Жанр: Драма
Закон набата
...рым двухметровым
гигантом, агроном Котенко, загорелый синеглазый хлебороб с Винничины, шофер
Витя, совсем молоденький, щупленький, в кожаной, то есть хлорвиниловой куртке.
"Газик" был полугрузовой, с удлиненным кузовом. Мы уселись там в продолговатой
тесноте, кто на узенькую лавочку, кто на бредень, кто на запасное колесо, и вот
уже облако пыли, если поглядеть со стороны, потянулось по степи, как тянется по
синему небу за невидимым почти самолетом яркая белая полоса. Тоже и нашу машину,
наверно, не видно со стороны, но пыльное облако все удлиняется, все расчерчивает
сиреневую предутреннюю степь.
Постепенно завязался подходящий к случаю разговор.
- Помню, в Германии... - начал агроном Котенко. - Война уж кончилась, и наша часть
осталась еще пока на месте. У них там озера. Небольшие такие водоемы. Но рыбы!..
- У них и в речках ее полно, - авторитетно вставил директор. - Форель.
- Ловить, что ли, некому? - удивился прицепщик.
- Как это некому? Народу у них, ежели посчитать на единицу площади, - гуще
нашего. Да ведь немцы!
- Известно, что с немца спросишь?.
- А я вот в Польше стоял, - начал рассказывать Федор Коромысло. - Авиатехником
на аэродроме. Казалось бы, поляки, наш брат, славянин. Но этой дичи у себя
развели! Зайцы так и шныряют по дороге. Олени, фазаны всякие. Мы, бывало, выйдем
на охоту, окружим местность, вроде как облава. Не поверите - по восемьдесят
зайцев за один раз.
- Поляки - да. Но все же с немцами не сравнишь. Ведь он, немец, что! Есть закон:
ловить рыбу не короче тридцати сантиметров. И вот он, подлец, сидит с удочкой, а
в кармане линейка. Как только вытащит рыбу, делает замер. Если рыба попалась
помельче, ну хоть двадцати семь сантиметров, он эту рыбу бросает снова в реку.
- Да что он, дурак? Или, может, около каждого рыболова милиционер?
- У них называется полиция.
- Все одно. То-то и дело, что никого вокруг нет, а он сидит и линеечкой
замеряет. Да...
- В Польше у нас была история. Так же вот бреднем решили мы поводить по одному
озерку. Знаем: линей полно, угри, другая рыба, а взять никак невозможно -
водоросль, трава. И вот что мы придумали. Протащали сначала по дну тяжелый трос,
всю траву как бритвой соскребли. Так поверите ли - бредня потом не могли на
берег вытащить. Из мотни рыбу ведрами выгребали, прямо из воды.
- Неужели сами поляки за все время не догадались таким же тросом?
- Где им догадаться! Чудаки. Так и сидела бы у них эта рыба в озере.
- Это что, - подхватил директор совхоза, - трос таскать тоже нелегкое дело. Мы,
саперы, устраивали проще. Взрывчатки у нас полно. Как сейчас помню, стояли мы на
Карпатах...
- Говорят, после оглушки не вся рыба всплывает. Много ее на дне остается - не
возьмешь.
- После нашего взрыва и ты не всплыл бы, не то что рыба. Я думаю, там после нас
все дно было рыбой устлано. Сколько же ее там было, в тех озерах, - страсть. Но
и нам, однако, перепадало.
- А все-таки мне не верится, чтобы рыбак сидел на берегу и линейкой рыбу
отмерял. Не может этого быть. Какой же нужно иметь характер!
- Сказано тебе - немцы. Конечно, нашего брата не заставишь, да и смешно.
- Да ни за что не поверю, чтобы по линейке. Что они, дураки?
Семьдесят километров по накатанной степной дороге за разговорами, за шутками
промельнули быстро. После темного, пыльного и тряского кузова яркое, тихое утро
ошеломило меня. Наверно, потому оно показалось мне особенно прекрасным, что все
же я здесь привык к степи, к степным вечерам, ночам и утрам, и вдруг, едва я
ступил на землю, у самых моих ног расплеснулась розовая утренняя река...
