Жанр: Драма
Люди не ангелы
..., в глубине которого виднелась старая, в
соломенной папахе хата Лунатиков с молодым вишняком под окнами, Кузьма
увидел Маринку. Она шла им навстречу, направляясь, видимо, на строительную
площадку. Тарас завернул в подворье, а Кузьма остановился у калитки,
поджидая девушку.
Маринка шла неторопливо, опустив глаза и ничего не замечая вокруг. В
клетчатом платье и белой косынке, она была совсем похожа на
девчонку-школьницу. Но уже в самой походке — грациозно-легкой, в заметной
налитости маленьких грудей, в смелом развороте плеч да и в том, как
задумчиво были опущены ее глаза, говорившие о каких-то сокровенно-трудных
мыслях, — во всем этом уже явственно просматривалось сквозь чистый аромат
юности таинственное и волнующее женское начало.
Кузьма кашлянул, чтоб обратить на себя внимание Маринки, и она
подняла на него замутненные тревогой и грустью глаза, под которыми были
заметны трогательные тени.
— Доброго ранку, диду, — поздоровалась девушка, проходя мимо.
— Здравствуй, золотце! — с наигранной бодростью ответил Кузьма
Лунатик; его смутило безразличие Маринки. — Мариночко, дивчатко мое
славное, постой минуточку!
И старик проворно перебежал через дорогу к остановившейся девушке.
— Ты ж мне нужна, как нашему голове Директива из района! — весело
продолжал Кузьма. — Ну, дыхнуть не могу без твоей помощи! Зарез
смертельный и окончательный.
— Что случилось? — встревожилась Маринка.
— Не очень страшное, но... страшно важное! Все тебе растлумачу по
параграхвам, только обожди меня тут одну минуточку. Сейчас я сбегаю в
хату, захвачу нужную мне штукенцию, чтоб потом не возвращаться домой, и
мигом буду тут. Обождешь?
— Обожду, если надо. Только недолго.
Кузьма торопливо побежал в хату. С порога окинул любопытным взглядом
горницу и, задержав глаза на Арсентии Хворостянко, уже открыл было рот,
чтобы поздороваться с инструктором обкома. Но, увидев в руке Арсентия
Никоновича вилку с наколотым вареником, так и застыл с открытым ртом. Тут
же панически перевел взгляд на стол, где высился графин с искрившейся в
солнечном луче сливянкой, и заметил в окружении тарелок кастрюлю, в
которой он варил вареники. Еще раз ошалело посмотрел на сидевших за столом
и занятых разговором отца и сына Хворостянко, на Серегу, подносившего
Тарасу стакан со сливянкой, и с похолодевшим сердцем кинулся на кухню. На
припечке увидел только фуфайку и скомканную газету.
— Серега! — крикнул Кузьма, заставив гостей в горнице испуганно
притихнуть.
— Чего вы орете? — зашипел Серега, вломившись на кухню.
— Вареники слопали?!
— Ч-ш-ш! А вам-то что? Есть больше нечего?
— Чтоб вас разорвало! — тихо заскулил Кузьма. — Не про вашу честь
варились!
Серега никак не мог взять в толк, почему так рассердился отец; он был
убежден, что вареники варила Наталка.
— Борщ доставайте из печи. Молоко вон стоит. — Он указал на полку с
кувшинами.
— Ладно, — Кузьма тяжко вздохнул и отвернулся.
— Там еще осталось несколько штук, — сжалился Серега над отцом. — Но
я думал — Тарасу дать закусить.
— Ладно, давай Тарасу. Компания так компания. — И старик, на
удивление Сереге, зашелся тихим удушливым смешком.
Постояв еще минутку на кухне, Серега с недоумением пожал плечами и
вышел в горницу. А Кузьма, неистово перекрестившись на единственную,
черную от мушиных следов икону-доску в углу кухни, открыл окно и,
покряхтывая, выбрался в огород: пройти через горницу у него не хватило
храбрости.
