Жанр: Драма
Возвращение домой
...льку работал он не у меня, - что он совершенно не удовлетворяет
требованиям, предъявляемым к государственным чиновникам.
Вежливо, терпеливо, рассудительно Роуз и другие задавали ему вопросы,
не стараясь ни подбодрить его, ни обескуражить, не проявляя ни чрезмерного
интереса, ни равнодушия. Все трое умели разбираться в людях, по крайней
мере с точки зрения того, можно ли с ними работать. Отбирая чиновников,
они были в своей стихии, и в, таких делах не только Роуз, но и
Осбалдистон, самый молодой из них троих, набил руку.
Третьим был Джон Джонс, теперь уже сэр Джонс, которому остался всего
год до пенсии; все еще красивый и румяный, он сидел с таким видом, будто
горел нетерпением высказать крамольное, чистосердечное мнение, но
сорокалетняя привычка угождать начальству парализовала это стремление и
заставляла его зорко следить за реакцией Роуза. Роузу он нравился; человек
весьма скромных способностей, Джонс больше всего любил поддакивать; нужно
было иметь очень богатое воображение, чтобы представить его в роли
недовольного; но когда доходило до серьезных дел, Роуз ничуть не считался
с его мнением, предпочитая ему мнение Осбалдистона, хотя этот последний
был на двадцать пять лет моложе.
Осбалдистон появился у нас в министерстве совсем недавно, но
зарекомендовал себя куда более ценным работником. В отличие от Роуза и
Джонса, он не был выходцем из обеспеченной интеллигентной семьи, хоть и
продвинулся по общественной лестнице довольно далеко, дальше, чем я или
мои друзья: он родился в Ист-энде, учился на стипендию, окончил
Оксфордский университет и сдал экзамен для поступления на государственную
службу. В Казначействе он настолько пришелся ко двору, что это производило
впечатление, хоть и ошибочное, ловкого актерского трюка; он называл
сослуживцев по имени, не употреблял жаргона и носил, словно книжку в
кармане, маску безразличия на лице. И все это выходило у него совершенно
естественно и ненавязчиво. Высокий, худой, моложавый, он производил
впечатление человека, лишенного честолюбия, немного дилетанта. В
действительности же он был не менее честолюбив, чем босс демократической
партии в Нью-Йорке, и не более дилетант, чем Поль Лафкин. Работа давалась
ему без напряжения, ибо природа одарила его недюжинным умом, но он
поставил себе целью добиться Положения Роуза, а то и превзойти его. Я был
уверен, что тут он переоценивал свои возможности; ничто не могло помешать
ему сделать карьеру, я готов был держать пари, что он завоюет место под
солнцем, готов бил спорить, что он достигнет положения Джонса - но выше,
видимо, не пойдет. Возможно, в следующее десятилетие, когда придется
конкурировать с самыми способными, ему будет недоставать веса и наглости,
чтобы взобраться на верхние ступени.
Первая беседа завершилась любезностями Роуза в адрес кандидата. Как
только дверь затворилась, Роуз обвел присутствующих взглядом, лицо его
было непроницаемым. Осбалдистон тотчас же отрицательно качнул головой; я
сделал то же самое, а за мной и Джонс.
- Боюсь, что придется сказать "нет", - подытожил Роуз и без дальнейших
разговоров принялся заполнять соответствующий листок.
- Он славный малый, - заметил Осбалдистон.
- Обаятельный, - отозвался Джонс.
- В пределах своих возможностей он был весьма полезен, - сказал Роуз,
продолжая писать.
- Он получает военную пенсию, что-то около семисот фунтов, - заметил
Осбалдистон. - Ему сорок шесть лет, у него трое детей, и только чудом он
сможет теперь подыскать работу. Я не понимаю, Гектор, кто на таких
условиях вообще согласится пойти в армию.
- Это вопрос не первостепенной важности, - ответил Роуз, все еще не
отрываясь от листка, - но в будущем над ним следует поразмыслить.
И ведь они действительно станут об этом размышлять - вот что забавно,
подумал я.
- Ну, - сказал Роуз, ставя свою подпись, - теперь поговорим с
Пассантом.