Мои товарищи качали сразу разбирать бредень, готовить мешки под рыбу, а я не мог
ничего делать, прежде чем не подойду к воде, не опущу в нее руки, не услышу ее
на своей коже.
Ишим невелик в этих степных местах. Здесь, куда мы подъехали, он образовал омут,
здесь у реки было самое широкое место, но мы надеялись - хватит нашего
пятидесятиметрового бредня, чтобы захватить от бережка до бережка.
Наш берег пологий, песчаный, сходит на нет. Противоположный - покруче,
травянистый.
Удивило меня то, что и на нашем и на том берегу приютились несколько удильщиков.
Откуда бы им здесь взяться? Оказывается, приехали из ближайших совхозов на
мотоциклах - кто за семьдесят, кто и за сто километров. Велика страсть рыболова.
Но, с другой стороны, что стоит проскочить на мотоцикле с ветерком по дремотной
степи каких-нибудь семьдесят километров. По-моему, одно удовольствие.
На песчаной отмели, куда я подошел, чтобы, ну, что ли, поздороваться с рекой,
тоже сидел рыбак. Снасть его была проста и надежна. Он насаживал на крючок
кусочек сырой, прозрачной, как студень, раковой шейки, - раки лежали возле него
в авоське, - и закидывал наживку на середину реки. Грузик у него, я заметил,
потяжелее обыкновенного - свинцовая полукруглая пластинка, как если бы ее отлили
в столовой ложке. Такая пластинка и правда очень удобна: плотно ложится на дно,
вода ее хорошо обтекает, не сдвигает с места. Впрочем, здесь, на Ишиме, можно
сказать, не было никакого течения.
Закинув удочку, рыбак настораживал ее на гибкий прутик, воткнутый в песок.
Тотчас прутик начинал дергаться и трястись. И вот уж на песке трепыхались
красавец окунь, красноперая широкая плотва, серебряный с золотистым отливом язь.
Клевало так часто и так безошибочно, будто река кишит рыбой, будто рыбе тесно в
реке и она торопится, отталкивает одна другую, чтобы как можно скорее попасть на
крючок и освободить место. Я присмотрелся к рыболовам, сидящим поодаль. Те
ловили на поплавочные удочки, но и у них клевало беспрерывно и верно.
Это сколько же рыбищи здесь, в этой степной, не захватанной еще человеческими
руками реке! До позапрошлого года она, верно, совсем не знала, что такое
рыболов, удочка, а тем более бредень. Безлюдной была казахская степь вокруг.
Были у ишимской рыбы только ее естественные враги, но не было у нее особенного,
беспощадного врага - человека,
Я отошел от рыбака шагов на двадцать и вдруг поразился, увидев, что около осоки,
застилая зеркало реки, плавает мелкая дохлая рыбешка. Ее было так много, что я в
первое мгновение подумал; не отравил ли реку какой-нибудь завод, подобно тому
как отравляют заводы большинство наших великих и малых рек? Но потом вспомнил,
что ни одного завода не стоит на реке Ишиме. Вероятно, эпидемия. Не может ни с
того ни с сего подохнуть столько рыбы. Сначала мне показалось, что плавает
только мелкая рыбешка, но потом, приглядевшись, я увидел, что в белой массе
попадается и средняя рыба. Да и самая мелкая не то чтобы малек. На удочку
вытащишь - будешь рад: годится и в уху и на сковородку.
Я чуть не бегом вернулся к рыболову, тащившему в это время большого язя, и
спросил, что означает дохлая рыба, откуда она взялась.
- Бреднем водили третьего дня.
- Ну и что?
- Крупную взяли, увезли с собой, а среднюю да мелочь побросали обратно в воду,
ее и прибило к осоке, вот она и гниет.
- Но там очень много рыбы. Почему они не выпустили ее живую?