Когда завернул за угол хаты, увидел, что Маринка стояла на улице на
прежнем месте, а к ней спешил через подворье Юра Хворостянко, заметивший
девушку в окно. Кузьма потоптался на месте, подумал и, махнув рукой, пошел
вокруг хаты к сенцам, чтоб попасть в; камору. Маринка теперь его не
интересовала. И поскольку рухнула надежда разживиться у Насти
калиновкой
, он решил идти на другой край села, где одиноко грустила в
колхозном саду старая хатенка учителя Прошу, чтобы поставить закваску для
самогонки.
В каморе Кузьма положил в мешок буханку хлеба, кусок сала, дрожжи и с
этой небольшой ношей вышел на улицу. Маринки и Юры здесь уже не было.
Путь Лунатика пролегал мимо конторы правления колхоза. Здесь он
неожиданно столкнулся с Андреем, который, сойдя с крыльца, сосредоточенно
рассматривал какие-то бумажки, затем аккуратно складывал их и прятал во
внутренний карман пиджака.
— Эй, Андрей Павлович! — окликнул его Кузьма Лунатик. — Дело к тебе
есть!
— Что за дело? — невесело спросил Андрей, подойдя к старику.
— Ты завтра утром будешь свободен?
— Нет, деду Кузьма, — покачал головой Андрей. — Сегодня уезжаю на
целину.
— Тю-тю! — присвистнул Лунатик. — Чего это тебе дома не сидится?!
— Кому-то надо ехать.
— А Маринка? Ой, гляди, проворонишь дивчину? Я уже приметил, что
техник-строитель вьется вокруг нее.
— Ну и на здоровье! — Андрей ответил со злым безразличием, и Кузьма
уловил в прищуренных глазах парня боль.
— Э-э, нет... — старик пристальнее всмотрелся в лицо Андрея. — Не
дело говоришь. Зачем же такую славную девку упускать? Или поссорились?
— Не спрашивайте, — буркнул Андрей и полез рукой в карман за
сигаретами.
— И дурак! — неожиданно вспылил Кузьма.
— Почему дурак? — переспросил Андрей, прикуривая сигарету.
— Дурак, что таишься от меня! Дед Кузьма в любом деле может
воспомоществовать.
— В этом деле никто не поможет. — И Андрей тяжко вздохнул.
— Эта самая, как ее? Ага!.. любовь!.. расстроилась? Так мы ее в два
счета склеим! Навечно! Как электросваркой!
— Интересно, — Андрей саркастически засмеялся, измерив старика
насмешливым взглядом.
— А ты не смейся! — и Кузьма с таинственным видом оглянулся по
сторонам. — Слушай, какой я тебе пропишу рецепт. Только слушай! Проберись
в Маринкину хату, выломи из печки кирпичину и носи ее в кармане. Хрест
святой, не брешу, что Маринка сама к тебе прибежит.
— И долго нянчить в кармане кирпичину надо? — иронически спросил
Андрей.
— Не веришь?!. — Кузьма обидчиво поджал губы, затем поскреб пальцами
в бороденке. — Могу дать другой рецепт. Научный! Слушай. Поедь в Будомир
на базар и купи у гончара новый горшок. Только не торгуйся, плати, сколько
запросит. А приедешь домой, просверли в горшке побольше дырок. Уразумел?
Потом поймай кожана, или, по-научному, летучую мышь, посади ее в тот
горшок и поставь его вверх дном в муравейник, в глухом лесу. И тут же
удирай что есть духу! Чтоб ты, не дай бог, не услышал свиста кожана, иначе
оглохнешь! Потом, когда муравьи обточат кожана, возьми его косточки и
найди меж ними вилочку и крючочек. Понял? Если хочешь, чтоб дивчина любила
тебя, зацепи ее тем крючочком. За какое место, не скажу, пока не поставишь
магарыч!