Когда Джордж вошел, у него на лице была робкая, почти заискивающая
улыбка; казалось, он боится, что у самой двери ему сразу же подставят
ножку. Сев на свободный стул, он продолжал все так же выжидательно
улыбаться; и только когда он ответил на первый вопрос Роуза, его большая
голова и плечи наконец водрузились над столом, и я, временно подавив
беспокойство, стал его разглядывать. На лбу у него появились морщины, но
не столько от тревог и волнений, сколько от бурно прожитой жизни. Переводя
взгляд с Осбалдистона и Роуза на Джорджа, я видел на его лице следы
переживаний и страстей, им неведомых, и все же рядом с этими более,
сдержанными людьми Джордж при свете ноябрьского утра казался, как ни
странно, более моложавым.
Беседу начал Роуз вопросом, что на сегодняшний день Джордж считает
"самым полезным своим вкладом" в деятельность управления.
- Работа, которую я выполняю сейчас, самая интересная, - ответил
Джордж, как всегда увлекаясь только настоящим, - но мы как будто добились
неплохих результатов и с первоначальным проектом договора для "Тьюб
Аллойз". - (То есть, с первыми административными планами по атомной
энергии.)
- Не расскажете ли вы нам в общих чертах о своей прошлой работе, чтобы
по ней можно было судить соответственно и о деятельности всего управления?
- попросил безупречно вежливый Роуз. - Не забудьте, что наш коллега, - он
взглянул на Осбалдистона, - не знаком с начальными этапами работы; его еще
не было здесь в то время.
- Пожалуй, так действительно будет лучше, - бесцеремонно подтвердил
Осбалдистон. - Хотя, по правде говоря, я с тех пор уже кое в чем
поднаторел.
Все это начинало нравиться Джорджу, и он с удовольствием изложил
историю осуществления планов по атомной энергии, начиная со времени своего
прихода в министерство. Даже мне его память показалась чудом; у меня
самого память была гораздо лучше, чем у многих, я был знаком с проектом не
хуже его, но мне бы никогда не удалось так точно воспроизвести все
обстоятельства и факты. Я чувствовал, что он производит впечатление на
сидящих за столом, - мысль о том, что он может ошибиться в датах или
событиях, не приходила никому в голову. Но говорил он немного слишком
бодро и весело, и это меня тревожило. Отчасти дело было в том, что, в
отличие от Осбалдистона, он выступал с открытым забралом; и, даже пойми
он, что это не в его пользу, он все равно говорил бы в той же манере, тем
же сердечным тоном, каким разговаривал со мной, когда мы впервые
встретились лет двадцать пять назад на улице провинциального городка.
Кроме того - и это еще больше меня обеспокоило, - он несколько переоценил
наше участие в этой работе; в действительности наша роль была гораздо
скромнее, чем ему казалось.
Джордж сиял и чувствовал себя непринужденно. Джонс, которому - я знал -
он нравится, задал ему несколько вопросов о системе работы, - возможно,
потому, что тут Джордж мог обнаружить свои самые сильные стороны. Ответы
Джорджа отличались ясностью и трезвым взглядом на вещи. Мне казалось
невероятным, чтобы столь здравомыслящие люди способны были его уволить.
Джонс закурил трубку, и к аромату хризантем присоединился запах табака;
за окном сзади нас, должно быть, ярко сияло солнце: комната была залита
светом. Роуз продолжал задавать вопросы: работа в настоящее время? Можно
ли ее сократить? Один ответ был деловой, второй - опять чересчур бодрый и
хвастливый, третий - четкий и правильный. Все это время Роуз был
совершенно бесстрастен, только изредка молча кивал головой, за ним тотчас
кивал и Джонс.
Затем с каким-то мечтательным видом заговорил Осбалдистон.
- Послушайте, - обратился он к Джорджу, - у всех нас вертится на языке
один вопрос, который, мне кажется, лучше задать напрямик. Совершенно
очевидно, что вы человек далеко не глупый, если можно так выразиться. Я не
хочу вас обидеть, но, право же, большого успеха в жизни вы не добились,
пока война не вытянула вас сюда, в Лондон, а вам уже в то время было сорок
три. Нам все это представляется несколько странным. Почему так получилось?
Можете вы объяснить?
Джордж уставился на него.
- По правде говоря, - неуверенно сказал он, - начинать карьеру мне было
довольно трудно.
- Как и многим из нас.
- Дело в том, что я из очень бедной семьи.
- Держу пари, что моя еще беднее.
Осбалдистон не только не скрывал, но даже особенно подчеркивал свое
происхождение. Именно по этой причине он и пытался более настойчиво, чем
Роуз во время первой беседы три года назад, выяснить, почему Джордж лишен
честолюбия.