Мое возмущение было так искренне и так велико, что, подойдя к товарищам, я не
мог даже связно рассказать, чем я возмущен, только показывал на реку и
выкрикивал разные ругательные слова. Между тем бредень размотали, расправили,
разобрали по ячеечке. Нужно раздеваться и лезть в воду. Рыболовы-поплавочники,
недовольные нашим бесцеремонным вторжением в тишину и невозмутимость речного
утра, одни за другим поднялись с насиженных мест и, не сматывая удочек, пошли
куда-то ниже, отыскивать новые удобные места. Я думал, что найдется хоть один,
который выразит свое недовольство как-нибудь иначе: подойдет, запротестует,
начнет доказывать, спорить, ругаться или стыдить, возмущаться или убеждать. Но
ни одного правдолюба не нашлось среди рыбаков. Может быть, то, что мы собирались
делать, и само то, что мы вшестером не уважили их, тоже шестерых, пришедших сюда
раньше нас, казалось им в порядке вещей? Может быть, их смутила машина, в
которой ездит только начальство? Может быть, имело значение то, что их было
шесть разрозненных самостоятельных человек, мы же выступали как объединенная
солидарная группа? Но, с другой стороны, долго ли им было объединиться на общем,
против нашей затеи, протесте.
Как бы там ни было, но мы бесцеремонно выжили тихих и скромных удильщиков и
полезли в воду, чтобы сделать первый завод. Я взял конец веревки, намотал его на
руку и поплыл на тот берег. Вот я уж схватился за прибрежную траву, за кустик,
встал около самой кромки земли (мне по пазушки), вот приплыли ко мне прицепщик
Черных и хозяин бредня. Директор, агроном и шофер остались на отмелыюй стороне.
Тянуть бредень было недалеко, всего лишь до конца этого омута, шагов сто от
силы. Выводить решили к той самой осоке на песчаной отмели, где плавала
погубленная рыбешка.
На нашей стороне дело продвигалось медленно. Глубина все время менялась: то мы
шли спокойно по пояс в воде, то проваливались с головой, барахтались вплавь.
Один топил кол, так, чтобы нижний конец кола чертил по дну, второй тянул за
веревку, третий ему помогал.
Не было никаких признаков рыбы в бредне. Один раз, правда, бредень так сильно
дернулся, что кол выскочил у меня из рук. У Федора Коромысла азартно загорелись
глаза.
- Слышал?
- Очевидно, зацеп. Потом отпустило.
- Щука ударила в мотню.
- Не может быть. Или это уж не щука, а крокодил.
- Потом увидим.
По задуманному плану мы обогнали то, другое крыло и, плывя, потащили его поперек
омута, чтобы соединить крылья и потом быстро и энергично вытягивать до тех пор,
пока вся рыба не соберется в мотне.
Начало бултыхаться, плескаться в огороженном крыльями пространстве. Тянуть
становилось все тяжелее.
Вода закипела там, где мотня. Сквозь воду заблестела рыба, и мы все увидели, что
тащим из омута такой улов, который не уместится и в шести мешках.
В азарте мы лихо вытащили на отлогую отмель мотню, невероятно раздувшуюся от
рыбы. Среди мелочи стесненно ворочались крупные щуки. Перемешались раки и рыба.
Все это вымазано голубоватым илом, все это перепуталось с травой, и все это мы
бросились раздирать и сортировать.
Кто-то из нас не то чтобы скомандовал, но предложил отбирать только самую
крупную рыбу, а остальную выбрасывать снова в реку. Я начал торопливо
пригоршнями вычерпывать из мотни мелочь и увидел, что мелочь не зарывается в
глубину, но лежит на воде плашмя, как и та, глядя на которую я возмущался
полчаса назад. Некоторые рыбешки неуклюже, боком пытались уйти поглубже, но
глубина словно выталкивала их обратно, не пускала в свой придонный спасительный
полумрак. Жалко было смотреть на эти отчаянные, безуспешные попытки. Я понял,
что случилось с рыбой: рыбам было так тесно в мотне и так их было много, что они
раздавили друг друга. Нижние погибли под тяжестью верхних и вот теперь плавают
плашмя, извиваясь и стараясь уплыть в глубину, а иные просто мертвы.
Тем не менее я все черпал и черпал обеими руками из мотни в реку и радовался,
когда видел, что иная рыбешка живо поворачивается спинкой кверху и ныряет на
дно. Я думаю все же, что четверть всей выловленной рыбы ожила и спаслась.
Мок товарищи-рыбаки тем временем сортировали крупную рыбу. В конце концов
получился большой мешок отборной рыбы, мешок раков, да еще прицепщик Черных
насобирал ведро мелких, словно стандартных, ершей.
