Жанр: Драма
Возвращение домой
...етила
вас и привела в мой дом. - Он никогда еще не говорил так откровенно: - Я
не перестаю спрашивать себя, чем я мог ей помочь. Наверно, я уговаривал
себя, что это всего лишь незначительные странности. Но я и по сей день не
знаю, чем я мог ей помочь. Совсем малюткой она уже держалась отчужденно.
Когда я говорил, что она хорошенькая, она отшатывалась от меня. Я помню,
ей было тогда всего шесть-семь лет. Я очень гордился ею, мне доставляло
радость повторять, что она красива. Как сейчас, чувствую на себе ее
взгляд: она молила меня замолчать. Я не знаю, чем можно было ей помочь.
Нужно было найти к ней подход, но мне никогда это не удавалось. - Он
добавил: - Я должен был помочь ей, но не умел. Теперь я сознаю, что принес
ей больше вреда, чем пользы. - И повторил: - Что я мог сделать?
В это время в комнату ворвалась миссис Найт и принялась бранить его за
то, что он так утомляет себя; она заявила, что мне пора уйти и дать ему
отдохнуть.
И сразу же тревога за свое здоровье вновь нахлынула на него.
- Пожалуй, я слишком разговорился, - сказал он. - Пожалуй, слишком.
Идя домой по опушке парка, я был растроган тем, что увидел мистера
Найта - этого законченного ипохондрика и эгоиста - опечаленным. Была ли
эта печаль искренней? Прежде он часто ставил меня в тупик своим
поведением; так было и сегодня. По-видимому, думал я, он так долго таил в
себе горе, что у него появилась потребность встретиться со мной, чтобы
выговориться. Мне стало его жаль. Я унес с собой самое тяжелое чувство,
хотя, получив приглашение и зная, что эта встреча напомнит мне о Шейле, я
представлял себе, пусть плохо, что все это не сможет не взволновать меня.
Я думал, что мне снова суждено испытать боль, пронзившую меня тогда на
вечере при виде Р.-С.Робинсона. Но на самом деле я не ощутил ничего или
почти ничего.
Разговаривая с мистером Найтом, я вспоминал Шейлу с жалостью и любовью;
однако ореол, которым я окружил ее в своем воображении и который
сохранился после ее смерти и не тускнел первые годы моей жизни с Маргарет,
теперь окончательно померк. Когда-то ее тело казалось мне совсем иным, чем
у других, будто оно принадлежало какому-то волшебному существу. Теперь
даже физическое воспоминание было окрашено жалостью и нежностью будто она
просто состарилась, как состарились и мы, будто я от души желал, чтобы ей
было хорошо и спокойно, но вдруг обнаружил, что даже мое любопытство
исчезло.
Когда я вернулся, Маргарет играла с мальчиками в детской. Я не сразу
рассказал ей о Найтах, но она по одному взгляду поняла, что я не очень
встревожен. При Морисе мы не обсуждали никаких своих дел, - она заботливо,
даже с какой-то одержимостью старалась уберечь его от ревности. Она часто
волновалась из-за него; она не только любила его, но не могла отделаться
от тревожных дум и беспокойства за него.
В этот день, прежде чем подойти к Чарльзу, мы оба поиграли со старшим
мальчиком. Морис сидел за столиком, перед ним лежали кубики и стальные
планки. Ему было уже пять лет, но он был так же красив, как тогда, когда я
увидел его впервые. По какой-то иронии судьбы, он не выказывал явной
ревности к сводному брату. Буйный нрав, которым он отличался в раннем
детстве, не изменился. Когда он был спокоен, лицо Маргарет прояснялось. В
этот день он что-то мирно строил с увлечением заправского строителя. Мы
повернулись к Чарльзу, вынули его из загончика, и он стал бегать от меня к
матери и обратно.
