Жанр: Драма
Закон набата
... среди перепаханного поля островком обнаружилась куча
прошлогоднего льна, который выдергать-то выдергали, но почему-то не увезли с
поля. Я набрал охапку слепившихся, шибающих гнилью, тяжелых от прели снопиков.
- Хорош! Вали по целой охапке под каждое колесо. Да не так, а поперек.
Серега стал поправлять снопики, брошенные мною как попало, укладывать их
рядочком один к одному поперек колеи. Работа наша ладилась. И чем больше и лучше
спорилась, тем больше я смущался предстоящим разговором с Сергеем об оплате.
- Под мои колеса тоже по охапке положь. А я еще подкопаю для гарантии.
Сколько времени он потерял из-за меня! Даже неудобно теперь давать ему трешницу.
Пожалуй, надо добавить рублик... Одно дело - просто дернуть и вытащить, другое
дело - потерять целый вечер.
- Все-таки надо бы и камней. Помнится, недалеко отсюда лежала кучка булыжника.
Еще до войны собирались мостить. С тех пор осталось. Пойдем сходим.
Мы пошли за булыжником.
Конечно, теперь он работает не ради этой самой трешки. Тут и самолюбие, и... ну,
может быть, не самодисциплина, а нечто врожденное, перешедшее от деда и прадеда,
ну... порядочность, что ли. А главное, пожалуй, все-таки азарт. Во всяком деле он
должен быть, а иначе не сделаешь никакого, самого пустякового дела. И
порядочность тоже врожденная... Почти инстинкт.
Давно бы он плюнул не только на одну - и на три трешки. Не похож ведь на
сквалыгу, на жадину, готового радоваться каждому лишнему полтиннику.
- Вот и булыжник. Давай знаешь что... давай в мою стеганку. Ты понесешь за рукава,
а я - за полы. Как носилки. В руках-то мы много ли?.. По три камня, больше не
унесем.
Грязный, мокрый булыжник мы стали укладывать на исподнюю сторону стеганки.
- Хватит! Не донести.
- Клади, пока рукава не затрещат.
- Как черенки у лопат?
- Не говори... Раз-два - взяли!
Теперь мне надо держать марку. Если он идет хоть бы что, нельзя мне
останавливаться через каждые пять шагов, просить отдыха. А он идет, да еще и
разговаривает:
- А Маруся, моя жена то есть, спать ни за что не ляжет, пока я не приеду. Сидит
и ждет. Приеду, тогда уж вместе.
- Значит, любит.
- Почему же меня не любить? - искренне удивился Серега. - Вали сначала все в
одну кучу, будем раскладывать.
Говорят, что лучше всего сближает людей дорога. Но это неверно. Не дорога, а
работа, делание одного и того же дела - вот что сближает людей по-настоящему и
наверняка.
- Она что же, под стать тебе, рослая, Маруся?
- Что ты! Я ее на плечо посажу и унесу хоть на край света. Ну, правда, верткая,
поворотливая то есть, и по хозяйству, и в поле, и так... Очень она переживает за
мою дурацкую неприятность.
- Обойдется.
- А Настя уродилась три кило шестьсот. Наверно, значит, в меня... Под заднее
колесо вон тот плоский камень подложи. Да заткни его покрепче. Не так. Вот как
надо его заткнуть. Теперь давай пробовать. Экзамен нашему труду... Пожалуй,
попробуем без твоего мотора. А то она опять вниз полезет. И давай так: ты садись
за мою баранку, а я твою машину сзади подтолкну, так будет вернее.
Через три минуты обе машины - и его и моя - стояли на главной колее. Это тоже
был не асфальт, и, может быть, скоро опять сидеть в грязи. Но пока мы выиграли у
дороги наше маленькое сражение.
- Ну вот, а ты говорил! - Серега надел на себя стеганку, отряхнув ее от земли,
убрал трос и поломанные лопаты в кузов. - А ты говорил: "Не вылезем!" Кто
сильнее: человек или дорога?
