Жанр: Драма
Возвращение домой
...же, хочет ли Маргарет нарушить этот тихий семейный уют.
В эту минуту она начала атаку на одну из фигур Дэвидсона, которая
изображала всем нам знакомого философа.
- Уж ему-то нечего делать на твоей стороне, - сказала Маргарет.
Дэвидсон анализировал план атаки.
- Почему же? - спросил он безучастно.
- Он намерен примкнуть к другой партии - по крайней мере так утверждает
ректор.
- Этот ректор, - заметил Дэвидсон, все еще раздумывая над очередным
ходом, - порядочный, хоть и не первоклассный, лгун.
Наконец он нашел способ защитить фигуру и мог включиться в разговор.
- Его (философа) так же трудно обратить в другую веру, как и меня. Он
достаточно здравомыслящий человек.
- И это все, что ты можешь о нем сказать?
Дэвидсон улыбнулся; ему нравилось, когда дочь подтрунивала над ним;
чувствовалось, что когда-то, а возможно, еще и теперь, ему нравилось, если
над ним подтрунивали женщины.
- Этот человек всегда был достаточно здравомыслящим, - сказал он.
- Откуда ты знаешь?
- Я не помню, чтобы он когда-либо сказал какую-нибудь чепуху, - ответил
Дэвидсон.
- Но вы все говорили одно и то же, - заметила Маргарет. - Интересно,
как вы различаете друг друга?
Я впервые видел ее рядом с отцом. Она часто говорила мне о нем, но я
никогда не слышал, как она говорит с ним; а теперь я слушал ее веселый
голос и видел, что она истинная дочь своего отца. Хотя в этом не было
ничего необычного, я удивился.
По правде говоря, ей очень не нравилось то, во что верили отец и его
друзья, и еще того более - то, во что они не верили. Еще с детских лет она
была горячо убеждена, что при подобном восприятии жизни из их поля зрения
ускользает все, что делает человека отвратительным или прекрасным.
И хоть мне было не по себе, потому что я думал только о том, как бы
поговорить с нею наедине, видя ее рядом с отцом, я не мог не заметить
одного: она им гордится. Ее рассуждения были скорей похожи на его, чем на
мои, да и самообладание в каком-то смысле тоже.
Стараясь прикинуть, когда же все-таки закончится эта игра, я заметил и
еще кое-что: она обижена за него. В отличие от своих друзей, он, самый
яркий из них в молодости, имел меньше успеха, чем мог бы рассчитывать. Он
не создал ничего значительного, не стал он и таким критиком, какими
сделались некоторые из них. Сам он не питал никаких иллюзий на этот счет,
но нередко, как догадывалась Маргарет, от этого страдал; страдала и она.
Ей невольно приходило в голову, что, будь она мужчиной, она была бы
сильнее его. Этот ее протест, порожденный их духовной близостью или
обостренный ею, был слишком глубок, чтобы я с первого же раза мог его
разглядеть. Мне она казалась такой же, какой представлялась другим, а
другим она представлялась такой, какой была на самом деле; щедрая в любви,
она черпала радость в заботах о тех, кого любила, - все это верно; но
одновременно воля ее была не менее сильна, чем воля ее отца или моя, и при
случае она ни на йоту не уступала ни мне, ни ему. Отсюда вытекали многие
свойства ее характера, с которыми она сама упорно боролась.
Игра продолжалась. Маргарет часто посматривала на меня, а потом
внезапно, словно набравшись наконец храбрости, сказала:
- Мне нужно минутку поговорить с Льюисом.
Был ход Дэвидсона, и он чуть раздраженно кивнул в знак согласия. Я
сейчас же вышел вслед за Маргарет в холл, откуда она повела меня в темную
гостиную, освещенную только проникавшим сквозь туман тусклым светом
уличного фонаря; в комнате было холодно, но ее щека, когда я коснулся ее
рукой, пылала, и я почувствовал, что и мое лицо горит. Она включила свет,
посмотрела на меня и, хотя мы были совершенно одни в этой длинной комнате,
да и во всем доме, не считая Дэвидсона, сказала шепотом:
- Не тревожься.