Глядя на него, я был полон счастья, счастья неизъяснимого. В те дни,
когда мы с Маргарет впервые лежали рядом, наблюдая отсветы пламени на
потолке, я думал, что это и есть та радость жизни, о которой я раньше не
подозревал. То же самое было сегодня, когда я глядел на смеющегося
мальчугана. Он уже научился ходить, но не хотел бежать к нам, пока мы не
заняли свои места; он весь лучился от веселья, но в то же время был
осторожен и зорко глядел по сторонам. Наконец, уверившись, что мы на
местах, он побежал, размахивая ручонкой и откинув голову.
Он был не так красив, как Морис. У него было веселое, простое лицо с
широкими скулами и острым подбородком; глаза - ярко-синие, как у всех в
моей семье. Спустя несколько минут, когда Морис ушел в соседнюю комнату,
Маргарет тронула меня за руку и показала на малыша - взгляд ребенка стал
сосредоточенным, глаза потемнели; он смотрел в окно, на луну, сиявшую
сквозь переплет голых ветвей. Он, не переставая, повторял звук, означавший
на его языке "свет"; он был целиком поглощен этим занятием.
И только теперь, бесконечно счастливый, я рассказал Маргарет, что
мистер Найт высказал мне свое мнение о моей служебной карьере; он считает,
что я не слишком преуспел в жизни, и постарался перечислить все мои
разочарования и беды.
- Он ведь почти ничего не знает о твоей теперешней жизни - воскликнула
она.
- Кое-что знает, - ответил я.
- Что ты сказал?
- Я сказал, что он во многом прав.
Она все прочла на моем лице и улыбнулась, счастливая. Я добавил:
- Я не сказал ему, что и сейчас еще способен на многое; и мог бы,
наверное, вынести любые несчастья, кроме... - я смотрел на ребенка, -
кроме одного: если бы что-нибудь случилось с ним.
Она заговорила и вдруг остановилась. Радости на ее лице как не бывало,
а в глазах отражалось желание защитить, уберечь и в то же время нечто
похожее на страх.
50. РАЗНЫЕ БРАКИ
Когда я оставался один, я порой думал об опасениях, не высказанных
Маргарет. Но оба мы и намеком не упомянули об этом целый год, пока однажды
вечером - это был все еще безоблачный вечер - не пригласили к обеду
Гилберта и Бетти Кук.
К моему удивлению - я ожидал худшего и ошибся, - этот брак оказался
прочным. Они часто навещали нас с тех пор, как, опять-таки к моему
удивлению, Бетти с Маргарет помирились. Так, самым неожиданным образом,
перед Гилбертом с его любопытством широко распахнулись двери нашего дома.
Однако любопытство это несколько притупилось. Мы перебрали все причины,
которые могли побудить его жениться на Бетти, самая же обычная нам и в
голову не приходила: просто он был привязан к жене и незаметно,
старательно и с чувством благодарности пытался сделать этот брак приятным
для нее.
Со стороны это была любопытная пара. Они ссорились и грызлись между
собой. Они решили не иметь детей и беспрестанно спорили о том, как бы
повкуснее поесть и выпить да получше украсить свою квартиру. Их бюджет был
гораздо скромнее нашего, но жили они гораздо роскошнее, чем мы, и
продолжали заботиться о своем уюте; оба уделяли этому много времени и
вечно оставались недовольны друг другом.
Нетрудно было представить их годам к шестидесяти, когда Гилберт уйдет в
отставку: они будут скитаться по отелям, точно зная, где можно выжать
максимум за каждый фунт пенсии, будут изводить рестораторов по всей
Европе, точно как Найты, только без ипохондрии, чуть-чуть сварливые,
чуть-чуть скупые во всем, что не касается собственных удобств, вечно
придирающиеся друг к другу, но грудью защищающие один другого от любого
постороннего человека. Со стороны могло показаться, что для них эта жизнь
была шагом назад, если вспомнить Бетти в двадцать лет, такую добрую и
нескладную, такую мягкую, мечтающую о супружестве, которое придаст смысл
ее существованию; или если сравнить сегодняшнего Гилберта с тем, каким он
был в двадцать лет, когда, несмотря на его мерзости и прочее, это был все
же любезный и великодушный молодой человек.