Давясь словами и покраснев (хорошо, что в темноте), я промямлил, протягивая
Сереге бумажку:
- Вот!.. Как договорились. Уговор дороже денег. (В последний момент и четырех
рублей мне показалось мало, и я прибавил еще один мятый рубль.) Вот! Без вас мне
бы никак...
- Ладно! Не возьму. Вместе работали. Убери. А здорово мы ее, а? Одной земли
кубометр вынули. Да покрышечные работы, мощение камнем на участке в четыре
метра... Слушай-ка, давай заедем ко мне? Марусю поглядишь, Настеньку... Яблочки
моченые с прошлого года держатся. У меня ведь погреб.
Я ехал вслед за грузовиком и думал, как неожиданно может раскрыться всякий
человек, какими неожиданными гранями может он вдруг сверкнуть, если жизнь
повернет его так и эдак.
А может быть, и тот прохожий с можжевеловой палкой, рядившийся за три рубля,
может, и он в конце концов позвал бы меня есть моченые яблоки?
1963
Под одной крышей
Некоторое время волею судеб мы жили в деревне Светихе, занимая половину
пятистенного дома. Половины были отгорожены друг от дружки наглухо: мы выходили
из дому на свою сторону, соседи - на свою. Но все же была общая стена. В сенях
сквозь нее проникали к нам запахи картошки, поджариваемой на постном масле,
жареного лука, жареной трески, запах самой керосинки.
Достигали и звуки. Отчетливо было слышно, как соседствующая хозяйка Нюшка рубит
уткам крапиву, как храпит в сенях ее отец, дядя Павел, как тявкает вздорная
собачонка с нелепой для деревни кличкой Рубикон, как ежедневно ругаются между
собой отец с дочерью.
Они жили вдвоем, потому что остальные многочисленные дети дяди Павла все
разъехались по сторонам. Одна только Нюшка приросла к деревенскому дому. Она
овдовела в первые дни войны и с тех пор живет без мужика, что, вероятно, тоже
наложило свою печать на ее и без того нелегкий характер.
У дяди Павла пенсия - двадцать семь рублей. Нюшка на ферме зарабатывает гораздо
больше. Вероятно, главные раздоры между отцом и дочерью начались с этого
материального неравенства. Нюшка отделила дядю Павла от своего стола и поставила
дело так, чтобы он питался отдельно. Оно бы ничего. Восьмидесятилетнему старику
нужно немного. Двадцати семи пенсионных рублей - по деревенской жизни - как раз
бы хватило. Но у Нюшки, кроме зарплаты, было еще одно преимущество: она была
женщиной, стряпухой, хозяйкой. Ей сподручней топить печку, варить похлебку,
жарить картошку на постном масле. Нельзя было вдвоем соваться в одну и ту же
печь. Да и характер обидевшегося дяди Павла не позволял никаких совместных
действий. Таким образом, старик обычно сидел на сухомятке.
Половину дня Нюшка проводила на ферме. В это время дядя Павел иногда зажигал
керосинку, чтобы разогреть хотя бы рыбные консервы - кильку в томате. В
старости, когда остывает кровь, говорят, особенно хочется горяченького. Но чаще
дядя Павел стоял перед домом, нахохлившись, в своей стеганке, глядя вдоль села
слезящимися глазами, и, отщипывая из кармана, жевал хлебушек, гоняя его по рту
беззубыми деснами. Иногда старик баловал себя печеньем, тоже обламывая его в
кармане. Это не от жадности, не для того, чтобы не показывать людям, но зачем же
стоять посреди улицы с кульком печенья или с куском хлеба в руках.
За стеной в такие часы было тихо. Но как только Нюшка приходила с фермы,
начинали зарождаться звуки и шумы. Вот хозяйка ласково поговорила с Рубиконом.
Пожалуй, это было единственное существо в ее доме, с которым она говорила
ласково, не считая разве уточки-хромоножки. С Рубиконом Нюшка говорила так:
- Ну, что, соскучился, дурачок! Скушно, чай, сидеть целый день на цепи? Сейчас я
тебя отвяжу. Ах ты, собачья голова, понял, обрадовался. Ступай, побегай.