— А вилка зачем же? — с веселым любопытством спросил Андрей.
— Про вилку могу без магарыча сказать: если вдруг разлюбил ты
дивчину, толкни ее незаметно вилкой в бок, то и она тебя разлюбит и уйдет.
Понял?
— Понял.
— Будет магарыч?
— Не будет.
— Почему?!
— Уезжаю я, деду Кузьма.
— Ну и дурак!
— Какой есть.
В это время Андрей и Кузьма увидели, что со стороны колхозного двора
торопливо шел через выгон Юра Хворостянко. Кузьма, который все время
думал, как будут чувствовать себя те, кто ел его
противолюбовные
вареники, смотрел на чем-то озабоченного Юру с любопытством и бесовской
хитрецой, а Андрей — с ломившей сердце неприязнью.
Андрею показалось, что техник-строитель ощутил его неприязнь и
поэтому вдруг остановился, не дойдя до них десяток шагов. Юра смотрел на
Андрея и Кузьму каким-то не то отсутствующим, не то испуганным взглядом, а
лицо его, вдруг покрывшееся испариной, исказила гримаса подступившей к
горлу тошноты. Тут же он резко повернул в сторону огородов и неожиданно
побежал к недалекой конопле.
— Что с ним? — озадаченно спросил Андрей, когда Юра нырнул в
сизо-зеленую чащу.
Старик странно хихикнул, отвел в сторону виновато-блудливые глаза и
неопределенно ответил:
— Может, тебя напужался. А может, мутит после опохмелки. — И тут же
пугливо покосился в сторону своей хаты. — Ну, мне пора, Андрюха, прощевай.
31
Сгущавшийся мрак постепенно скрыл очертания предметов, находившихся в
поле зрения Павла Платоновича. Павел лежал в постели на боку и широко
раскрытыми глазами смотрел на комнату. Уже глухая ночь, а ему не спалось.
За спиной, у стенки, мерно и ровно посапывала Тодоска.
Завтра в десять утра Павлу и Тарасу Пересунько надо быть в Будомире,
на бюро парткома. Придется держать ответ за то, что поспешил выдать на
трудодни хлеб. Нет, Павел Платонович не чувствовал за собой вины:
колхозники получили заработанное даже еще не полностью. Ведь сколько
вложили они труда, чтобы в такой засушливый год собрать хоть средний
урожай. Но тревога глодала сердце. А вдруг они с Тарасом чего-то не
понимают? И наверняка не понимают, если призывают их к ответу, несмотря на
то, что колхоз полностью выполнил государственный план хлебозаготовок,
кроме еще не убранных крупяных.
Сегодня Павел Платонович звонил по телефону в партком, пытался
выведать, что их ждет на бюро. Но Степана Прокоповича не застал. На звонок
откликнулся Клим Дезера, с которым у Павла Платоновича были не очень
добрые отношения. Павел несколько лет назад остро покритиковал Дезеру на
партийном активе за то, что тот, приехав в Кохановку как уполномоченный
райкома партии, без знания дела заставил трактористов глубоко вспахать
участок заливной земли с наносным гумусным грунтом. В итоге гумус был
завален толстым слоем песка.
Наткнувшись на Дезеру по телефону, Павел не удержался и спросил,
зачем вызывают его и Тараса в Будомир. Дезера же, уловив тревогу в голосе
Ярчука, ответил со зловещим смешком:
— Не беспокойся, Павел Платонович, не обидим. Вызываем, чтоб выдать
сполна за все сразу.
— За что именно? — с притворной беспечностью спросил Павел.
— За все, что творится в твоей Кохановке!
И Павел Платонович размышлял теперь над тем, что мог иметь в виду
Клим Дезера.