- Легко сказать.
- Нет, сказать это не легко.
Она словно стряхнула с себя оцепенение. Она смотрела прямо на меня, не
то улыбаясь, не то с гримасой боли.
- Говорю тебе, - воскликнула она, - тревожиться не надо!
Я попытался что-то ответить.
- Ты мне веришь? - вскричала она.
- Хочу верить.
- Можешь верить, - устало произнесла она, а затем твердо добавила: - Я
это сделаю. - И продолжала: - Да, я скажу ему.
Мы стояли в углу холодной комнаты. На мгновение я ощутил восторг, потом
почувствовал, что тоже устал. Это была усталость, которая наступает после
томительного ожидания, когда у человека уже притупляются чувства; внезапно
приходит хорошая весть, и, охваченный радостным волнением, человек
испытывает от усталости такое головокружение, что не в силах даже прочесть
письма. Я чувствовал, что счастье омыло мое лицо, сняв с него, словно
губкой пену, все заботы. Я видел ее лицо, тоже омытое счастьем.
Обнявшись, мы стояли молча; потом я увидел, что она думает о чем-то
еще, под спокойствием зрела тревога.
Она сказала:
- Я поговорю с ним. Но ты должен немного подождать.
- Я больше ждать не могу.
- Тебе придется потерпеть, один только раз.
- Нет, я хочу, чтобы ты сделала это сейчас же.
- Невозможно! - воскликнула она.
- Так нужно.
Я схватил ее за плечи.
- Нет, - сказала она, глядя на меня: она знала мои мысли? - Я не хочу,
чтобы ты говорил с ним, это нехорошо. Обещаю тебе, все произойдет очень
скоро.
- Но чего же ты ждешь?
К моему изумлению, она ответила, совсем как одна из ее тетушек, резким
и циничным тоном:
- Сколько раз я говорила тебе, - сказала она, - что если ты намерен
причинить кому-нибудь боль, то незачем старательно выбирать для этого
более удобное время. Я всегда говорила тебе, - продолжала она тем же
тоном, - что, пытаясь быть добрым, ты причиняешь еще большую боль. Что ж,
слова не должны расходиться с делом.
Она зашла в тупик, не могла заставить себя сказать Джеффри правду; ей
не хотелось даже огорчить его. По какой-то иронии судьбы причина этого
была не менее прозаична, чем те, которые время от времени определяли и мое
поведение. Оказывается, Джеффри предстояло через две недели сдать
квалификационный экзамен. Оказалось также, что Джеффри, всегда такой
уверенный и спокойный, на экзаменах очень волнуется и теряется. Она
считала себя обязанной хотя бы помочь ему, позаботиться о нем в последний
раз; это означало раздвоение, что для нее было равносильно оскорблению,
это означало бездействие, что для нее было равносильно болезни, - и все же
не позаботиться о нем именно тогда, когда он был так чувствителен к
ударам, - нет, так поступить она не могла.
- Что ж, если тебе непременно нужно... - наконец согласился я.
Она вздохнула с облегчением, она наслаждалась им.
- Скоро все будет позади, - сказала она. Потом, словно осененная
неожиданной мыслью, воскликнула; - А теперь я хочу кое-что сделать.
- Что именно?
- Я хочу, чтобы мы пошли к папе и обо всем ему рассказали.
Ее щеки и виски порозовели, глаза сверкали энергией она гордо
расправила плечи. Маргарет повела меня обратно, шаги ее взволнованным эхом
отзывались в пустом холле; наконец мы распахнули двери кабинета, где ее
отец, опустив на грудь свою красивую голову, с напряженностью математика
не отрывал глаз от доски.
- Мне нужно кое-что сказать тебе, - заявила Маргарет.