Затем начиналось кормление уток:
- Ах ты миленькая, ах ты хроменькая моя, на вот тебе отдельно... А ты куда лезешь,
лопай со всеми вместе! - Это на какую-нибудь утку, решившую полакомиться из
блюда хромоножки.
Поросенок, почуяв еду, начинал визжать пронзительно и надсадно.
- Холера, успеешь, замолчи, вот я тебе сейчас покричу, я тебе сейчас покричу!
Если бы еще какая-нибудь скотина была у Нюшки, то, вероятно, отборные словечки
нарастали бы и дальше. Но никакой скотины больше не было. Оставался дядя Павел.
Я думаю, что самая отборная брань приходилась на дядю Павла вовсе не потому, что
дочь относилась к отцу хуже, чем к Рубикону или к поросенку. Но ведь дядя Павел,
в отличие от бессловесных тварей, мог отвечать, и брань его бывала обычно не
менее остроумной и изощренной.
После каждой очередной схватки старик шел на нашу половину. Он здоровался у
порога, снимал шапку и садился на стул, унося его от стола на середину комнаты.
Мы уговаривали старика сесть с нами и выпить чашку чаю, но чем больше мы его
уговаривали, тем дальше и дальше он отодвигал свой стул.
Сначала разговор шел о том о сем: что вот опять нет дождя или, напротив, что вот
опять с утра дождь, - потом дядя Павел решительно переходил на главную тему:
- Сволочь. И откуда такие зарождаются? Ведь что она надо мной вытворяет! Чистого
кипятку не дает. Да ляд с ним, кипятком, хоть бы не кричала, не срамила
последними словами. Помню, я со старшей дочерью жил. Рай, а не жизнь. Бывало, с
работы идет, а я сижу в избе у окна. Так она еще с улицы в окно поглядит,
смеется: "Ну как, петушок, сидишь, лиса тебя не утащила?" Пошутит эдак-то, и
сразу у нас человеческая жизнь. А эта... - И голос у дяди Павла меняется. -
Каблуком бы ее раздавить...
Мы со смущением слушали откровенные излияния отца по поводу дочери, большую
часть которых я не могу здесь привести по чисто цензурным соображениям.
- Вот погодите, - предрекал дядя Павел, - она вам здесь житья не даст, покарай
меня бог.
Это предположение нам казалось странным и неправдоподобным. Как это может быть,
чтобы к нам стали относиться плохо, если мы сами ко всем относимся хорошо или,
во всяком случае, никому не мешаем? Но мрачные предсказания дяди Павла
неожиданно начали сбываться.
У жителей этой деревни существует привычка - помои выливать на дорогу. Если
раздуматься, нарочно не изобретешь такой отвратительной привычки, потому что
если в выливаемых помоях есть какая-нибудь зараза, то нет вернее способа
распространить ее на всю округу, как вылить на дорогу. Проедет телега либо
машина - и повезут заразу, прилипшую к колесу, по всему белому свету. Но тем не
менее эта дурная привычка в Светихе существует. Каждая хозяйка выносит помои на
дорогу против своих окон и выливает их в колею.
Против пятистенка, в котором нам привелось тогда жить, не было никакой дороги,
он располагался в стороне от главной улицы. Против дома ровная зеленая лужайка.
По ней приятно ступать босиком, приятно полежать на ней в тени развесистой
старой липы. Посреди полянки, шагах в семи от окон, канавка не канавка, ложбинка
не ложбинка. Когда-нибудь прокопали канавку, но теперь она сгладилась и заросла
все той же шелковой травкой. От этой ложбинки большая польза: во время летнего
ливня или затяжных невеселых дождей вода не собирается перед окнами в лужи, не
застаивается, но мчится вдоль по ложбинке в отдельный пруд.
И вот мы видим из окна, что Нюшка выносит большой таз помоев и выливает его на
лужайку, как раз против окон. Во-первых, теперь не полежишь на траве под липой;
во-вторых, начнут разводиться мухи, которые будут залетать в окна и садиться на
хлеб и сахар; в-третьих, помои во время дождя стекут в пруд, в котором жители
полощут белье, моют ноги после трудового дня, а ребятишки иногда купаются.