Между прочим, бредень, когда мы его тащили, дернулся не зря. В глубине мотни,
под мелочью, мы обнаружили щуку, в пасть которой (нарочно мерили, возвратившись
в совхоз) пролез обыкновенный двухлитровый графин. Пожалуй, если разобраться,
нам шестерым хватило бы одной этой щуки!
Пока мы выбирали из бредня водоросли, сучки и палки, пока скатывали его, пока
грузили мешки с уловом, рыболовы-поплавочники снова стали собираться около
омута. Они увидели взбаламученную нами воду и дохлую рыбу, оставшуюся после нас,
но по-прежнему никто не подошел к нам, не обругал нас последними словами, не
крикнул, что напишет про нас в газету, не погрозил кулаком нам вслед, когда
"газик" тронулся с места и мы поехали восвояси.
Мы ехали все те же: директор Степан Степанович, агроном Котенко, тракторист
Федор Коромысло, прицепщик Иван Черных, шофер Витя и я, корреспондент
московского журнала.
Во всех других отношениях мы были как будто неплохие люди.
Моченые яблоки
Как ни стремился я приехать засветло к тому месту на шоссе, от которого нужно
поворачивать направо, ночь застала меня в пути.
Во время долгой езды по шоссе (сначала по бетонке, а потом булыжнику) я утешал
себя, успокаивал, что не может быть... не такое уж ненастье... проеду. И вообще,
когда едешь по широкой бетонке, кажется - в мире не бывает непроезжих дорог.
Правда, иногда вдруг заденешь краешком глаза, увидишь, как от бетонки в лес
узкой полоской тянется водянистое месиво, глубокие, заплывшие глинистой жижей
колеи. На мгновение сожмется сердце, как перед несчастьем, но летящая навстречу
бетонка мигом развеет дурное предчувствие. И мелькнувшая лесная дорога словно
приснилась, словно померещилась от слезинки в глазу.
Два пучка света, выбрасываемые вперед моим "газиком", то совсем упирались в
дорогу, когда попадалась выбоина, то прыскали к облакам. Они представлялись мне
умными живыми щупальцами, которые автомобиль - тоже живое существо - выпускает,
чтобы ощупывать, изучать дорогу.
Вот щупальца замешкались, поползли вправо, совсем соскользнули с каменной
полосы, обшарили мокрую траву, канаву, чахлый кустик, жирные пласты пашни и
недоуменно замерли на водной глади.
Сама по себе она не очень пугала меня. Бывает, лучше глубокая и широкая лужа с
твердым, укатанным дном, чем безобидное на вид место, где колеса с каждым
поворотом все глубже вязнут в плотную, засасывающую трясину. А вообще-то самое
страшное - глубокая колея. Пока "газик" (или "лазик", как мы его зовем) стоит на
своих четырех колесах, все еще есть надежда выкарабкаться из самой непролазной
грязи. Но бывает, садится он на грунт своим низом, животом ("дифером", говорят
шоферы), - тогда дело плохо. Колеса теперь могут вертеться, сколько им
вздумается, как у паровоза, приподнятого над рельсами.
Лужи, полные воды, я приноровился проскакивать с разгона и, преодолев их больше
десяти, почувствовал даже некоторый задор, этакую неосторожную удаль. Между
лужами мотор рычал надсадно, стонал. Каждое колесо, чтобы продвинуться хоть на
один оборот, сначала крутилось вхолостую, пробуксовывало в липкой грязи.
В одном месте лужа показалась мне слишком глубокой, а вправо вроде бы уходил
следок объезда. Я и свернул на этот следок. Метра три машина протащилась с
разгона, а потом задрожала, засвиристела на одном месте. Я включил задний ход и
прибавил газу. "Газик" дернулся назад, но опять задрожал на месте. При этом
слышно было, как он резко осел вниз. Судорожно я двинул вперед рычаг
демультиплакатора. Это приспособление резко увеличивает силу автомобиля, и на
него теперь была последняя надежда. Мотор заревел еще надсаднее, но "газик" даже
не дернулся хотя бы на сантиметрик, только еще глубже и прочнее осел. Каждый
раз, когда я переключал ход то с заднего на передней, то с переднего на задний,
пытаясь раскачать машину, автомобиль вздрагивал на одном месте, не в состоянии
дернуться и продвинуться ни вперед, ни назад.
