Жанр: Драма
Киммерийское лето
...чком.
- Посмотри-ка, - говорит Ника, появляясь из своей комнаты с портфелем в
поднятой руке. - Узнаешь?
- Тот самый? - Елена Львовна поднимает брови. - Подумай, совсем не
пострадал. Прекрасно, ты проходишь с ним еще целый год, а новую папку
советую оставить для института. Ты наконец Побывала у этого водолаза?
- Да, он очень славный. Саша Грибов. Огромный, как медведь, и
добродушный, а жена у него маленькая и ужасно строгая. По-моему, он ее
боится - все "Жанчик, Жанчик". Ее зовут Жанной, представляешь? Но вообще они
любящая пара. Очень странно, они поженились этим летом, а у нее уже вот
такое пузо...
- Вероника!
- Ну а что такого? Даже в том фильме с Мастроянни так пели: "Аделина,
Аделина, пузо, пузо у нее!" Послушай, а на каком месяце становится заметной
беременность?
- По-разному, на шестом, на седьмом. Вероника, я не ханжа и никогда не
пыталась убедить тебя, что детей приносят аисты, но в шестнадцать лет
все-таки следовало бы поменьше интересоваться такими вещами. Понимаешь?
- Как раз в этом возрасте и интересуются. И вообще, за границей все это
проходят в старших классах.
- Слава богу, мы не за границей.
- Ты просто старомодна. Посмотри, мамуля, - говорит Ника, роясь в
портфеле, - даже ключ нашелся, и моя четырехцветная ручка... А сколько ты
меня из-за портфеля ругала, вспомнить страшно!
- Дело не в самом портфеле, возмутительна твоя безответственность. Тебе
с лимоном?
- Нет, я себе возьму сгущенки... Между прочим, у меня ведь здесь была
помада, а теперь нет, - странно, не растворилась же она. Не иначе, утащил
Жанчик...
- Какая помада?
- Очень хорошая, польская, "Лехия", тон пятый.
- Ты сошла с ума, Вероника. Кто тебе позволил красить губы?
- А я уже давно не крашу! Я красила в девятом классе, и то недолго -
пришла к выводу, что мне не идет косметика. Ренка приносила ресницы - у нее
очень красивые, английские, - и мне они тоже оказались плохо...
- Хорошенькими делами вы там занимаетесь!
- Господи, ну что такого! Мы ведь не маленькие. Грибов даже сделал мне
комплимент: "Вон ты, говорит, какая взрослая, я-то думал - пацанка". Он
такой чудак - сразу со мной на "ты", как будто мы знакомы сто лет. Но вообще
они с Жанной славные, я у них просидела долго и пила чай. Ой, мамочка, он
мне рассказал такую историю - у меня прямо до сих пор осталось ужасно
тяжелое впечатление. Просто вот, как вспомню...
- Какая история? Не открывай банку здесь, поцарапаешь стол. Такие вещи
нужно делать на кухне.
- Ой, ну из-за этого идти на кухню! Я лучше на подоконнике, и подложу
"Огонек"... Так вот, слушай, это история совершенно ужасная! И мне еще
как-то особенно неприятно стало оттого, что этот человек - наш
однофамилец... ну, вот тот, с которым это случилось. Грибову рассказывал его
приятель, они вместе работают, и вот он - этот приятель - он сам знал этого
Ратманова. Он просто вспомнил из-за фамилии, когда вытащили портфель и
посмотрели дневник, понимаешь? В общем, он этого человека - Ратманова - знал
когда-то на Урале, тот воспитывался в детском доме, его туда сдали во время
войны как сироту. А потом, когда он получил паспорт, он все-таки начал
разыскивать родных, думал, что, может быть, кто-нибудь отыщется, и, можешь
себе представить, оказалось, что его родители живы и что просто мать сдала
его совсем маленьким в детдом, потому что это был ребенок не от ее мужа...