Но они ладили между собой лучше, чем казалось со стороны, Оба не
страдали излишним самолюбием, были даже, пожалуй, толстокожи: ершистость и
нежелание поступиться своим "я", которые заставляли их ссориться, не
мешали им поддерживать и все больше понимать друг друга. У них уже
появилась та особая взаимозависимость, которую иногда наблюдаешь в
бездетных браках, когда люди и их отношения не меняются, не становятся
более зрелыми, но это уравновешивается тем, что они переносят свои заботы
друг на друга, сохраняют взаимный интерес, ревнивую нежность, юной любви.
Я глядел на них за обедом: Гилберт в сорок пять лет уже начал толстеть,
а лицо у него побагровело; у Бетти, которая теперь тоже перешагнула за
сорок, глаза были еще хороши, но нос стал совсем орлиным, сквозь кожу щек
проступили лиловатые Жилки, а плечи отяжелели. И все-таки Маргарет,
которая годами и с виду была гораздо моложе, во всем остальном казалась
старше - так что, глядя на них, следовало по-разному оценивать их возраст:
если не принимать во внимание внешность, Бетти - такая же порывистая и
живая, как в молодости, словно сговорившаяся с Гилбертом не упускать
мелкие радости жизни, - казалось, бросала вызов времени.
В тот вечер они немного опоздали, чтобы не пришлось заходить к детям;
подобно эгоистичным холостякам, они избегали, всего, что казалось им
скучным. Бетти все же из вежливости поинтересовалась мальчиками, особенно
моим; Гилберт тоже не остался безучастным и засыпал нас расспросами о том,
куда мы думаем отдать их учиться.
- Какие могут быть сомнения? - заявил он решительно и добродушно. -
Есть только одна хорошая школа. - Он имел в виду ту, которую окончил сам.
- Вам это по средствам, и я просто не понимаю, о чем тут думать. В том
случае, конечно, - добавил он, внезапно поддавшись своей страсти все
вынюхивать и оглядывая Маргарет горящими глазами, - если вы не собираетесь
обзаводиться огромным семейством.
- Я больше не смогу иметь детей, - откровенно призналась Маргарет.
- Что ж, тогда все в порядке! - воскликнул Гилберт.
- Нет, нас это угнетает, - возразила она.
- Бросьте! Двоих вполне достаточно. - Он старался ее утешить.
- Но ведь из них только один - сын Льюиса, - ответила Маргарет, которая
была гораздо откровеннее меня, хотя и более застенчива. - Будь у него еще
дети, было бы куда спокойнее.
- Но как же все-таки насчет этой школы? - быстро спросила Бетти, словно
торопясь отделаться от чужих забот, в которые она не желала вникать.
- Совершенно очевидно, что раз это им по средствам, речь может идти
только об одной школе. - Гилберт обратился к жене через весь стол, и она
через стол ответила ему.
- Ты ее переоцениваешь, - сказала она.
- Что я переоцениваю?
- Тебе кажется, что это замечательная школа. Но в том-то и беда: все вы
на всю жизнь влюбляетесь в свою школу.
- А я все-таки настаиваю, - Гилберту доставляло особое удовольствие
спорить с ней: вид у него был жизнерадостный и вызывающий, - что там дают
лучшее образование во всей стране.
- Кто это говорит? - спросила она.
- Все, - ответил он. - Весь свет. А насчет таких вещей молва никогда не
ошибается, - добавил Гилберт, который в прошлом только и делал, что не
соглашался с другими.