Я выключил мотор, фары и встал на крыло, чтобы осмотреться.
Влажная беззвучная темнота окружила меня. С крыла машины капало. Два раза звучно
шлепнулась отлипшая грязь.
Первым делом я стал прислушиваться, не работает ли поблизости трактор.
Теперешнюю нашу ночь нельзя представить без того, чтобы не тарахтел вдали
тракторный мотор. Обычно во время вечерних прогулок, во время любимого тихого
сидения на пустынном холме даже досадно немного на то, что нельзя остаться вовсе
в полном ночном безмолвии: либо трактор в отдалении, либо радиовещание из
соседнего села. Сейчас рокотание трактора показалось бы мне слаще самой светлой
музыки.
Но тихо было вокруг. Поздняя осень. Ночная осенняя пора. Темные ветреные ночи,
поздние мглистые утра, серенькие, моросящие деньки. Мокнущая солома на полях,
полупрозрачные леса. А главное - очень уж темно по ночам, сыро и ветрено.
Пожалуй, в такую осеннюю ночь теплая изба и теплая постель покажутся уютнее, чем
даже в зимнюю морозную пору.
С фонариком я оглядел машину со всех сторон. Сидела она прочно, всем животом и
передней и задней осями. До дороги, с которой я так легковерно свернул,
карабкаться метра четыре, не меньше. Значит, нужно лопатой выбирать всю землю
из-под автомобиля, чтобы он опять встал на колеса; затем нужно вырыть отлогий
путь к твердой (уж стала твердой казаться расхлябанная колея!) дороге; затем
нужно под колеса накидать либо веток, либо дров, либо камней - что окажется
поблизости. Затем хорошо, если бы кто-нибудь подтолкнул сзади...
Плохо ездить в дороге одному! В компании все переходит в шутку. Посмеялись бы
над бедой и взялись бы дружно за дело. Вдвоем и то уж легче. И словом
перекинешься, и работу сделаешь в два раза быстрее. Кроме того, двое могут
сделать то, что одному совсем не под силу. Очень плохо в дороге одному!..
Пришлось зажечь подфарники, чтобы светило на те места, где выбирать землю
лопатой. Сначала я старался не зачерпнуть воды или грязи в туфли, но оступился
раз, оступился другой - и стало все равно. Брюки я закатал выше колен. Впрочем,
они все время сползали, раскатывались. Я и на них перестал обращать внимание.
Выбирать землю из-под брюха автомобиля было неудобно: лопата соскальзывала,
лязгала по металлу. Земля утрамбовалась весом машины, лопата в нее никак не
лезла, хоть плачь!
Остановившись отдышаться, снова стал слушать ночь и услышал впереди по дороге
сочное, мокрое чмоканье. Кому-то еще не сидится дома в такую пору. Но ему что,
если он пешком, - на дифер не сядет. Я дернул за рычажок фар и ударил вдаль
таким ярким светом, что идущий по дороге человек от неожиданности заслонился
рукой и даже отвернулся. Я погасил свет и стал поджидать прохожего.
Прохожий был в брезентовом плаще и кепке. На ногах резиновые сапоги. В руках
можжевеловая палка. Он не собирался останавливаться около меня, но мне
пропустить его показалось невозможным. Единственная живая душа в этой ночи, в
этом моем одиночестве! Как же так не поговорить с человеком, не отвести душу! А
ему неужели не интересно, почему я здесь торчу, кто я, откуда? Может быть, мне
нужна помощь? Именно насчет помощи-то... Неужели можно пройти, не осведомясь?
Но нет, я со своей бедой не вызывал никакого интереса, никакой хотя бы праздной
любознательности прохожего с можжевеловой палкой. Мало ли застревает машин на
наших дорогах!
- Завяз вот, - сказал я, вроде бы и не обращаясь к прохожему, но все же в тот
самый момент, когда он поравнялся с моей машиной.
- Что делать, грязь.
- Как что делать? Дороги.
- Так и будешь сидеть, пока дорогу к тебе не подведут?
Прохожему было лет сорок, не больше. Да еще нужно прикинуть лет пять на то, что
не брит. Задав свой шутливый вопрос, он остановился и повернулся ко мне лицом.