Он ласково, но довольно безучастно хмыкнул.
- Тебе придется выслушать. Не писать же мне об этом письмо!
Он нехотя поднял на нас свои умные, блестящие, светонепроницаемые
глаза.
- Если уж ты намерена прервать игру, - сказал он, - то я надеюсь, это
будет не зря.
- Ну так вот: мы с Льюисом хотим пожениться.
Дэвидсон смотрел на нас с недоумением. Он, казалось, и не подозревал, о
чем мы решили сообщить ему, с таким же успехом она могла рассказать ему,
что видела бронтозавра.
- Вот как? - спросил он. И вдруг расхохотался от души. - Да, пожалуй,
ты имела основание прервать игру. Никак не могу сказать, что это известие
не представляет интереса.
- Я еще не сказала Джеффри, - объяснила она. - Не могу сейчас. Не знаю,
отпустит ли он меня.
- Придется отпустить, - заметил Дэвидсон.
- Это может быть трудно.
- Я всегда считал его более-менее цивилизованным человеком, - ответил
он. - В конечном счете в таких вещах ведь выбирать не приходится.
Она бы предпочла, чтобы отец не был так безразличен; но раскрыть ему
эту тайну все равно было приятно - хоть что-то сделано. Она радовалась,
что теперь чьи-то глаза могли видеть нас вместе.
На этот раз Дэвидсон не спешил отвести взгляд; с острой, критической,
оценивающей улыбкой он смотрел на нее, потом перевел взгляд на меня.
- Я очень рад, - сказал он.
- Вас ждут кое-какие неприятности, - сказал я. - Мы многим доставим
пищу для досужей болтовни.
- Ну и пусть болтают, - равнодушно отозвался он.
Я понял, что он ничего не слыхал о нашей истории, и добавил:
- Даже доброжелатели найдут это несколько эксцентричным.
- Человеческие отношения кажутся несколько эксцентричными, если
смотреть на них со стороны, - заметил Дэвидсон. - Не понимаю, почему ваши
могут представляться более эксцентричными, нежели другие. - И продолжал: -
Мне еще никогда не доводилось видеть ситуацию, при которой стоило бы
прислушиваться к советам посторонних.
Ему вовсе не свойственно было краснобайство; слова его шли из глубины
души. И причина этого заключалась в своего рода презрении, в сущности
своей гораздо более аристократическом, чем у родственников Бетти Вэйн, это
было презрение аристократии духа, которая вообще никогда не сомневалась,
что имеет право поступать, как ей вздумается, особенно в вопросах пола,
которая прислушивалась только к собственному мнению, а никак не к
суждениям извне. Иногда - и это отвращало от него дочь - своим
пренебрежением к чужим взглядам он давал понять, что все, кто находится за
пределами волшебного круга, не люди, а представители другого
биологического вида. Но в беде это свойство делало его несгибаемым, для
него не существовало искушения предать друга.
- Если говорить серьезно, то, как правило, людям в вашем положении
советом не поможешь, - сказал он, - тут нужна только практическая помощь.
- И спросил необычно оживленным и деловым тоном: - Деньги у вас есть?
Этот вопрос был особенно необычен потому, что Дэвидсон, так никогда и
не свыкшийся с авторучками и телеграммами, казался самым непрактичным из
людей. На самом же деле серьезность, с какой он изучал историю искусства
или относился к самодельным играм, проявлялась и в его умении помещать
свои деньги, в чем он, как это ни странно, неизменно преуспевал.
Я ответил, что денег у меня хватит. С тем же деловым видом он сказал:
- Я убедился, что неплохо иметь место, где можно жить, не опасаясь
назойливых посетителей. Я мог бы предоставить вам этот дом на полгода.
Маргарет сказала, что ловит его на слове. Ей нужно где-нибудь побыть с
ребенком, пока мы не поженимся.