Они продолжали спорить. Бетти сохранила больше былого скептицизма, чем
он; она еще помнила дни, когда среди аристократов, вроде нее самой, или
интеллигентов, типа Дэвидсона, принято было пренебрежительно относиться к
классовым различиям английской системы образования; она была знакома с
некоторыми из наших друзей, которые заявляли, что когда они обзаведутся
семьей, то своих детей будут воспитывать по-иному. Она сказала Гилберту:
- Ты предлагаешь им поступить со своими детьми так же, как поступают
все?
- А почему бы и нет?
- Если уж кто-нибудь может пренебречь примером других, так это Льюис и
Маргарет, - заявила Бетти.
Выполнив таким образом свой дружеский долг, супруги с облегчением
заговорили о том, как скверно они провели воскресный день. Но я слушал их
рассеянно с того самого момента, как Маргарет сказала, что у нас больше не
будет детей. Разговор продолжался, обед проходил по-дружески
непринужденно, и только я один ощущал внутреннее напряжение.
"Было бы куда спокойнее..." - конечно, она имела в виду нечто гораздо
более серьезное, ее тревожило не только то, что иметь лишь одного сына
рискованно. Это-то было ясно.
Нет, Маргарет опасалась не только этого. Ее пугало нечто Другое, что,
собственно, мы оба знали, но о чем она по какой-то своей причине не хотела
со мной разговаривать.
Все дело было в том, что она не доверяла своим побуждениям. Она знала,
что ожидает от наших отношений гораздо большего чем я. Она пожертвовала
большим; разбила свою семью и этим взяла на себя большую ответственность и
вину; и теперь она очень следила за собой, чтобы не требовать слишком
много взамен.
Но на самом деле, хоть она и не доверяла самой себе, она боялась не
того, что в своей любви к сыну я невольно забуду обо всем, ее пугало лишь,
что в конце концов я сам этого захочу. Она отлично знала меня. И раньше
меня поняла, как много огорчений может навлечь на себя человек, чтобы в
конечном итоге остаться самим собой. Она видела, что самые глубокие
переживания моей молодости - неразделенная любовь, заботы, потраченные на
друга, оказавшегося в беде, пассивное отношение к происходящему - имели то
общее, что, как бы тяжко мне ни было, я мог утешаться тем, что отвечаю
только перед самим собой.
Если бы не Маргарет, я бы этого не понял. Потребовалось огромное
усилие, - ибо подспудно, в таких характерах, как у меня, скрывается
недопустимое себялюбие, - чтобы осознать свои ошибки.
Без нее я бы с этим не справился. Привычки въедаются глубоко: как
легко, как по душе мне было бы найти себя в односторонней, последней
привязанности к единственному сыну.
Когда Бетти и Гилберт, полупьяные и болтливые, наконец уехали, я
раздвинул шторы и, вместо того чтобы по освежающему, как ночной ветерок,
обычаю всех женатых людей посудачить о гостях, сказал:
- Да, жаль, что у нас только он один.
- А тебе непременно нужно стать главой целого рода? - спросила
Маргарет.
Она хотела дать мне возможность обратить все в шутку, но я ответил:
- На нем-то это не отразится, верно?
- С ним все будет в порядке.
- Я думаю, что понял достаточно, чтобы ему не мешать. - И добавил: - А
если до сих пор не понял, то уже никогда не пойму.
Маргарет улыбнулась, словно мы просто перебрасывались шутками; но она
почувствовала, что ошибки прошлого встали перед нами, и ей хотелось
освободить меня от них. И тогда я, как будто переменив тему, сказал:
- Эти двое, - я кивнул в сторону ушедших Бетти и Гилберта, -
по-видимому, совершили весьма удачную сделку.
Она мгновенно догадалась о моем намерении и приготовилась, обсуждая
чужую семейную жизнь, говорить о нашей собственной. В комнате было душно,
и мы, жадно вдыхая ночной воздух, обнявшись, спустились на улицу; ночь
была жаркая, по мостовой проносились машины; разговаривая о Бетти и
Гилберте, мы направились к одной из площадей Бейсуотера и бродили по ней,
прижавшись друг к другу.