За все, что творится в твоей Кохановке
. Может, дошел до
парткома слух о той дурацкой истории с представителем милиции? Надо же: в
дни уборочной, когда язык с плеча не снимаешь, а люди находят время
выкидывать разные коники-макогоники. Кто же это сотворил? Впрочем,
Кохановка — она и есть Кохановка. В ней немало хлопцев и девчат, которые
ночи не доспят, а отчебучат иногда такое, что потом весь район потешается.
Ой, Кохановка, Кохановка! Нет милее и нет постылей тебя! Будто вся
судьба Павла, вся жизнь, все боли и все радости, все прошедшее, настоящее
и будущее — все собралось в этом привычном родном слове
Кохановка
.
Почему? Не потому ли, что украинское слово
кохання
означает
любовь
?
Кто его знает...
Сколько же красивых сел на Подолии! Павел Ярчук, когда был на войне,
видел чужие земли, дальние страны. Говоров много слышал, песен, вникал в
смысл жизни встречавшихся ему добрых людей (добрые люди везде есть). Там,
за границей, в который раз убедился, что все люди умеют страдать на всю
глубину потрясений и кипуче радоваться, когда жизнь дарит им счастье.
И все-таки ни один виденный Павлом уголок земли не мог сравниться с
Подолией, где села купаются в свежей зелени садов, где поля каждый год,
кроме нынешнего, дремлют в благостном изнеможении под тучными хлебами, где
пахучий ветерок с Буга — словно дыхание цветов. И люди здесь по-особенному
душевные, веселые, говор их похож на песню, а их песни — что сладкие
грезы. Все здесь заставляет улыбаться, чувствовать в сердце тепло и
любовь.
Но самое красивое из красивых сел Прибужья — это Кохановка. И вряд ли
кто-нибудь станет спорить, если пройдется по тенистым, в акациях и ясенях,
улицам села, если увидит, как нежатся в шелесте садов белостенные, с
примесью мягкой голубизны, опрятные хаты, если прогуляется по берегу
спокойной Бужанки, в чистые воды которой задумчиво смотрят с берегов
старые вербы. И клуб добрый в Кохановке и богатый колхозный двор с
чеканными постройками.
На людей кохановских тоже не приходится жаловаться. Правда, всякие
есть. Есть и настолько неуемно-веселые, что их неожиданные проделки
нередко боком выходят председателю колхоза Павлу Ярчуку. Не успело,
скажем, село натешиться над сыном Сереги Лунатика — Федотом, которого
Андрей с Маринкой заставили выволочь на людские глаза украденные доски и
разворотить при этом плетень (Федот потом три дня
хворал
, не работал),
как новая
кумедия
всколыхнула Кохановку. Приехал в колхоз инструктор
обкома Арсентий Никонович Хворостянко — то ли сына (техника-строителя)
навестить, то ли по другому делу, — Павел Платонович так и не разобрался,
ибо Хворостянко чем-то отравился во время завтрака у Лунатиков. И чтобы
побороть свою хворь, решил Арсентий провести денек наедине с удочками. Но
в Бужанке рыба в жару клюет плохо, и Павел Платонович разрешил гостю
посидеть с удочками у колхозного пруда с карпами и карасями, где рыбалка
для всех простых смертных запрещена.
...В ведре, рядом с сидевшим на берегу рыбаком, плескалось уже
несколько карасей. Хворостянко бдительно караулил поплавки двух удочек, но
вскоре ему понадобилось куда-то на минутку отлучиться, а когда вернулся,
увидел, что оба поплавка исчезли под водой. В это время мимо проходили на
сенокос женщины. Не обращая на них внимания, Арсентий Хворостянко проворно
кинулся к удилищам, сделал лихие подсечки и без особого искусства выхватил
на берег... Что это?! У рыбака от изумления страшно перекосилось лицо, а
женщины за его спиной взвизгнули и зашлись истеричным хохотом. На одном
крючке удочки прочно
сидел
соленый огурец, а к другому была прихвачена
резинкой запечатанная четвертиночная бутылочка, наполненная какой-то
жидкостью.