Дэвидсон был удовлетворен. Больше он ничем помочь не мог. Он еще раз с
удовольствием изучающе посмотрел на дочь, а затем глаза его привычно
спрятались под опущенными веками. И хотя он не предложил нам доиграть
партию, взгляд его вновь устремился на доску.
46. ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД В ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ГОРОД
Каждое утро, когда я звонил Маргарет, - зимнее небо тяжелой пеленой
висело над верхушками деревьев, - я слышал, как она старается говорить с
нарочитой бодростью. И вот, за несколько дней до того, как она, по моим
расчетам, должна была навсегда прийти ко мне, я почувствовал ревность. Я
не мог смириться с мыслью о том, что она изо дня в день живет там; я
вынужден был заставлять себя не думать об этом. Я не мог выдержать мысли,
что она старается помочь ему; я прошел через те повседневные муки, когда
воображение рисует картины чужого семейного очага, даже если этот очаг
остыл.
Я убеждал себя, что ей еще труднее, но в то же время стал бояться даже
телефонных звонков, словно они только и делали, что напоминали мне о ее
доме, о них обоих.
В разговорах с ней я ни разу не спросил о дне его экзамена. Отчасти
потому, что старался честно держаться уговора и не торопить ее; а кроме
того, я просто не хотел ничего знать о нем.
Прошло рождество. Однажды утром, как раз когда я собирался позвонить
ей, зазвонил телефон. Это была она, хотя я услышал искаженный,
неестественный голос.
- Все будет в порядке.
- Ты ему сказала? - вскричал я.
- Да, я ему сказала.
- Все хорошо?
- Все будет хорошо. - Она плакала.
- Когда?
- Скоро.
- Очень скоро? - вырвалось у меня.
Она сказала:
- Он долго не мог поверить.
- Когда мне приехать за тобой?
- Мне пришлось заставить его поверить.
- Чем скорее я буду с тобой...
- Он не может понять, почему это случилось с ним.
- Он согласился?
- Да, но ему тяжело.
Она сказала, что обманывала себя, когда мы говорили о нем. Я ответил,
что, если это правда, значит, и я обманывался не меньше. Потом, не
переставая плакать, все еще вспоминая события минувшей ночи (они
проговорили до утра), - она просила, чтобы я успокоил ее, чего никогда не
делала раньше, чтобы я рассказал, как мы будем счастливы.
Когда она придет ко мне? Не сегодня, ответила она, и по тону ее я
понял: в последний раз ей нужно по-своему позаботиться о нем. Не сегодня.
Завтра.
- Наконец-то, - сказала она; в голосе ее не было грусти, но не было в
нем и молодости.
В тот же день я прощался с Джорджем Пассантом, который провел день в
министерстве и последним поездом возвращался в свой провинциальный
городишко. Мы встретились в баре, потому что Джордж так и не приобщился к
клубной жизни. Он сидел у камина, наслаждаясь минутой, как и в годы нашей
молодости. И снова, уже не в первый раз, я сказал ему, как возмущен
решением, как до сих пор, хоть это и бесполезно, думаю, что дело можно
было повернуть по-другому.
- Да, досадно, - сказал Джордж. - Но так или иначе, а я прожил здесь
три интересных года и не отказался бы от них ни за какие блага на свете.
Несмотря ни на что, он все еще способен был зачеркнуть свое прошлое и
взирать на него с непоколебимым оптимизмом, словно все это произошло не с
ним, а с кем-нибудь другим.
- Чем больше я думаю о своем положении, - сказал Джордж с благодушной
улыбкой, - тем лучше оно мне кажется. Я провел здесь три необычайно
интересных года и проделал работу, настоящую ценность которой понимаю
больше, чем кто-либо. Ценность ее, между прочим, весьма значительна. В
процессе этой работы я имел возможность взвесить способности нашего
почтенного руководства, и преувеличивать их я вовсе не склонен. Я также не
упустил случая насладиться личной жизнью. Все это более чем компенсирует
столь незначительное унижение.