Да, повторяла она, в каком-то смысле это очень удачный брак. Она
считала, что их сблизила не страсть, хотя и этого было довольно, чтобы
получать некоторое удовольствие, а такая прозаическая вещь, как боязнь
одиночества. Бетти была слишком благородна, чтобы одобрять интриги
Гилберта, но оба были одиноки и без больших запросов; они будут нападать
друг на друга, но в конце концов сблизятся, и тогда он станет ей нужен.
Если бы они имели детей или хотя бы у Бетти был ребенок от первого брака,
они бы не были так неразлучны, сказал я; я пытался говорить правду, а не
просто облегчить или усложнить собственное положение: чем эгоистичнее они
будут по отношению к другим, тем больше будут нужны друг другу.
На площади, которая когда-то поражала величием, а теперь стала просто
скопищем доходных домов, гасли последние огни. В воздухе не чувствовалось
ни малейшего дуновения. Мы держались за руки и, болтая о Бетти и Гилберте,
понимали друг друга и говорили о своих собственных сомнениях.
51. ПРИСЛУШИВАЯСЬ К ЗВУКАМ ЗА СТЕНОЙ
В ту ночь, когда мы бродили по площади, оба мальчика были здоровы.
Через две недели мы взяли их с собой в гости к дедушке; в те дни только
его состояние тревожило нас. Прошлой зимой у Дэвидсона было обострение
коронарного тромбоза, и он, хотя и остался жив, являл теперь собой
печальное зрелище. Нельзя сказать, что он плохо переносил страдания; но он
отлично понимал, что его ждет в будущем, и беда была в том, что ему не
нравилось это будущее; он пал духом и считал, что иначе и быть не может.
До шестидесяти с лишним лет он жил жизнью молодого человека. В своих
развлечениях, вплоть до мелких удовольствий, игр и длительных прогулок он
ничем не уступал молодому. Он казался более хрупким, чем большинство
мужчин, но была в нем какая-то первобытная наивность, которая помогала ему
не замечать, что он стареет. И вдруг его свалило одним ударом.
Дэвидсон держался куда более стоически, чем мистер Найт. И хотя он
считал, что после смерти уйдет в небытие, он боялся кончины гораздо
меньше, чем старый священник. До шестидесяти пяти лет он по-настоящему
наслаждался жизнью, в то время как мистер Найт уже двадцать лет назад
начал предаваться ипохондрии. Однако не мистер Найт, а именно Дэвидсон был
беззащитен перед старостью и болезнями.
Но он отчаянно цеплялся за те развлечения, которые были ему еще
доступны. Ничто другое не могло пробудить в нем ни малейшего интереса; в
это воскресенье Маргарет решила попробовать любой ценой чем-то
заинтересовать его.
Когда мы с детьми вошли к нему в кабинет, он удобно сидел в кресле,
перед ним стояла доска, и они с Элен играли в придуманную им военную игру.
Было тихо; оба мальчика робко жались к, Маргарет, и какое-то мгновение
единственным звуком, нарушавшим тишину, было ясно различимое в духоте
комнаты дыхание Дэвидсона, чуть-чуть более частое и напряженное, чем у
здорового человека.
Тишина нарушилась, как только Морис подошел к Элен, с которой он болтал
свободнее, чем с другими взрослыми, а малыш сделал несколько шагов вперед
и остановился, переводя взгляд с доски на Дэвидсона. Элен отвела Мориса в
уголок, и тогда Чарльз спросил:
- Что делает дедушка?
- Ничего сверхъестественного, Карло.