Моя жена, окончившая медицинский институт по санитарно-гигиеническому профилю,
не могла вынести этого зрелища - помойки посреди деревенской улицы, да еще под
самыми окнами. Нюшке же чем-то понравилась лужайка, и она каждый день стала
носить помои и выливать их на одно и то же место. Зловонная черная язва
образовалась на нашей чистой зеленой лужайке. Две вороны постоянно торчали там,
выклевывали из грязи остатки чего-то перегнившего, но еще, по-видимому,
съедобного для ворон.
Во время очередного прихода к нам дяди Павла мы попросили его, чтобы он уговорил
дочь, хотя бы и от нашего имени, перенести помойку куда-нибудь на задворки.
- И боже сохрани! Не буду и заикаться. И вам не советую. Да можно ли ей сказать
что-нибудь поперек! Вы ее еще не знаете.
Мы никак не могли поверить в это и пошли делегацией на другую половину дома.
Нюшка возилась у печки.
- Здравствуйте, - бросила нам Нюшка довольно резко в ответ на наше совершенно
робкое: "Здравствуйте".
Мы присели на скамейку около порога и стали ждать появления хозяйки из-за
кухонной перегородки. Хозяйка вышла. Впервые я разглядел ее как следут. Это была
женщина лет сорока пяти, низкорослая, круглолицая, со следами некоторой
миловидности, но с каким-то угрюмым, недружелюбным выражением. В лице ее, в
общем-то, все было заурядным: жидкие блеклые волосы того цвета, когда не
скажешь, что шатенка, но не скажешь, что и русая, маленькие глазки, про которые
не скажешь, что они серые, но не назовешь их и голубыми, невыразительный
маленький рот, - одним словом, все рядовое и будничное. При всем том, когда она
улыбнулась, выйдя из-за перегородки, на щеках у нее возникло по ямочке, и я
представил себе, что лет двадцать пять или двадцать семь назад она могла
казаться вполне миловидной.
Улыбка подбодрила нас, и мы приступили к делу. Мы говорили о вреде мух, о
свирепости летних болезней, о чувстве и значении прекрасного. Это была
обстоятельная лекция о сангигиене и по охране природы одновременно. Нюшка
слушала молча, пока мы не дошли до ее конкретной помойки. Наконец я собрался с
духом и проговорил:
- Так что просим тебя, Анна Павловна, помойку перенести куда-нибудь на зады, в
удобное место.
Скорее всего я ожидал согласия. В крайнем случае могли последовать какие-нибудь
деловые возражения - мало ли что у нее в голове. Произошло самое неожиданное.
Анна Павловна послала нас довольно-таки далеко, но все же с указанием самого
точного, недвусмысленного адреса. Бросив свою энергичную, из четырех слов
состоящую фразу, она ушла за перегородку, а мы как ошпаренные выскочили из избы.
На другой день в деревенском магазинчике, как мне в подробности рассказали,
произошла следующая сцена. Вошла наша соседка и в присутствии семерых человек -
восьмая продавщица - громким голосом ни с того ни с сего заговорила:
- Понаедут всякие, а мы - хлебай. Ишь что придумали! Хотят половину дома совсем
купить, а потом меня с моей половины выжить да и мою половину к рукам прибрать.
Конечно, они городские, все ходы-выходы знают. А что же мне, бедной вдове, по
миру идти? Где мне угла искать? Отец еще сколько лет проживет? Неужели нельзя
найти управу? Да я завтра же в сельсовет пойду или в милицию. Пускай их первых
выселяют. Я тоже не лыком шита. Советская власть не дозволит.
Мы были потрясены фантазией Нюшки. Никогда, даже во сне, не собирались мы делать
ничего подобного, даже мысль не мелькала, а она в пять минут набросала готовую
программу наших действий. Я сначала только посмеялся. Но тут же представил, как
Нюшка заходит в сельсовет, в милицию, еще куда-нибудь и всюду возводит на нас
напраслину. Стало не по себе. На другой день у колодца, в окружении трех
собеседниц, Нюшка фантазировала еще вдохновеннее:
- Пауков ко мне напускают.