Женщины, уронив вилы и грабли, катались от хохота по траве, а
Арсентий Хворостянко ошалело Пялил глаза на пруд, тщетно пытаясь
уразуметь, как случилось сие чудо.
Развеселившиеся женщины заставили незадачливого рыбака проверить
содержимое четвертинки. Там оказалась крепчайшая самогонка! Когда он вылил
ее на траву и поднес зажженную спичку, самогонка вспыхнула синим пламенем.
А ведь ни одного водолазного костюма во всей округе нет. Павел
Платонович в этом совершенно уверен. Каким же образом и кому удалось
устроить такой воистину цирковой номер?
Арсентий Хворостянко потом добродушно посмеивался над шуткой,
удивлялся искусству неизвестного
водолаза
, а когда поехал в райцентр,
все-таки строго внушил начальнику милиции, что в Кохановке безнаказанно
занимаются самогоноварением.
На второй день в селе появился уполномоченный районной милиции. Павел
Платонович даже отдал в его распоряжение свою машину —
козлика
, чтоб
удобней было с самогонщиками бороться. И видать, добре боролся
представитель власти, ибо крепко притомился, вечером уснул прямо в машине.
Когда уполномоченный ложился спать,
козлик
стоял под акациями у конторы
правления колхоза. А ночью будто волки сожрали машину.
Обнаружился
козлик
вместе с представителем милиции на самом краю
села, возле домика погибшего в войну учителя Прошу, за которым доглядывал
Кузьма Лунатик. Кузьма, оказывается, приготовил там закваску и, заночевав
в домике, готовился к
священнодействию
. Утром вышел по воду, чтоб
охладить змеевик, и тут же у порога врезался пустыми ведрами в радиатор
машины... Звон, крик! Представитель милиции проснулся, продрал глаза и,
увидев сквозь открытую дверь хатенки куб со змеевиком, заржал дурным
смехом. Решил, бедолага, что и во сне ему самогонщики мерещатся.
А вечером колхозный грузовик увозил в райцентр полкузова змеевиков и
кубов, изъятых в Кохановке представителем милиции и членами сельсовета.
Неужели и за все это спросят с председателя колхоза?
Сквозь открытое окно в комнату вливалась паркая теплынь ночи.
Слышалось далекое бормотание грома. Но тщетные надежды. И без того редкие
этим летом дожди обходили земли района стороной. Хлеба горели, не шли в
рост кукуруза и свекла, даже огороды стали чахнуть. Шестьдесят третий год
грозил бесхлебьем.
Снова погромыхало. Павел Платонович приподнялся на локтях, пытливо
посмотрел на небо. Увидел, как на мгновение ощерилась зарницей ночь, и
опять донесся перекатистый рокот, будто сама темень ворчала черной
волчицей. Почему-то вспомнилось детство, суеверный страх перед раскатами
грома и успокаивающие слова матери.
Вдруг в памяти воскресли и другие слова ее, которые сказала она Павлу
перед самой смертью:
Сыночек, я б тебе небо пригнула, если б могла...
Как сохранила память эти слова матери? Тогда ему было только шесть
лет, а сейчас за сорок. Образ матери давно растаял в быстротечной реке
времени, и нет даже фотографии в доме, ибо веровавшая в бога Марина, жена
Платона Ярчука, считала святотатством оставлять для потомков лик земной
женщины нетленным. Только иногда во сне является Павлу мать: она водит
его, маленького, по кохановским левадам, каких уже давно нет, водит по
полям и лесу и говорит что-то доброе, мудрое, успокаивающее. А проснется
Павел, и не может припомнить ни лица матери, ни ее слов.