Хотя тон и самый звук голоса Дэвидсона были не такие, как прежде, а
слова непонятны, ребенок залился смехом: его развеселило, что его назвали
Карло, и он смеялся, словно от щекотки. Он закричал, что дедушка назвал
его Карло, и непременно хотел услышать это еще раз. Потом Дэвидсон
закашлялся, а ребенок смотрел на него: тусклые коричнево-серые глаза и
синие прозрачные, застывшие скульптурные черты старика и живое,
восприимчивое лицо ребенка, - такие разные, что, казалось, между ними нет
и тени общего.
- Тебе лучше? - спросил мальчик.
- Спасибо, не очень, - ответил Дэвидсон.
- Не совсем лучше?
- Да, не совсем.
- Немножко лучше?
Раз в жизни погрешив против истины, Дэвидсон сказал:
- Может быть, немножко лучше.
- Скоро будет лучше, - сказал ребенок и добавил, весело и невпопад: -
Няне немножко лучше.
Действительно, приходящая няня несколько дней болела гриппом.
- Я очень рад это слышать, Карло.
Я хотел отвлечь мальчика от деда. Тон Дэвидсона был скорее небрежным,
чем вежливым; ребенку не было еще и трех лет, а дед разговаривал с ним,
как с лауреатом Нобелевской премии, и в этом тоне я услышал печаль,
которая, по определению самого Дэвидсона, была совершенно безысходной.
Поэтому я подозвал мальчугана и предложил ему поговорить со мной.
Но он ответил, что хочет разговаривать с дедушкой. Я пообещал показать
ему картинки. Он улыбнулся и сказал:
- А дедушка назвал меня Карло.
Он обошел стол и приблизился к Дэвидсону, восторженно глядя на него во
все глаза. Тогда с ним заговорила Маргарет и попыталась объяснить, что он
потом вернется к дедушке, а пока у меня есть для него замечательные новые
картинки.
- Пойди с папой, - сказала она.
Ребенок глядел на меня, глаза его потемнели и стали почти черными.
Обычно он был послушным, хотя и любил показать свой характер. Он
подыскивал нужные слова, и в глазах у него появился блеск, который у
взрослого можно было принять за злорадное упрямство.
- Пойди с папой, - повторила Маргарет.
Но он ответил отчетливо и задумчиво:
- Я не знаю, кто это - папа.
Все засмеялись, и я тоже; но на мгновение меня кольнуло, как лет
двадцать назад, когда со мной отказалась танцевать девушка, которую я
пригласил. И тут, мысленно переходя от своего оскорбленного самолюбия к
эгоизму ребенка, я подумал, какие мы все эгоисты.
Глядя на сына, стоящего рядом с шахматной доской, я вдруг с необычайной
ясностью почувствовал, что он вырастет великодушным человеком и в разумных
пределах будет дружелюбен и внимателен к окружающим. Но человеческие
привязанности рождаются не сразу: дружелюбие и мягкость надо воспитывать в
себе, а вот хищный эгоизм сам все время гнездится где-то здесь, совсем
близко. И в старости он выступает вновь так же откровенно, как в детстве.
Переведя взгляд с улыбающегося ребенка на старика, подавленного и
погруженного в себя, я подумал, что по какой-то злой иронии мы видим
возрождение детского эгоизма в этом старом человеке, таком высоко
принципиальном и мужественном, которого всего лишь год назад никто не
назвал бы даже пожилым.
Пока мы пытались оторвать ребенка от деда, он раскапризничался, что с
ним редко случалось. Он плакал, сердился, говорил, что у него кашель, как
у дедушки, и даже сам пробовал кашлять, а Маргарет не могла понять,
действительно ли он кашляет или притворяется, - с утра он и правда был
слегка простужен.
Мы по очереди потрогали его лоб. Мальчик, казалось, был чрезмерно
возбужден. Он сердито продолжал повторять, что хочет остаться с дедом; он
твердил, - как будто это могло послужить основанием остаться здесь, - что
у неге такой же кашель, и снова кашлял, чтобы доказать это.