- Куда бы за трактором сходить?
- Здесь поблизости некуда. В бригадах сейчас ни одного трактора. Да и какой
трактор киселя хлебать поедет!.. Мне вот, правда, торопиться некуда. Хошь,
помогу?
- То есть как?..
- Ну как? Где подкопаем, где подложим. Не может быть, чтобы не вытащили. Она
сама-то исправна?
- Сама как часы. Я буду очень рад, если вы...
- Ты не думай, что я без корысти. Трояк за работу.
Не то чтобы жалко было трех рублей - отдашь и десять. Но очень уж откровенная
корысть неприятно резанула меня. Я ответил так, как никогда не ожидал от себя в
такую минуту:
- Не надо. Я как-нибудь один. Подожду.
- Ну, валяй!
И, усмехнувшись еще раз, теперь уж на прощание, он зашлепал по грязи своими
резиновыми сапогами.
Хм, "подожду"! А чего, спрашивается, ждать? Дурак я, дурак! Зачем отказался от
подмоги? Может, и правда вытащили бы?
Некоторое время я с остервенением (от злости на себя) рыл землю. Но было ясно,
что, как только я попытаюсь тронуть машину, она увязнет опять, и все мое
выкапывание пойдет насмарку.
Между тем лесок, который я недавно проехал (какой там лесок - осиновые
кустики!), до сих пор сливавшийся с чернотой ночи, так что его нельзя было и
заподозрить, начал смутно проступать, потому что сзади него пожелтело и
засветилось. Вокруг леска образовалось слабенькое сияньице. Потом пошли в небо,
вроде как прожекторы, вздрагивающие, трепетные пучки света.
Вот чего нужно было ждать: чтобы засветился осиновый лесок! Через пятнадцать
минут грузовик поравнялся с местом моего одинокого сидения.
Наверно, и сам остановился бы грузовик, но для верности я вышел на дорогу и
посемафорил рукой, прося ли, требуя ли остановиться.
- На кой тебя сюда понесло? - заругался шофер вместо приветствия. - Ехал бы по
дороге.
- Думал, как лучше объехать лужу.
- Петух думал - в горшок попал... Дернуть, что ли?
- Ну а как же? Конечно, дернуть. Век буду благодарить.
- Ладно.
Шофер захлопнул дверцу и поехал вперед, чтобы встать поудобнее для выдергивания.
Когда шофер подошел зацепить трос, я при свете подфарников разглядел его.
Здоровенный рыжеволосый детина. Стандартная стеганка коротка ему. Наверно,
неудобно лазить в карманы - приходится высоко задирать локти. Впрочем, стеганка
расстегнута, клетчатая рубаха тоже, голенища резиновых сапог загнуты. От этого
ноги кажутся еще длинней. А сам он весь как восклицательный знак: чем выше, тем
шире и здоровее.
Силой и уверенностью повеяло от рыжего богатыря. Не было бы ничего чудного, если
бы он потянул за трос да сам же и вытащил мою машину на твердое место.
Разглядел я и его грузовичок. Это была вконец обветшалая, побывавшая, должно
быть, не в одном капитальном ремонте, чуть ли не довоенного выпуска, полуторка.
Ладно, что борта кузова перекосились и выкрошились, ладно, что вся она похожа на
консервную банку, которую мальчишки гоняют вместо футбольного мяча, - очень уж
гладка и ненадежна была резина. Вот что смутило меня в первую очередь. Такие
колеса без единой зазубринки шоферы зовут лысыми. Казалось, камеры видны сквозь
стесавшиеся, утончившиеся покрышки.
Я сел за руль, чтобы помочь грузовику мотором. В ярком свете фар мне видно было,
как лысые колеса, словно в масле, крутятся в осклизлой земле, бросая в мои фары,
в мое ветровое стекло мелкую, как дождь, и такую же частую грязь.
Покрутившись на одном месте с невероятной, почти пропеллерной быстротой, лысые
колеса замерли. Хлопнула дверца грузовика. Сейчас детина подойдет, отвяжет трос
и уедет, оставив меня ждать какой-нибудь новой оказии. И точно, детина подошел,
присел на корточки и стал глядеть под мою машину.