Ой, мамо, мамо. Твой сын годами уже тебя догоняет, а ему кажется, что
жизнь его только начинает разбег и впереди ждет его... Кто знает, что ждет
Павла? Позади море сердечной боли! Буря была б, если б все вздохи его
объединились в один. А сколько невыплаканных слез? И все потому, что в
тридцатых годах погиб с мукой в сердце отец, что растоптали мечту Павла и
не выучился он на летчика, что Настя — любовь его несчастная — стала женой
другого. А потом война... Затем немыслимо трудные послевоенные годы.
И струились, струились в бессонную ночь мысли Павла Ярчука, сплетаясь
в причудливую вязь, сквозь которую он видел разные события и судьбы разных
людей.
Павел Платонович направился в Будомир один — без Тараса Пересунько,
который уже второй день хворает. Приехал Павел в райцентр намного раньше
назначенного срока, надеясь застать Степана Григоренко еще дома. Как-никак
Степан Прокопович приходится ему двоюродным братом: не станет же он
скрывать, какие
сюрпризы
ждут Павла Ярчука на бюро.
Жил Степан Прокопович с семьей в добротном белом домике с крыльцом,
густо увитым диким виноградом. Привычного подворья перед домом не было, а
только песчаные дорожки между цветочными клумбами, кустами сирени и
садовыми деревьями. Это жена Степана Саида с дочуркой Галей так украсили
небольшой клочок земли, обнесенный невысоким штакетником. С весны и до
осени ярко цвели на нем, приходя на смену друг другу, цветы, удивляя людей
и радуя птиц. Не зря каждую весну именно возле дома Степана, как утверждал
он, раздавалась первая в Будомире, еще робкая соловьиная трель.
К огорчению Павла, он уже не застал Степана Прокоповича дома. И Саиды
не было — ушла в больницу, где она работала врачом. Открывшая дверь Галя,
протирая заспанные раскосые глаза, смущенно приглашала
дядьку Павла
в
хату, но он, узнав, что хозяев в хате нет, отказался и, поласкав рукой
чуть скуластую смуглую мордашку Гали, вернулся к стоявшему у калитки
козлику
и поехал к центру Будомира.
В большом дворе, примыкавшем к двухэтажному зданию парткома, Павел
Платонович увидел голубую
Волгу
, и сердце у него екнуло. Он узнал машину
секретаря обкома. А когда зашел в приемную Степана Григоренко, молодая
секретарша с копной светлых волос на голове встревоженно сказала Павлу:
— Федор Пантелеевич будет присутствовать на заседании бюро.
Тут же выглянул в дверь Степан Прокопович.
— Принесите сводки заготзерна, — сказал он секретарше, а затем
перевел озабоченные глаза на Павла Ярчука, и Павлу стало не по себе от
хмурого, укоризненного взгляда Степана.
— Ты чего так рано? — спросил, наконец, Григоренко. И, не дожидаясь
ответа Павла, сказал: — Раньше двенадцати не понадобишься. Можешь идти в
чайную завтракать. — И резко захлопнул дверь.
Павел, досадливо крякнув, вышел на улицу. Не торопясь, расслабленной
походкой, ощущая в груди тесноту, направился к чайной.
Вскоре он сидел за столом в углу пустынного еще зала и с безразличием
рассматривал меню. А когда подошла официантка, заказал яичницу с колбасой
и бутылку пива.
Завтракал, не ощущая вкуса еды. Тревожила Павла Платоновича
предстоящая встреча на бюро с секретарем обкома партии. Знал он, что Федор
Пантелеевич бывает крутоват с провинившимися коммунистами.
В памяти еще свежа была история с бывшим заместителем председателя
кохановского колхоза Василем Васютой — его, Павла, первым заместителем.
Казалось, бывалого и тертого Василя ничто и никогда не могло сломить.
Чувствовал он себя в колхозе хозяином больше, чем Павел Платонович. А
однажды крепко выпивший Василь прямо сказал:
— Спихнул бы я тебя, Павел, с председателя, да твои ордена людям
глаза ослепили. Мешаешь мне развернуться.