Продолжая оживленно говорить, Ника поворачивается к столу со вскрытой
банкой сгущенного молока в руках и вдруг умолкает, увидев лицо матери. В
первую секунду она даже не узнает, чье это лицо или чья это маска - белая,
безжизненная, в один миг постаревшая на несколько лет; в следующую секунду
банка с глухим стуком падает на ковер, а Ника пронзительно вскрикивает и
бросается к матери.
- Что с тобой, мамочка, плохо с сердцем? Скажи, что тебе дать, или я
вызову "скорую", - мама, ну что же с тобой!!
- Ничего, ничего, - с трудом произносит мать и пытается улыбнуться. -
Не волнуйся, Ника, мне ничего не нужно. Мне просто стало вдруг... как-то
нехорошо. Сейчас пройдет... не волнуйся.
- Ох, мамочка! - Ника, приложив руку к груди, сама обессиленно
опускается на стул. - Ну как ты меня напугала... я чуть не умерла!
- Да-да, прости меня, девочка, - сбивчиво и торопливо, с каким-то
странным, словно умоляющим выражением говорит Елена Львовна. - Прости, я
сама не знаю, что это со мной вдруг... Знаешь, я, пожалуй, прилягу, а
впрочем, не знаю, я обещала позвонить Софье Сергеевне насчет билетов, может
быть, я тогда сначала позвоню...
Она говорит еще что-то, обычные, казалось бы, вещи, но необычным тоном,
- Ника никогда еще не видела мать в таком состоянии, - и руки ее тоже ведут
себя как-то странно: словно сами по себе они хватаются то за одно, то за
другое, судорожно помешивают остывающий в чашечке кофе, вертят золоченый
фруктовый ножичек, разглаживают край салфетки. Впрочем, постепенно Елена
Львовна овладевает собой, успокаивается сама, успокаивает дочь.
- Ты посмотри, что мы наделали! - говорит она и показывает на медленно
расползающуюся по ковру лужу сгущенного молока. - Надо сказать, это очень
красиво - кремовое на темно-синем, - но все равно нужно убрать, Ника, пока
не засохло. Собери ножом, а потом придется замыть теплой водой...
Действительно, переполох!
Она пытается улыбаться. Ника провожает мать в спальню, потом
возвращается в столовую с мусорным ведром и чайником теплой воды. Она
опускается на колени, подбирает банку и бросает ее в ведро, потом садится на
пятки и долго сидит так, закусив губу, глядя на лужу, такую красивую -
кремовую на темно-синем.
Через две недели родители уехали. Планы их в последний момент
изменились - вместо слишком жаркого даже в бархатный сезон Сухуми они решили
предпринять трехнедельное путешествие по Волге и Дону, до Ростова и обратно.
Четвертого октября Ника провожала их на Северном речном вокзале, был
холодный солнечный день с резким ветром; в маленькой лакированной каютке
как-то особенно, по-пароходному, пахло эмалевой краской и горячими трубами.
В стенках сипело и пощелкивало, за приоткрытым иллюминатором палубные
динамики во всю глотку орали о том, что пароходы провожают совсем не так,
как поезда, Елена Львовна в третий или четвертый раз повторяла Нике
инструкции - не питаться по закусочным, быть по возможности разумной в
тратах, в кино только на дневные сеансы, и прежде всего слушаться Дину
Николаевну. Ника терпеливо кивала: смешно, в самом деле, - можно подумать,
что она только и ждет отъезда родителей, чтобы предаться разгулу. Прекрасно
прожила бы и сама, без надзора этой нуднейшей Дины Николаевны Тоже,
обзавелась дуэньей!
Отец посмотрел на часы и вышел, сказав, что покурит снаружи.
- Здесь и в самом деле душно, - немедленно сказала Елена Львовна, -
может быть, и нам выйти?
Ника упрямо мотнула головой, глядя мимо матери на чаек, ныряющих к
темно-синей, как перед грозой, воде. Это было уже не в первый раз: после
того страшного случая - страшного не только своей необъяснимостью - она уже
несколько раз чувствовала вдруг, что мать избегает оставаться с нею наедине.