- Засосало по выхлопную трубу. На моем драндулете не вытащишь.
И замолчал. Снова высматривает что-то там, под машиной. В эту минуту молчания
каждый из нас думал по-своему. Я думал о парне, что он сейчас бросит меня и
уедет, что он решил уезжать, но сразу как-то неудобно. Молчит, набирается духу.
- Да, не вытащишь, - обобщил парень свое разглядывание под брюхом машины. -
Засосало. Давай сначала подкопаем, накидаем под колеса камней и веток, а тогда
уж и дернем.
В грузовике нашлась еще одна лопата. В две лопаты с двух сторон дружно мы начали
копать землю. Я заметил, что лопата парня не ищет, где помягче, а лезет под
дифер в самые жесткие, в самые трудные места.
Кряк, кряк! Дзень, дзень! Кхы, кхы! Шлеп! Чмок! Чмок!
- А, гадость! У нас узнаешь, как не даваться!
Шлеп, шлеп!
- Глубже бери, все равно осядет.
Чмок, чмок!
- И когда это будут у нас дороги?
Кряк, кряк!
- Сам-то откуда?
- Колхоз "Власть Советов".
- А зовут как?
- Серегой... Глина, черт ее дери! Из-под каждого колеса надо полкубометра выбрать.
Шмяк, шмяк!
- У нас - не у тетки Пелагеи: за столом не фукнешь.
Чмок! Трах! Серега распрямился, держа в руках обломок черенка лопаты.
- Перестарался маленечко.
- Ладно, мою возьмешь.
- Чепуха! Завтра насажу - будет лучше новой! Перекурим? А то разогрелся я.
Видишь, лопата не выдержала. Надо немного охолодать. Я, когда разгорячусь, про
силу забываю, хоть в работе, хоть с бабой...
- Женаты?
- Третий год. Девочка народилась. Настя.
- Какое хорошее имя.
- Неуж плохое? По матери. Да вот незадача у меня.
- По работе?
- Не то чтобы по работе, но и не в дому. Видишь ли, я, конечно, могу открыться.
Все от своей же глупости. Председатель наш да еще там два бригадира после работы
подрались. Что у них там произошло, не знаю. Завхозу поломали два ребра. Отвезли
завхоза в больницу. Ну а я возьми и повесь на магазине бюллетень.
- Какой бюллетень?
- О состоянии здоровья.
- Непонятно... Что же было в том бюллетене?
- Конечно, мне бы не сочинить. Но я нашел старую газету и списал оттуда.
Немножко добавил от себя. Пишу: "Бюллетень о состоянии здоровья завхоза
Никитина. Пульс такой-то, дыхание такое-то, поломаны два ребра. Сердечная
деятельность..." - и так далее. Кнопками приколол к магазину. Оказывается, шум.
Приехали из района, не знают, как расценить. Стенная печать? Не подходит. Стали
расценивать как листовку. Понимаешь, чем тут запахло?..
- На вид-то вы вроде смирный.
- Нет, я озорник. От этого я не отказываюсь. Но все же какой я враг? Какой я, к
примеру, политический преступник? Не враг же я? Неужели могут за врага счесть?
- Я думаю, обойдется. Там люди неглупые. Очень даже неглупые. Разберутся, что к
чему. Главное тут - чувство юмора.
- Ну да! Я - чтобы посмеяться, а они - всерьез. Однако давай работать. Хорошо,
что у меня запасная лопата есть.
Шмяк, шмяк! Чмок, чмок! Кхы, кхы!
- Ты, пожалуй, бросай лопату да иди на поиски. Камни, бревна, доски - все неси
сюда.
Шлеп, шлеп! Кряк, кряк!
- Эх, сударушка, земля-матушка, сколько же тебя перекопано!
Кха, кха! Трах!
- Тьфу! Так-перетак, что за черенки пошли! Эдак-переэдак, нельзя дотронуться -
он уже перелетает!
- Кто насаживал?
- Сам же и насаживал.
- Ты уж ставил бы себе дубовые черенки.
Я отдал Сереге последнюю из наших трех лопат, а сам с фонариком пошел на поиски.
Недалеко от дороги
...Закладка в соц.сетях