— А ты поделись со мной своими планами, — насмешливо сказал ему тогда
Павел, поглаживая черные усы. — Если поверю, что сумеешь
развернуться
лучше, чем я, — сам людей уговорю избрать тебя председателем. Только чур —
тогда держи меня в заместителях.
— О, це дело! — Василь Васюта, с недоверием заглянув в карие глаза
Павлу, все-таки начал объясняться: — Нет у тебя, Павел Платонович,
хитрости и подхода к руководителям. А у меня есть! Я могу быть всяким,
каким надо руководству! Демократия? Давай демократию! Умею признавать
вину, каяться и так критиковать себя на собраниях, что аж мякина из меня
сыплется. План? Дам план!.. А главное — по-человечески надо приглянуться
начальству. Знал я одного такого начальника, когда был деятелем
заготскота. Жалуется он, допустим, на какую-нибудь болезнь, а я тоже уже
болен! Так ему распишу свои болячки, что смотрит он на меня, как на брата
родного. Или он силой хвалится. И я тоже силач! Только чуть-чуть
поменьше... А то еще станет доказывать, что правдив он и честен. Но дудки!
Я почти такой же! Почти — заметь это. Одним словом, я всякий, какой нужен,
но не лучше начальства!
Павел Платонович, натопорщив усы и сдвинув брови, ответил тогда
Василю:
— Все эти твои способности можно пропечатать одним словом: подлость!
Удивляюсь, как такому субчику удалось пролезть в партию?
— Но-но! Потише на поворотах! — пьяно заорал Василь, размахивая
кулаками. — Я тебе по-дружески душу раскрыл! Не плюй туда, голова!
Павел понял, что надо немедленно освобождаться от Василя Васюты. Но
вскоре уехал в Киев на Выставку достижений народного хозяйства, а Васюта
на время остался его замещать.
Случилось это в первую же весну после того, как чьи-то горячие головы
посоветовали колхозникам продать свои коровы в колхоз, с тем чтобы потом
брать молоко на общественной молочарне. Не обошло это
поветрие
и
Кохановку. Скрепя сердце многие кохановчане отвели своих буренок на
колхозную ферму. Кузьма Лунатик тоже спровадил свою коровенку Комету. А
весной, как раз тогда, когда Павел Платонович укатил в Киев изучать
выставку, Комета испустила дух — то ли от бескормицы, то ли от старости,
сказать трудно, ибо Василь Васюта распорядился не подпускать ветеринара к
подохшей корове, а немедля вызвать Кузьму Лунатика.
По дороге на ферму Кузьма узнал от людей, что Комета подохла, и
насторожился. Увидел ее издали, лежавшей за изгородью. А вокруг Кометы
прохаживался на кривых ногах Василь Васюта, одетый в юфтовые сапоги,
галифе и потертую шоферскую кожанку.
— Ваша? — строгим тоном спросил Васюта, испепеляя старика негодующим
взглядом и указывая пальцем на Комету.
— Кто? — будто ничего не видя, переспросил Кузьма.
— Корова!
— Корова?
— Да!
— Какая корова?
— Вот эта! Зеньки протрите!
— А-а, эта... Эта в прошлом годе была моя, а как продал вам, так
стала ваша. — Кузьма невинными глазами смотрел в крывшееся красными
пятнами лицо Василя Васюты.
— Ты порченую нам продал! — перейдя на крик и обращаясь к старику уже
на
ты
, Василь угрожающе помахал кулаком над головой.
— У меня была исправной, — с невозмутимостью отвечал Лунатик.
— Не валяй дурочку! Возвращай в колхоз гроши!
— Нет грошей. Истратил.
— Это меня не касается! Продавай что-нибудь и вноси в кассу. Иначе!..
За этим
иначе
старому Кузьме почудились бог весть какие беды, и он
взмолился:
— Побойся Христа, Василь Еремович!
Василь Васюта Хри
...Закладка в соц.сетях