- И, кроме того, - сказал Джордж, - у нас в школе все считали, что
стать клерком у стряпчего - это ступенька вверх по общественной лестнице,
и для меня даже чересчур высокая. Никто ни разу не сказал мне, если даже и
понимал это, в чем я склонен сомневаться, что я мог бы достичь большего.
- В ваше время школы, наверное, были не те, что сейчас, - заметил
Осбалдистон. - Но уже после школы вы свыше двадцати лет прослужили у Идена
и Мартино - они, должно быть, и теперь не прочь взять вас обратно...
Признаюсь, мне все-таки непонятно, почему вы не сумели сделать карьеру.
- Быть может, я интересовался ею меньше, чем другие, и привлекало меня
сначала нечто иное. По-видимому, не представилось возможности...
- Обидно, - небрежно заключил Осбалдистон.
Они смотрели друг на друга непонимающе - молодой человек, который в
любых условиях знал, как добиться успеха, и Джордж, которому все это было
чуждо.
Осбалдистон сказал Роузу, что у него вопросов больше нет; с присущей
ему педантичностью Роуз спросил Джорджа, не хочет ли он добавить еще
что-нибудь. Нет, сказал Джордж, он полагает, что ему и так уделили
достаточно внимания. А потом почему-то с достоинством и не к месту любезно
добавил:
- Мне хотелось бы сказать, что я очень благодарен вам за проявленное ко
мне внимание.
Мы прислушивались к доносившимся из коридора шагам Джорджа. Когда они
смолкли, Роуз, все с тем же бесстрастным выражением лица, спросил ровным
тоном:
- Ну, что вы о нем думаете?
Осбалдистон тотчас же весело отозвался:
- Во всяком случае, ничтожеством его не назовешь.
- Мне кажется, он отвечал неплохо, - заметил Джонс.
- Да. У него были свои взлеты и падения, - сказал Осбалдистон, - в
целом он отвечал так, как и можно было ожидать. Он показал то, что мы уже
знали: что человек он не без способностей.
Роуз молчал, а Осбалдистон с Джонсом согласились, что Джордж с его умом
мог бы преуспеть на научном поприще. Если бы в свое время подготовился к
конкурсным экзаменам, заметил Осбалдистон, то поступил, бы в колледж и
сделал неплохую карьеру.
- А ваше мнение, Гектор? - спросил Джонс.
Роуз все еще молчал, сложив руки на груди.
- Быть может, и сделал бы, - отозвался он наконец. - Но дело,
разумеется, не в этом. Он не молод, ему уже сорок семь, и, я готов
признать, человек он далеко не заурядный. Я склонен думать, - добавил Роуз
с каменным лицом, - что на сей раз решить вопрос не так-то просто.
Я сразу понял, что мне предстоит. Собственно, я понимал: это уже тогда,
когда Роуз сидел, вежливо выслушивая мнения остальных и отделываясь
молчанием. Ибо в конечном итоге решающее слово оставалось за ним. Мы могли
советовать, спорить, убеждать; он прислушивался к разумным доводам, но
решал сам. И хотя внешне все обстояло не так, хотя казалось, что
обращается, он с нами как с равными, а не как с подчиненными, тем не менее
у нас в управлении существовала такая же иерархия, как и в фирме Лафкина,
и власть Роуза, в то утро, быть может, и не столь явная, была так же
велика, как власть Лафкина.
У меня оставался единственный путь - противопоставить свою волю воле
Роуза. Он был настроен против Джорджа с самого начала, и не в его
характере было менять собственные суждения. Из этого единственного
бесстрастно оброненного им замечания мне стало понятно, что он до сих пор
убежден в своей правоте.
И все-таки, в известных пределах, он был справедливым человеком, и,
собираясь с духом для спора с ним, я подумал, что смело могу рассчитывать
на то, что он не станет упоминать о судебном процессе четырнадцатилетней
давности; Джордж был оправдан, и этого достаточно. И конечно, ни у Роуза,
ни у других не вызовут неприязни к Джорджу слухи о его слабости к женскому
полу. По сравнению с тремя людьми, сидевшими со мной за столом в то утро,
не многие могли бы похвастаться такой корректностью, деликатностью и
объективностью, но это пришло мне в голову позднее.
- Нам бы очень помогло, - сказал Роуз, - если бы Льюис, который знаком
с деятельностью Пассанта гораздо больше нас, изложил свою точку зрения.