Узнав, что его заявление отклонено, он вначале пришел в неописуемую
ярость, проклинал всех, кто когда-либо был его начальством, всех
должностных лиц, всех членов нового руководства, всех, кто участвовал в
заговоре против него. Но очень скоро он стал рассуждать преувеличенно
трезво, говоря всем, что он "разумеется, ничего иного и не мог
ожидать...", и добавлял какое-нибудь остроумное, весьма выразительное и
совершенно неправдоподобное объяснение того, почему Роуз, Джонс и
Осбалдистон сочли необходимым его уволить.
И вот теперь он уютно примостился возле камина, пил пиво и доказывал
мне, что ничуть не пострадал от этого.
- Я надеюсь только, что вы будете часто приглашать меня в гости, -
сказал Джордж. - Поездка в Лондон время от времени совершенно необходима
для моего душевного равновесия.
Возможно, он разыскал какое-то новое увеселительное заведение,
возможно, его увлекали встречи с преуспевающими знакомыми - радость,
никому, кроме него, не понятная; а быть может, и то и другое, - я не очень
старался вникнуть, ибо мне хотелось рассказать ему о своих новостях и
сейчас был удобный случай начать.
- Разумеется, - подтвердил я.
Я был лишь слушателем, когда, радуясь возможности поделиться нашей
тайной, Маргарет открыла секрет своему отцу. Я же еще ничего никому не
рассказывал ни открыто, ни намеками, даже брату, даже такому приятелю, как
Джордж, если не считать того случая, когда, неожиданно для самого себя,
выложил все Гетлифу. И с Джорджем мне в тот вечер не хотелось говорить; я
все еще боялся искушать судьбу. Но все же я заговорил, а заговорив,
заметил, что выражаюсь туманно и не могу с собой справиться.
- В следующий ваш приезд, - сказал я, - возможно, я буду не один.
- Я вас заранее извещу, - не поняв, заверил меня. Джордж.
- Я хочу сказать, быть может, в моей квартире будет еще кто-нибудь.
Джордж усмехнулся.
- Ладно, не навсегда же она там останется.
- По правде говоря, - начал я, - вполне вероятно... конечно, об этом
еще слишком рано говорить...
Джордж был озадачен. Ему не вдето приходилось слышать от меня такое
косноязычие; даже двадцать лет назад, когда мы с друзьями рассказывали
друг другу о своих целиком придуманных любовных похождениях, я не был так
невразумителен. Наконец мне удалось внести в мой рассказ некоторую
ясность, и он, тотчас вскочив с места, направился к стойке, провозглашая
на весь бар:
- Что ж, это новая страница, и будь я проклят, если мы это сейчас не
отпразднуем!
Из суеверия я пытался его остановить, но он накинулся на меня:
- Новая страница или нет?
- Надеюсь, да.
- И сомневаться нечего. Конечно да, и вам не увильнуть.
Джордж продолжал некоторое время шумно распространяться на этот счет, а
потом, выпив еще, заметил:
- В нашем с вами нынешнем состоянии есть некая удивительная симметрия.
Вы выходите из вашей прежней фазы существования как раз в ту минуту, когда
я возвращаюсь в свою.
Он громко расхохотался, но без обиды, без зависти, а с каким-то
странным удовлетворением, довольный, казалось, таким совпадением. Он был
счастливый человек; он всегда был таким, но с возрастом становился как
будто еще счастливее, хотя со стороны выглядел полнейшим неудачником. Он и
в самом деле возвращался к прежнему своему образу жизни, в провинциальный
город, в контору стряпчих, где он опять будет не компаньоном, а всего лишь
старшим клерком; и там - можно было держать пари, сам Джордж первым в тот
вечер готов был это сделать - он останется до конца своих дней. Но он
дышал довольством, которое иногда приходит к людям в зрелом возрасте,
приходит к тем, кто верит, что прожил жизнь по велению сердца. По мнению
самого Джорджа, он больше, чем кто-либо другой из окружающих его людей,
оставался самим собою, жил по-своему. Этим он объяснял все свои беды и не
переставал считать - это было и утешением, и в его счастливом состоянии
духа казалось ему истиной, - что взял от жизни все.