- Неуж?
- У нас в сенях, между досками, щели, я и гляжу - с их половины ко мне паук
ползет, за ним второй. Они, значит, их у себя там ловят и ко мне в щелочку
пускают. А может, пауки-то ядовитые...
Я представил нас с женой в роли диверсантов, выпускающих пауков на чужую
территорию, и мне сделалось и смешно и грустно одновременно.
Между тем события развивались. Чтобы хоть как-нибудь нейтрализовать действие
помойки под окнами, жена посыпала гнилую черную язву дустом: все-таки
дезинфекция. Не каждая муха сядет, не каждая улетит. Нюшка, оказывается,
наблюдала из окна за санитарно-гигиеническими действиями вражеского стана. Не
знаю, на какую фантазию подтолкнуло бы ее увиденное, но совпало так, что у Нюшки
в этот день околел петух. Не думаю, чтобы от дуста. Тогда почему же не околели
все остальные куры? Но в воображении Нюшки факт преломился по-своему, она
решила, что ей не только объявлена война, но что война ведется недозволенными
химическими средствами. Нужно было ждать ответных действий.
В тихий предвечерний час, когда я только что углубился в интересную для меня
книгу, в комнату с рыданием вбежала моя жена. Она бросилась на кровать плашмя и
тряслась всем телом. Я побежал на кухню за валерьянкой. Долго она не могла
объяснить мне, что случилось, и наконец выпалила:
- Иди и немедленно застрели Рубикона.
Правда, у меня есть ружье, и пристрелить собачонку не так уж трудно, но нужно
было сначала разобраться в деле. Оказывается, Нюшка только что, пять минут
назад, пришибла палкой нашего Афанасия - прекрасного пушистого котенка.
Перед поездкой в деревню мы зашли на птичий рынок, чтобы побродить там между
рядами аквариумов, населенных сказочными тропическими рыбками, сверкающими и
переливающимися, как драгоценные камни и еще красивее драгоценных камней. Сам я
уже несколько лет не держу аквариума: мешают постоянные отлучки из Москвы, - но
полюбоваться чужими - для меня по-прежнему праздник.
Набродившись по рынку, у рыночных выходных ворот мы увидели девочку лет девяти с
очаровательным существом на руках. Она прижимала не к груди, а к горлу
крохотного, но уже пушистого и смышленого котеночка. Покупать зверька мы не
собирались, но интересно было узнать, почем котята на московском базаре.
- Я не продаю, - обрадовалась нашему вопросу девочка. - Я вас прошу, возьмите
его так.
- Почему ты хочешь избавиться от котеночка?
- Я подслушала разговор. Бабушка хочет подкинуть его в какой-нибудь подъезд, а
мне жалко: вдруг его никто не возьмет и он будет голодать и мяукать? Я хочу
отдать его в руки, чтобы видеть, кому отдашь. Я вас очень прошу, возьмите, он
хороший, очень хороший. Пожалуйста...
Кто-то, видно, надоумил девочку отправиться с котенком именно на птичий рынок.
Удивительно, как это никто не взял у нее котенка до нас. Взглянув на его
уморительную мордочку, невозможно было уже от него отказаться. Девочка взяла с
нас слово, что мы будем кормить котенка ежедневно, не будем его бить и будем
иногда играть с ним бумажным бантиком, привязанным к нитке.
И вот этого-то котенка, милого нашего Афанасия, палкой убила злая женщина Нюшка.
Жена рыдала и требовала, чтобы я немедленно застрелил Рубикона. Я и сам
почувствовал невыносимую злость. Значит, дело будет выглядеть так: я в ответ на
ее злодеяние убиваю Рубикона, она затаптывает в грязь наши простыни, вывешенные
сушиться в саду, я беглым огнем истребляю всех ее кур и уток, возможно,
поросенка, а она ошпаривает кипятком наших детей... Моя фантазия остановилась на
этом месте, но кто знает границы Нюшкиной изобретательности! Конечно, она не
сможет совершить главного шага - подпалить дом, потому что сама живет под той же
крышей...