Сейчас она заставила себя отвести взгляд от иллюминатора и посмотреть матери
в глаза - та тотчас же стала рыться в дорожной сумке, жалуясь на то, что в
спешке все уложено не так, как нужно. "Случилось что-то непоправимое", -
впервые с ужасающей отчетливостью подумала Ника.
Ни страха, ни недоверия никогда не было у них в семье, Ника просто не
представляла себе, как можно жить, боясь чего-то или что-то скрывая; но
сейчас она видела, что от нее что-то скрывают, прячут, словно она стала
вдруг чужой и враждебной собственным родителям. Ей вспомнился кошмар,
который преследовал ее уже несколько лет, время от времени повторяясь почти
без изменений; сон этот был ужасен, хотя в нем не происходило ровно ничего
страшного, казалось бы. В нем вообще ничего не происходило. Она просто
просыпалась глубокой ночью - видела во сне, что просыпается, - в какой-то
незнакомой комнате, слабо освещенной отблеском уличного фонаря или светом,
пробивающимся сквозь щель неплотно прикрытой двери. Часов она не видела, но
знала почему-то, что это самое глухое время ночи, задолго до рассвета; в
комнате никого не было, хотя она знала, что рядом - за стеной, а иногда
почему-то этажом ниже - находятся ее родные; во сне это не всегда были
родители, но просто какие-то родные ей люди. Они спали, а она не спала, и
весь ужас заключался именно в этом безысходном ночном одиночестве. Она не
спала потому, что у нее было какое-то горе или ей грозила неотвратимая
опасность - во сне это никогда не уточнялось, - и она была оставлена всеми,
брошена наедине со своей смертной тоской, а все спали, никому не было до нее
дела, и она не могла - или не смела, или не должна была - разбудить их и
пожаловаться на то, как ей невыносимо одной в этом спящем безмолвном доме. И
это было всегда так страшно, так немыслимо страшно, что после такого сна она
просыпалась - уже на самом деле - иногда от собственного крика, с
лихорадочно колотящимся сердцем и мокрым от слез лицом...
Да, до сих пор она всегда просыпалась. А сейчас, в этой уютной, ярко
освещенной солнцем, лакированной каюте, Нику вдруг на секунду охватило
отвратительное и ужасное ощущение того же кошмара, переживаемого на этот раз
наяву.
- Мама, - сказала она громко, почти выкрикнула, и вскочила с диванчика.
- Послушай, мама, я давно хочу спросить...
- Да-да, - сказала Елена Львовна. - Я тебя слушаю! Ты не видела
папиного несессера? Странно, я ведь совершенно уверена, что клала его в эту
сумку... - Она посмотрела на ручные часики и вдруг заторопилась: - О, да
тебе уже сейчас уходить... будь добра, выгляни в коридор и позови папу, он
должен быть где-то там...
Ника молча посмотрела на нее и рванула дверь.
- Папа! - крикнула она. - Я ухожу!
Последнее ощущение контакта с родителями было каким-то неодушевленным,
скорее обонятельно-осязательным: шероховатый кримплен маминого костюма, ее
духи, колючий, грубой вязки, отцовский свитер и сложная смесь табака,
бритвенного крема, коньяка и лосьона. Все это осталось там, на палубе, и
белый многоэтажный теплоход отходил от причала, весь ослепительно освещенный
негреющим осенним солнцем, и чайки, тоскливо крича, падали к темно-синей,
даже на вид студеной воде Химкинского водохранилища. А потом Ника стояла на
шоссе у входа в метро и смотрела на машины, которые мчались в Ленинград. В
сущности, так просто - перейти на ту сторону, стать на обочине, поднять
руку...