Мне бы очень хотелось, - обратился он ко мне, - чтобы у вас не возникло
сомнений в том, что мы не полностью информированы.
Глядя на Роуза, я ринулся в бой. Вероятно, если бы речь шла не о
Джордже, а о ком-нибудь другом, слова мои звучали бы более убедительно. Я
волновался и вынужден был заставлять себя не выходить за рамки
профессиональной терминологии.
Я описал его работу, пытаясь не преувеличивать ее значения, помня, что
Роузу не понравится, если я не подчеркну также и свою собственную роль. Я
сказал, что Джордж - человек огромной работоспособности. Правда, - я изо
всех сил старался не перебарщивать - он не умеет безошибочно
ориентироваться в обстановке с первой минуты, у него нет чутья на то, что
можно и чего нельзя делать. Но зато он обладает двумя качествами, которые
не часто сочетаются: вниманием к мелочам и вместе с тем умением аккуратно
выполнить работу; определить перспективу, дать верный политический
прогноз. Во веем остальном он не обнаруживает такой гибкости, как наши
видавшие виды администраторы, но тем не менее сочетание присущих ему
названных качеств - такой редкий дар, что Джорджа можно считать более
ценным работником, чем любого из этих чиновников.
Я рассуждал вполне здраво, но голос мой звучал хрипло и несдержанно, и
это ничуть не помогало силе убеждения.
- Мы очень благодарны вам, дружище Льюис, за этот рассказ. Очень, очень
вам обязаны.
Джонс посасывал свою трубку; казалось, он нюхом уловил назревавший
разлад.
- Я думаю, - сказал он, - что, если старина Пассант не останется у нас,
он сможет вернуться обратно к своим стряпчим, и там ему будет не так уж
плохо.
- У нас он имел бы в год на двести фунтов больше, - заметил
Осбалдистон, - но, конечно, жизнь в Лондоне дороже.
- Окажем ли мы ему услугу, если оставим его? - размышлял Джонс. - Он,
разумеется, человек незаурядный, как говорит Гектор, но много мы для него
сделать не сможем при всем желании. Придется начать с должности
столоначальника, а ведь ему уже около пятидесяти; в этом возрасте больше,
чем на одну ступеньку, не подняться. Для человека с головой такое
продвижение не бог весть что.
- Пусть не бог весть что, но его устраивает, - вырвалось у меня.
- Все это к делу не относится, - с несвойственным ему раздражением
заметил Роуз. - Мы не обязаны определять, что для него хорошо и что плохо,
и нас не должны беспокоить его желания. Он подал заявление, он имеет
полное право претендовать на должность, и вот тут-то начинаются и
кончаются наши обязанности. Нам предстоит решить, можем ли мы, исходя из
его возможностей, рекомендовать его для продолжения службы. Я полагаю, -
добавил он, снова вежливо, но все еще с ноткой строгости в голосе, - что
задача эта и так далеко не проста и незачем вносить в нее сложности еще и
психологического характера.
- Я, пожалуй, - сказал Осбалдистон, - не вижу причины достаточно
основательной для отказа от его услуг.
- А вы, Гектор? - спросил Джонс.
- Не слишком ли вы все усложняете? - вмешался я, решив, что
осторожность пора отбросить. - Перед нами человек несомненно одаренный, в
этом мнении мы все единодушны. Никто не собирается предлагать ему
какой-нибудь чрезмерно высокий пост. Обычно таких людей, как Кук,
например, мы пропускаем без всяких раздумий. Неужели кто-либо из вас
станет утверждать, что Кук способен принести хотя бы малую долю той
пользы, что приносит Пассант?
- Я не хотел высказывать своей точки зрения, - медленно и плавно
ответил Роуз Джонсу, - пока не услышу ваших мнений. Я все еще не намерен
торопить вас, но, пожалуй, настало время и мне изложить ход своих мыслей.