Вероятно, так и началась история на земле. Обида отплачивается обидой. Всегда
хотя бы с маленьким перехлестом. Крупица зла породила горошину зла. Горошина
породила орех, орех породил яблоко, яблоко породило арбуз... И вот в конце концов
накопился океан зла, в котором может потонуть все человечество. Дело подошло
вплотную к поджогу, а еще точнее - к сожжению дома. Хорошо еще, что, как и в
нашем микроскопическом случае с соседкой Нюшкой, все живут под одной крышей, и
поджечь соседа означает поджечь себя.
Сопоставления самые дерзкие сколько угодно могли тесниться в моем мозгу, но явь
состояла в том, что наш Афанасий был убит палкой, что моя жена плакала и что
нужно было идти и застрелить Рубикона.
- Ну что же ты сидишь?! - говорила моя жена. - Сегодня она убила котенка, завтра
перешибет ноги твоей дочери, а ты все будешь сидеть. Надо набраться мужества и
застрелить.
Так как я сидел и пока молчал, жена продолжала:
- И вообще, застрелишь ты Рубикона или нет, давай уедем сегодня же. Я не могу
жить с ней под одной крышей. Не могу ни минуты, понимаешь?
Уехать по целому ряду причин мы не могли, поэтому я продолжал молчать.
- Что же ты молчишь? Ты же мужчина, глава семьи. Ты должен искать выход из
каждого безвыходного положения. Если ты не можешь отомстить за Афанасия и если
мы не можем уехать, научи, как жить дальше, что мне делать, как себя вести,
говори!
- Видишь ли, ты меня призываешь к мужеству. Но дело в том, что застрелить
собачонку... Можно сказать, что мужества в строгом смысле слова для этого не
потребуется. Но у тебя есть возможность, если ты хочешь, совершить поступок
истинно мужественный. Иди и соверши.
- Задушить ее своими руками?
- Нет. Возьми пачку дрожжей, которую я привез из Москвы, и отнеси ей. Скажи, что
это подарок от нас двоих.
Жена посмотрела на меня испуганно, как на сошедшего с ума. В первую долю секунды
взгляд ее показался мне бессмысленным, как у человека, которого ударили по
голове. Еще бы, ведь это была та доля секунды, когда разогнавшиеся мысли ее,
психика ее, злость ее, жажда возмездия - все это должно было остановиться, как
при железном тормозе, а затем начать движение в обратную сторону.
- Ты... Серьезно?
- Очень. Если только ты серьезно спросила меня, как жить дальше, что делать и
как себя вести. Я подумал и считаю единственно правильным в создавшемся
положении отнести ей пачку дрожжей. Посмотрим, что из этого выйдет.
- Нет уж, тогда лучше застрели меня вместо Рубикона. Пойти на такое унижение...
перед этим сгустком злости.
- Сейчас мы и сами сгусток злости. Кроме того, я не вижу другого выхода. Если
идти и дальше по пути, на который мы встали, получится следующее: я застрелю
Рубикона, она затопчет в грязь наши простыни, я перестреляю ее уток, она
перешибет ногу нашей дочери... В конце концов останется одно - подпалить дом. Кто
раньше успеет. Но в нашем случае это бессмысленно, потому что мы живем в одном
доме, под одной крышей. Уехать мы не можем. Ее прогнать нельзя. Так что я в
самом деле не вижу никакого выхода. Но выход есть, и я его предлагаю. Возьми
дрожжи и отнеси ей как подарок от нас двоих.
- Да я лучше повешусь на чердаке!
- Возьми дрожжи и отнеси.
- Ни в жизнь.
- Возьми и отнеси.
Мы завернули дрожжи в газету, чтобы не всякому видно было на улице, что в руках.
Жена вытерла слезы, вздохнула и пошла.
Я понимал, что она совершает сейчас героический, в некотором смысле даже великий
поступок. Потому что подняться на ступеньку труднее, чем спуститься, вылезти из
болота на сухое место труднее, чем с сухого места шагнуть в болото, а самое
трудное во все времена и для каждого человека - переступить через самого себя.