Мы приехали на вокзал Сан-Панкрас за пять минут до отхода последнего
поезда. Когда мы шли по перрону, было холодно, красные огни тускло мерцали
за завесой едкого, серного дыма, и я сказал Джорджу, что именно этим
поездом, пообедав предварительно в ресторане, я ездил обыкновенно домой из
Лондона. Но Джорджу никогда не было свойственно уважение к прошлому, а в
тот вечер особенно. Он рассеянно ответил: "Да, да, конечно", - и принялся
внимательно вглядываться в окна вагона первого класса, где тучный,
краснолицый, страдающий одышкой мужчина лет тридцати в элегантном костюме
сурово и неодобрительно грозил пальцем своему попутчику, бодрому, плохо
одетому человеку годами двадцатью старше его. Когда мы прошли дальше,
Джордж, глядя вперед из-под купола перрона, громко расхохотался.
- Таким мог быть я! - крикнул он. - Таким мог быть я! Этот молодец
похож на А.!
Загудели гудки, поезд готов был тронуться, а он не думал ни о чем,
кроме ему одному понятной шутки.
- Похож на А.! - кричал он мне, высовываясь из окна. - Похож на А.,
который ожидал, что я буду ему сочувствовать, потому что ему очень трудно
прожить на три тысячи фунтов в год, и тут же давал мне совет, сколько я
должен экономить из восьмисот!
47. СРЕДИ НОЧИ
Когда я проснулся, в комнате было темно. По краям занавесок с улицы
пробивалась светящаяся полоса от фонарей, и по ней, вместе с каким-то
знакомым состоянием умиротворенности, я понял, что стоит глухая ночь. Я
испытывал блаженство; мне было легко и покойно не только от того, что я
видел перед собой знакомую полосу света, но и от того, что в спальне
как-то непривычно пахло. Я с наслаждением потянулся и сел, глядя на спящую
Маргарет. Во мраке мне были видны только контуры ее лица, уткнувшегося в
подушку, одна рука закинута за голову, другая вытянута вдоль тела. Она
спала крепко, и, когда я, наклонившись, поцеловал ее в теплое плечо, она
даже не шевельнулась и продолжала дышать легко и размеренно.
Как часто прежде, просыпаясь, я смотрел на полосу света, обрамлявшую
занавески на окнах, чувствовал, как во мне просыпается тревога о Маргарет
и знал, что долго не смогу уснуть. Теперь я был покоен, стоило лишь
повернуться на бок; странно было смотреть в темноту и ни о чем не думать,
странно было засыпать таким же глубоким сном, каким спала она.
Теперь наслаждением было не спать. Я встал с постели и подошел к двери,
которую мы оставляли отворенной, чтобы слышать, что происходит в детской.
Ее сын тоже мирно спал. Бесшумно бродя по темным комнатам, я чувствовал,
что воздух ласково обволакивает меня, как бывало иногда на улицах теплыми
вечерами. Да, я мог думать о трудностях, что стояли перед нами; по большей
части это были все те же трудности, над которыми я мучился в бессонные
ночи; но теперь я размышлял о них не волнуясь, почти спокойно, словно
разрешить их было самым пустячным делом. Наверное, в таком состоянии,
думал я потом, Лафкин, Роуз и им подобные живут почти всю свою жизнь.
