел под колесами машины асфальт, в вековой задумчивости
стояли по обочинам раскидистые липы. Федор Пантелеевич все еще размышлял
над тем, что услышал на заседании парткома в Будомире. Как щедра жизнь на
сложности!
Много еще надо приложить сил и ума, чтобы укрепить нарушившееся
содружество земли и человека, вернуть крестьянину ощущение его владычества
на земле, возродить в нем радость общения с природой. И если при этом
селянин во взаимоотношениях с государством почувствует себя на равной
ноге, страна будет завалена продовольствием, — в это, Федор Пантелеевич
верил, как верил в то, что не может остановиться бег времени.
Но вот как избавить партийный и государственный аппараты от бурбонов,
подобных Климу Дезере? Нарушение какой гармонии жизни породило такую
низость души...
Закладка в соц.сетях