Режущий ветер дул вдоль Ленинградского шоссе. Ника сегодня впервые
оделась почти по-зимнему - сапожки, брюки, теплая, на овчинке, куртка, - но
все равно ей казалось, что она замерзает, леденящий холод прохватывал ее до
самого сердца. Родители уплывали все дальше и дальше, "вода качается и
плещет, - кричали в ее ушах нечеловеческие голоса уже давно не слышных
динамиков, - и разделяет нас вода", - тяжелая, словно маслянистая от холода
вода густо-синего цвета, какой можно видеть на реках Средней России только в
такие вот ясные дни поздней осени, - и этой воды становилось все больше и
больше, непреодолимое расстояние увеличивалось с каждым оборотом винтов
теплохода, который сейчас, наверное, уже подходил к воротам канала; а она
стояла здесь на жгучем ветру, высушивающем на ее щеках ледяные слезы, -
одна, совершенно одна, как в своем страшном сне.
В метро ей стало легче - было тепло, вокруг толпились люди, и, хотя она
стояла лицом к дверному стеклу, чувствовать их рядом было приятно. За
стеклом, грохоча, струилась серая вогнутая поверхность бетона, текли черные
жгуты кабелей, внезапно распахивались светлые просторы станций - Войковская,
Сокол, Аэропорт, Динамо, - за спиной у нее толкались, кто-то расспрашивал,
как проехать в Фили, кого-то ругали за то, что он заставил чемоданами
проход, - и снова поезд проваливался в гремящую темноту туннеля. На
Белорусской Ника вышла, сама не зная зачем, перешла на кольцевую линию и
доехала до Комсомольской. Там она долго ходила по переходам, разглядывала
старинные керамические панно на стенах, где древние люди - строители первых
очередей метро, как однажды объяснил ей отец, - трудились ломами и лопатами
и катили странного вида тележки. Древние были одни в громоздких негнущихся
одеждах, другие - налегке, в майках, девушки в красных косынках, могучие, в
буграх мускулов, но веселые и явно жизнерадостные. Ника позавидовала им -
жизнь у них была простой и счастливой...
- Приветик!
Ника оглянулась - перед нею стояла Ренка, накрашенная больше обычного.
- Вот где я тебя поймала! Ты чего это не в школе сегодня?
- Я провожала своих. Вообще, мама собиралась позвонить, если только не
забыла: А что, спрашивали про меня?
- Не знаю, при мне никто не спрашивал, ой, слушай, где ты достала такую
дубленку? - Ренка ахнула и сделала большие глаза.
- Папа привез из Будапешта. Что ты тут делаешь?
- А сейчас Игорь должен подойти... ой, слушай, пошли с нами, правда,
пошли, повеселимся, а?
- Куда?
- Такой Вадик, я с ним познакомилась у Женьки Карцева. У него сегодня
свободная хата. Между прочим, твои ведь надолго укатили?
- Да, но если ты рассчитываешь на квартиру, то напрасно, - сказала
Ника. - Мне уже подыскали дуэнью.
- Кого, кого? - подозрительно спросила Ренка.
- Надзирательницу, кого!
- Кислое дело, - Ренка с сожалением покачала головой. - Ну хоть
сейчас-то ты свободна? Поехали вместе, правда!
- Можно, - безразлично согласилась Ника. Она сейчас была готова поехать
куда угодно, лишь бы не возвращаться домой, в пустоту и одиночество. - А кто
там будет?
- Ну, из наших - Игорь, Женька вроде не может, а вообще там соберется
целая компания.
- Не знаю только, я в таком виде...
- Ну и что? Это ж не дипломатический прием, верно? Там такие битники
припрутся, увидишь... А, вот и он. И-и-го-о-орь! - завопила Ренка так
пронзительно, что на нее оглянулись сразу несколько человек. - Игорь, мы
зде-е-есь!!
- Салют, бабки, - сказал, подходя, Игорь. - Как дела, прогульщица?
Знаешь, лучшее качество в тебе - это полное отсутствие трудового энтузиазма.
Именно за это я тебя и люблю.