Стоя у окна гостиной, я смотрел на улицу, по которой мчались машины,
светом своих фар выхватывая из мрака кусты на опушке парка. Легковые
машины и грузовики двигались внизу, а над ними ночной ветер раскачивал
фонари, висевшие над осевой линией шоссе. Я смотрел на них и был
по-настоящему счастлив. Я проснулся в сияющем счастье, и оно оставалось со
мной.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ВТОРОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
48. РОЖДЕНИЕ СЫНА
Я ждал в темноте спальни и наконец услышал шаги Маргарет - она
возвращалась. На вопрос, что случилось, она деловито шепнула, что мне
лучше закрыться одеялом с головой: она собирается зажечь свет.
Потом заметила:
- Я могла бы сказать, что не хочу тебя тревожить, но из этого все равно
ничего не выйдет.
Она говорила спокойно и шутливо. Я внутренне насторожился и тут же
вспомнил, что точно таким тоном говорил, посмеиваясь надо мной, ее отец,
когда пришел однажды ко мне в министерство.
- Как будто начинается, хотя еще не время.
До срока оставалось целых две недели, и я испугался.
- Нет, - сказала она, - ничего страшного. Я даже рада.
Она казалась такой счастливой, а главное, спокойной, что я невольно
спросил ей в тон, чем я могу помочь.
- Пожалуй, стоило бы позвать Чарльза Марча.
Чарльз Марч практиковал теперь в районе севернее Парка, но он наблюдал
Маргарет все месяцы ее беременности. Я позвонил Чарльзу, и пока мы его
ждали, я сказал, стараясь казаться таким же хладнокровным, как она, что
мне почему-то приходится встречаться с ним только в трудные минуты жизни.
- Ну, эта не такая уж трудная, - возразила она.
- Не люблю искушать судьбу, - сказал я.
- А ведь ты суеверен, правда? - спросила она. - Я страшно удивилась,
когда впервые это заметила. А спросить тебя не решалась, боялась, что
ошибаюсь.
Я раздвинул занавеси. За окном красный кирпич тротуара словно вобрал в
себя первые лучи утреннего солнца; внизу и вдали виднелись подернутые
туманной дымкой сады, умытые прохладной росой, но красные кирпичи багряно
рдели вблизи; на ограде неподвижно стоял скворец; силуэт его выделялся
резко, словно вырезанный из картона.
Маргарет сидела в постели, откинувшись на подушки, и подтрунивала надо
мной; она делала это не только для того, чтобы подбодрить меня, но и
потому, что сама была спокойна и переполнена радостью, разделить которую я
не мог. Для нее ребенок уже был живым существом, его уже можно было
любить.
Пока Чарльз Марч смотрел ее, я стоял у окна гостиной и глядел в парк; я
боялся за нее, потому что в ней было мое счастье. Я боялся за ребенка,
потому что он был мне нужен. У меня была особая причина бояться, - ведь
Чарльз Марч предупредил меня, что больше у нас детей не будет.
Внизу под окном в молочной дымке тумана торопливо проехал первый
автобус. С того самого дня, когда она пришла ко мне, мы были счастливы.
Прежде нам казалось, что перестроить жизнь не так-то просто, - нужны
усилия, терпение, удача, и я не знал, сумею ли я. Одно было несомненно -
мы останемся вместе; окружающим наша совместная жизнь будет казаться
счастливой, а какова она будет на самом деле, мы прочтем в глазах друг
друга. До сих пор все было удивительно хорошо.
В настоящих отношениях - а я так долго их избегал - невозможно отойти в
сторону, невозможно остаться вне борьбы, надо устоять. Для меня это было
трудной наукой, но только так мы могли как следует узнать друг друга. Лишь
в одном я отходил в сторону, и лишь она одна понимала. Она поняла, когда
увидела меня с Морисом, сыном Джеффри, - с ним я держался натянуто, боялся
давать себе волю. Я относился к нему хорошо, но умом, а не сердцем, и она
это знала. Я заботился о нем, как только мог, но это было моей обычной
уловкой, - я превращался в благожелательного зрителя.
И именно это более всего заставило нас мечтать о собственных детях.
...Закладка в соц.сетях