Что касается вашего вопроса, Льюис, то я не считаю, что мы слишком
усложняем дело. Мы готовы отнестись к этому человеку со всей
справедливостью, но в то же время не хотим подвергать неоправданному риску
положение дел в нашем управлении. А сочетать оба эти стремления не так-то
просто. Я склонен думать, что вы слегка, - не очень, но явно, -
преувеличиваете умственные способности Пассанта, хотя и не отрицаю, что он
обладает значительно более ясным умом, чем, например, Кук или даже
большинство рядовых сотрудников нашего управления. Я, помнится, так
приблизительно и говорил, когда впервые его увидел. С другой стороны, меня
весьма смущает и то обстоятельство, что, оставляя его, мы идем на
некоторый риск, от которого управление может потерять больше, чем
приобрести. В конечном счете, оставив Пассанта, мы сохраним сотрудника, с
одной стороны, значительно более способного, чем его коллеги, с другой -
как совершенно уместно указали вы, Льюис, - значительно им уступающего. В
то же время мы идем на определенный риск, разумеется, не очень серьезный и
вряд ли реальный, но все-таки риск, которого нельзя не принимать в расчет,
когда имеешь дело с человеком - я не хочу быть к нему несправедливым, но
думаю, не ошибусь, если скажу, - обладающим сильным, своеобразным и,
возможно, несколько неуравновешенным характером. И конечно, есть реальная
вероятность, что в течение тринадцати лет, которые ему осталось прослужить
до пенсии, такой человек не всегда будет вести себя безукоризненно. Не
исключено, что и хлопот у нас прибавится. Может возникнуть какая-нибудь
неприятность или недоразумение, что для нас было бы весьма нежелательно.
По-моему, неразумно идти на такой риск ради сотрудника подобного ранга. Я
определенно голосовал бы за Пассанта, если бы в нашей власти было
назначить его на более высокий пост. Он из тех людей, что доставляют
гораздо меньше хлопот в должности министра, чем в должности чуть выше
рядового сотрудника административного аппарата.
- Да, - заметил Джонс, - к такому заключению вряд ли что-нибудь
добавишь.
Пока оставалось сомнение, Осбалдистон был не менее осторожен в словах,
чем Роуз. Теперь он отодвинул свой стул и заговорил подчеркнуто небрежно.
- Решено, - заявил он с таким видом, словно не намерен был больше
терять время попусту. - Остается только пожалеть, что он не встретился нам
молодым.
- Итак, с вашего разрешения, - сказал Роуз, - я доложу о нем комиссии
именно в таком плане. Я пришлю вам черновик заключения. Я думаю указать,
что с должностью столоначальника он справлялся вполне удовлетворительно, а
в некоторых отношениях даже лучше, чем удовлетворительно; что он, нам
представляется, по своим умственным способностям вполне соответствует
требованиям, предъявляемым административному персоналу; но что, принимая
во внимание его возраст и некоторые особенности характера, мы затрудняемся
оставить его в постоянном штате управления.
- Быть может, лучше по-дружески посоветовать ему уйти самому, - сказал
Джонс, искренне желая помочь Джорджу, - и не тратить время на апелляцию к
комиссии. Все равно они ему откажут.
- Согласен, ответил Роуз.
Стараясь говорить спокойно и не повышать голоса, я принялся снова
убеждать их, но Осбалдистон тут же перебил меня:
- Бесполезно говорить об одном и том же.
- Я тоже так думало, - отозвался Роуз.
И тогда я не выдержал. Я сказал, что они слишком любят людей
посредственных, что общество, которое при назначении на государственные
должности не идет на риск, обречено на гибель.
- Очень жаль, что нам не удалось убедить вас, Льюис.
Взгляд Роуза был холоден, но он вполне владел собой.
- Вы не отдаете себе отчета в собственных предубеждениях, - крикнул я.
- Думаю, дальнейшие разговоры бесполезны, пусть каждый останется при
своем мнении. - Роуз вещал преувеличенно спокойно. - У вас больше опыта в
подборе людей, чем у ваших коллег. Как вам известно, лично я часто
руководствовался вашим мнением. Но вы же первый согласитесь, что
непогрешимых людей не бывает. И мудрецы не застрахованы от заблуждений,
как и все остальные, особенно когда вопрос касается их личных пристрастий.
Эта резкость, высказанная ледяным тоном, была первой и последней,
которую он себе позволил. Затем, откинувшись на спинку кресла, он сказал
сдержанно и ровно:
- На сегодня, я думаю, хватит. Большое-пребольшое спасибо вам всем за
то, что вы не пожалели своего драгоценного времени. Спасибо, Джон.
Спасибо, Дуглас. Большое спасибо, Льюис.
Позднее, у себя в кабинете, я смотрел на залитый солнцем Уайтхолл, а
глаза мои застилала пелена гнева, тревоги, подавленности и горечи.
Подобное состояние когда-то часто овладевало мною, я переживал его в самые
тяжелые минуты. Но давно уже я не был так несчастлив.