- Я провожала родителей в Химках.
- Правильно, старуха, родителей следует провожать как можно чаще и
надолго. Дублон у тебя потрясный. Насколько я понимаю, ты с нами? Тогда
пошли. "Как хорошо быть ге-нералом, - запел он, - как хорошо быть
ге-нералом! Лучше работы! Я вам, синьора! Не назову!"
На стоянке такси Игорь с ходу устроил скандал и свалку, стал божиться,
что занимал за теми, которые только что уехали, и уверять граждан в крайней
важности и спешности своих дел.
- И вообще с детьми пускают без очереди! А у меня их вон двое! - орал
он, забыв всякий стыд, и показывал на хохочущую Ренату и Нику, которая
стояла в хвосте, старательно глядя в другую сторону. - Неужто вам не жаль
таких крошек, граждане!
Угомонился он только после того, как кто-то мрачно посоветовал позвать
дружинников, а Ника, потеряв терпение, крикнула, что немедленно уйдет, если
он не прекратит балаган. И оказалось, что хлопотать было не из-за чего,
машины подкатывали одна за другой, - не прошло и десяти минут, как Игорь
усадил девушек в новенькую голубую "Волгу" и сам важно развалился рядом с
водителем.
- Шеф, вам знакома Большая Черкизовская? - спросил он, закуривая. - Не
откажите в любезности доставить нас в тот район. К кинотеатру "Севастополь",
если уж быть точным до конца.
- Платить-то найдется чем? - поинтересовался таксист. - Я вас по
проходным дворам ловить не собираюсь.
- Шеф, - укоризненно сказал Игорь. - Такие разговоры при дамах. В
хорошем обществе не принято говорить о деньгах!
- Болтаешь много, - сказал таксист неодобрительно. - А между прочим,
молоко на губах еще не обсохло.
Игорь переждал, пока проезжали оживленный перекресток, потом заявил:
- А может, это у меня такая профессия - болтать. Может, я, шеф,
идеологический диверсант.
Таксист вдруг озлился:
- Я вот сейчас всех вас повыкидаю с машины к чертовой матери! Тоже,
Аркадий Райкин нашелся!
Игорь обиженно замолчал.
- Не везет сегодня, - заметил он с меланхоличным видом, когда они вышли
у "Севастополя". - Граждане все попадаются какие-то жутко сознательные... и,
главное, без малейшего чувства юмора.
- Юмор у тебя безобразный, в этом все и дело, - сказала Ника. - Как у
тау-китян...
Квартира, куда они пришли, встретила их музыкой. В большой, увешанной
старыми картинами комнате магнитофон гнусаво и неразборчиво выпевал что-то
томное, непонятно на каком языке. Две пары медленно танцевали, одна из
танцующих была босиком, с длинными прямыми - под Анук Эме - волосами,
опоясанная золоченой цепью с большими, в ладонь, круглыми звеньями; еще одна
пара сидела в маленьком атласном креслице, она у него на коленях, а на тахте
трое бородачей смотрели какой-то альбом, сблизив одинаковые лохматые головы.
Задвинутый в угол стол был сервирован а-ля фуршет, причем довольно скромно и
без большого количества выпивки - это успокоило Нику, в последний момент она
вдруг испугалась, что попадет на какую-нибудь пьяную оргию. А тут все было,
в общем, вполне прилично. Большинство из присутствующих - Ника насчитала
человек десять-двенадцать, свободно разгуливавших по квартире, - имело, как
ей объяснил один из бородачей, то или иное отношение к искусству. ВГИК,
ГИТИС, какие-то студии - Ника их все равно не знала.
Она нехотя станцевала один чарльстон, потом бородач принес ей немного
бренди на донышке пузатой рюмки, микроскопический бутербродик с килькой,
кусочек сыра и маслину - все на крошечных пластмассовых вилочках, красной,
желтой и зеленой. Пить Ника не стала, а кильку, сыр и маслину съела в том
порядке, в каком это было предложено. Она вдруг почувствовала, что очень
голодна.