- Он слишком возбужден, вот и все, - сказала мне вполголоса Маргарет,
нахмурив лоб и не зная, кем ей заняться, сыном или отцом. Наконец она
приняла решение: она приехала поговорить с отцом и должна сделать это, -
не может же она оставить его в таком угнетенном состоянии. Она сказала
Элен, что Чарльз не совсем здоров, и попросила присмотреть за ним полчаса.
Элен кивнула и поднялась с места. Она была удивительно собранной,
по-матерински уверенной в себе, какой никогда не могла стать Маргарет; она
всегда знала, что делает; ей и в голову не приходило сомневаться в
правильности своего поступка или слова. Без всякого усилия, будто
гипнотизер, она увела малыша и Мориса из комнаты, и все другие желания
вылетели у Чарльза из головы, словно он начисто лишился памяти.
Оставшись с отцом, Маргарет прежде всего заняла место Элен за доской,
так как была единственным достойным его противником. Они молча закончили
партию. Лицо Дэвидсона немного прояснилось, во-первых, потому что Маргарет
была его любимой дочерью, а во-вторых, потому что игра действовала на
него, как наркотик. Если многие искали утешения во внуках, то для него они
были лишь еще одним напоминанием о близкой смерти.
Оба они - он и Маргарет - смотрели на доску, лица их были обращены друг
к другу, четкие, прекрасные и застывшие, словно зеркальное отражение одно
другого. У него положение было лучше, чем у Маргарет, но она сумела свести
игру к достойному проигрышу.
- Для ровного счета, - весело заявил Дэвидсон, - скажем, что ты набрала
шестьдесят пять из ста.
- Ничего подобного, - отозвалась Маргарет, - мне надо не меньше
семидесяти пяти.
- Я согласен уступить до шестидесяти девяти.
Старик совсем оживился. Он взглянул на часы и сказал с надеждой:
- Если будем играть быстро, то успеем сыграть еще партию.
Маргарет нерешительно отказалась: лучше отложить игру до следующей
недели; его лицо сразу отяжелело, кожа словно обвисла. И тут, чтобы он не
погрузился вновь в свое мрачное раздумье, она принялась задавать
бесчисленные вопросы. Он отвечал безучастно и односложно. Стоит ли
смотреть какие-нибудь новые картины? Есть только одна выставка, равнодушно
ответил он, на которую не жаль потратить время. Когда он сможет пойти сам?
Не сейчас.
- А когда? - спросила Маргарет.
- Врачи говорят, - ответил он безразлично, - что через месяц-два я
смогу поехать на такси и обойти два-три зала.
- Это надо сделать, как только ты сможешь, - сказала она.
- Не имею ни малейшего желания, - ответил он.
Она поняла, что идет по неверному пути. Он успел изложить свои взгляды
на живопись, пока был здоров; он писал о картинах в расцвете своего
таланта; теперь он не мог этим заниматься и предпочитал отрезать все
единым махом, не мучая и не растравляя себя зрелищем новых картин.
В поисках иной темы она заговорила о всеобщих выборах прошлого года, а
затем и о тех, которые, вероятно, состоятся в скором времени.
- Я бы сказал, - ответил Дэвидсон, - что надо быть до отвращения
благонамеренным гражданином, чтобы обманывать себя по поводу перспектив.
- Не думаю, что такие найдутся, - возразила Маргарет.
- Я бы сказал, что этому зрелищу явно недостанет живописности. - Он изо
всех сил старался поддержать разговор. - Хотя нет, - продолжал он, - я
попытаюсь придать ему одну живописную деталь. Конечно, только в том
случае, если у меня хватит сил идти голосовать, что, признаться, весьма
мало вероятно. Но уж если я буду голосовать, то впервые в жизни непременно
проголосую за консерваторов.
И я подумал, что большинство моих знакомых, во всяком случае восемь
десятых из моих приятелей сред
...Закладка в соц.сетях