Уйти от борьбы за власть было просто, сделал я это с легким сердцем и,
как правило, не очень сожалел, когда видел, что власть захватывают
осбалдистоны, которые стремятся к ней больше меня. Но в то утро,
бессмысленно глядя на залитую солнцем улицу, я был несчастлив, потому что
не обладал властью. Потому что тогда, и только тогда я мог бы помочь
чем-нибудь Джорджу и таким, как он.
Люди, с которыми я вместе работал в министерстве, уверенные в своем
нравственном превосходстве, позволявшие себе негодовать лишь там, где это
было удобно и дозволено, - эти люди правили миром, эти люди в любом
обществе находились наверху. Они были наделены добродетелями, которых не
дано всем остальным. Я обязав был уважать этих людей, но в то утро я был
против них.
45. ХОЛОДНАЯ ГОСТИНАЯ
Уайтхолл был плотно окутан туманом; когда мое такси пробиралось по
Бейкер-стрит, он стал немного рассеиваться, и можно было разглядеть огни в
витринах магазинов. А к тому времени, как мы добрались до Риджент-парка,
уже ясно видны были тротуары и сверкающие окна первых этажей. Я пытался
подавить в себе трепет ожидания и был рад, что туман отгораживает меня от
внешнего мира; я не чувствовал тряски такси, которое всегда
ассоциировалось у меня со свойственными взрослому человеку бесконечными
ожиданиями; мне было уютно, как в детстве, когда, за окном сереет зимний
день.
Но каковы бы ни были мои ожидания, войдя в кабинет Дэвидсона, я
удивился. Ибо Маргарет безмятежно улыбнулась мне, а Дэвидсон даже не
поднял глаз: они были заняты какой-то игрой. На камине стоял чайник,
чашки, тарелка со сдобными булочками, но чай в стакане возле Дэвидсона уже
подернулся пленкой. Застыло и масло на булочках. Дэвидсон склонился над
доской, лицо его, как всегда, поражало своей незаурядностью, несмотря на
то, что он от напряжения открыл рот. Вначале я увидел только, что доска
самодельная, похожая на шахматную, но не симметричная, и на ней было, по
крайней мере по горизонтали, втрое больше клеток; кое-где виднелись пустые
поля и западни. Отец с дочерью переставляли обычные шахматы, но у обоих
было несколько лишних фигур и маленькие ящички, назначения которых я не
знал.
Я взглянул на лицо Маргарет, и мне вспомнился вечер, когда,
возвратившись домой в Челси, я увидел, что Шейла с болезненной
сосредоточенностью не отрывает глаз от своих шахмат; воспоминание это не
вызвало боли, оно было скорее приятным (полная противоположность
страданиям Данте); в обществе человека, которого по-настоящему любишь,
легко заглянуть туда, где когда-то был несчастлив.
- Маргарет говорила, что вы собираетесь зайти, - сказал Дэвидсон без
всякого предисловия, бросил на меня взгляд исподлобья и снова уткнулся в
доску.
- Всего на несколько минут, - заметил я, но Дэвидсон не обратил на мои
слова никакого внимания.
- Вам придется сыграть с нами, - повелительно сказал он. - Втроем
гораздо интереснее.
Оказалось, что Дэвидсон придумал эту игру в знак протеста во время
войны 1914-1918 годов; он и его друзья были тогда убежденными пацифистами.
Насколько я мог судить, наблюдая за ходом этой игры, пока мы все трое
хранили молчание, она была сложной, но стройной и четкой, потому что ее
создатель обладал логическим мышлением. Дэвидсону хотелось объяснить мне
ее во всех тонкостях, и его раздражало, что я не проявлял к ней должного
интереса. Я даже не обратил внимания, подчеркнул Дэвидсон, на названия
сторон. Они назывались "бывшие" и "обманщики". Дэвидсон командовал
"бывшими"; он набрал их офицеров из своих союзников, коллег и учителей,
ибо умел с присущей ему суровой честностью быть справедливым в своих
оценках. Другая сторона состояла из людей, внушавших ему непреодолимое
отвращение; среди них были Д.-Х.Лоуренс, Юнг, Киркегаард, а различные
интеллигенты из католиков и искусствоведы левого направления составляли
генералитет.
Я не настолько разбирался в этой игре, чтобы намеренно проигрывать, и
понял лишь, что Дэвидсону она никогда не надоест.
Я не знал да
...Закладка в соц.сетях