Я не знал, что происходит за стеной. Может быть, Нюшка швырнула дрожжи ей в
лицо. Может быть, она еще и плюнула ей вдогонку... Я приготовился просить у жены
прощения за столь интересный, но и столь тяжелый эксперимент, как вдруг жена
вошла в избу.
Она была возбуждена, будто только что получила известие самое радостное в своей
жизни. Глаза ее сияли, а голос, когда она заговорила, прерывался от радостного
волнения. У меня самого запершило в горле, и я понял, что мы только что
прикоснулись к чему-то очень сокровенному и важному, может быть, самому
сокровенному и самому важному в человеческом поведении.
Потом, уже успокоившись, жена рассказала мне, как было дело. Когда она вошла в
дом, Нюшка потянулась за ухватом, думая, что последует какая-нибудь месть за
котенка. Она могла ожидать чего угодно, только не мирного прихода представителя
враждебного лагеря. Но жена развернула и положила на стол пачку дрожжей. У жены
хватило мужества и находчивости спокойно и тихо сказать, что сегодня воскресенье
и вот мы решили... потому что у нас есть еще, а эти все равно пропадут, потому что
жарко и хранить дрожжи долго нельзя.
Нюшка будто бы заплакала и бросилась обнимать. Тогда и жена заплакала, и они обе
плакали на плече друг у дружки. Что-то одновременно говорили. Но что именно,
передать в подробности жена не могла, потому что она сама больше говорила, чем
слушала.
Не успели мы успокоиться от такого события, вернее, от такого поворота событий,
как Нюшка появилась на нашем пороге. В руках она держала большое решето, полное
отборного репчатого лука.
Значит, мелькнуло у меня, пружина пошла раскручиваться в другую сторону, и тоже,
как ни странно, по нарастающей: мы ей - пачку дрожжей, она нам - решето лука; мы
ей в другой раз - дорогой торт, она нам - ощипанную утку; мы ей - отрез на
платье, она нам - целого поросенка; мы ей - кровельное железо, она предложит
разобрать перегородки в доме... Фантазия моя и тут убежала слишком далеко.
Мне не хотелось бы рассказывать, сколько еще потом было у нас до осени
неприятностей с нашей соседкой и какие слова говорил про нее дядя Павел,
приходивший к нам отвести душу. Все это потом было и, вероятно, было бы снова,
если бы мы решили еще раз навестить ту деревню.
Но все же я никогда не забуду сияющих глаз моей жены, возвратившейся от Нюшки, и
саму Нюшку, робко стоящую на нашем пороге с большим решетом отборного репчатого
лука.
Ледяные вершины человечества
Не знаю, попадалась ли вам в руки эта весьма оптимистическая, талантливо, я бы
даже сказал, с блеском написанная книга. Там было все касающееся окончательного
и полного торжества стерильного человеческого разума. Если раньше в научнофантастических
книгах достаточно было помечтать о том, что возможен корабль,
плавающий под водой, или что можно в металлическом шаре опуститься на дно
океана, то теперь давно уж не слышится фантастического оттенка в простой,
обыденной формуле: "Человеческий разум может все".
Этому, собственно говоря, и была посвящена книга. Открытие путей к механическому
мозгу, к машинам, которые пока что умеют запоминать, отвечают на вопросы, знают
несколько языков, производят сложные математические вычисления, а в дальнейшем
научатся писать стихи, сочинять музыку и, может быть, даже предвидеть будущее, -
пути, уже открывшиеся ко всему этому, сулят такие дали, которых мы, с нашим
немеханическим мозгом, вовсе не умеем предвидеть.
Правда, автор не разделяет опасений некоторых ученых, что неодухотворенные
роботы, запрограммированные на саморазмножение, могут со временем взбунтоваться,
выйти из повиновения и либо растоптать своих одухотворенных создателей, либо
подчинить их себе, пренебречь ими, во всяком случае. Напротив, как я уже сказал,
автор полон оптимизма, и царство чистого разума рисуется ему как небывалый еще
доселе золотой век, всеобщая гармония и всеобщее поголовное счастье
...Закладка в соц.сетях