Появилось новое лицо - блондинка, тоже с длинными, прямыми,
расчесанными на пробор волосами. "Все стали носить длинные волосы, -
обеспокоенно подумала Ника, - впрочем, у меня не пробор, а челка, это
все-таки не совсем то..." Вновь пришедшая имела вид высокомерный и
вызывающий; судя по шумным изъявлениям восторга, которыми был встречен ее
приход, она явно играла в этом кружке некую звездную роль. Через несколько
минут хозяин квартиры Вадик, не понравившийся Нике мальчишка с нагловатым
взглядом, зачем-то подвел блондинку к ней знакомиться. Оказалось, что ту
зовут Эрика, это тоже было очень противно. Чтобы что-то сказать, Ника
вежливо похвалила серебряную, под старину, бляху, которая на тяжелой цепи
висела у Эрики где-то пониже груди.
- Подлинник, - небрежно сказала Эрика, - из раскопок. Греческая работа.
Ника подняла брови.
- Подлинник, из раскопок? - спросила она. - Странно. Это не греческая
работа, судя по стилю...
- Ах, да? - высокомерно протянула Эрика. - Спасибо за поправку, но
знаете, я все-таки искусствовед... если уж на то пошло!
- Тогда вы сами должны видеть, - Ника пожала плечами. - Это звериный
стиль, типичный для скифских украшений. Я уж не говорю о том, что это
никакой не подлинник. Вы когда-нибудь видели вещь, вынутую из раскопа?
Эрика смерила ее презрительным взглядом:
- Что вы вообще в этом понимаете?
- Я этим летом копала в Крыму, - небрежно сказала Ника и взяла еще один
бутербродик. - Одно из греческих поселений Боспора. Вместе с Игнатьевым.
- С кем? - ошеломленно спросила Эрика.
- С Игнатьевым, учеником Гайдукевича...
Эрика тут же выпала в осадок, а Ника, с сожалением дожевывая
мини-бутерброд, двинулась вдоль стены, окидывая взглядом картины. Они были
неинтересны - средняя жанровая живопись конца прошлого века; на видном месте
висели два Клевера, обычные зимние закаты того типа, что можно найти в любом
комиссионном.
Ей вдруг стало невыносимо скучно. Что, собственно, она здесь делает, в
этой чужой квартире, среди незнакомых и ненужных ей людей? Вокруг опять
танцевали. Ника поискала взглядом Ренку и, сделав прощальный жест,
ускользнула в прихожую, оделась и вышла.
Едва она вернулась домой, позвонил Игорь.
- Ну, старуха, ты просто блеск! - заорал он. - У тебя что, предчувствие
было?
- О чем ты? - удивленно спросила Ника. - Какое предчувствие?
- Там ведь потом такое началось! Понимаешь, этот подонок Вадик стал
клеиться к Ренке, та - в рев, пришлось мне вмешаться. Ох, я ж ему и врезал!
- ликующе кричал Игорь. - Старуха, это надо было видеть!
- Вы что, действительно подрались?
- Подрались - это не то слово! Он пролетел по воздуху три метра, когда
я его двинул хуком! Фантомас разбушевался!
- Вы все дураки, - сказала Ника сердито. - Какого черта вам пришло в
голову туда тащиться? Еще и меня, ослицу, уговорили...
А ведь мама как в воду глядела, подумала она, вешая трубку. В первый
день самостоятельной жизни - такая дурацкая история, надо же. А если бы она
не ушла вовремя? "Буду теперь сидеть дома, - решила Ника, - хватит с меня
подобных развлечений..."
Сидеть дома - наедине со своими мыслями, своими догадками оказалось не
так легко. Если бы только она могла с кем-то поделиться, посоветоваться! Но
об этом нечего было и думать, о своей страшной проблеме она не могла даже
написать в Ленинград. Тут ей не мог помочь никто.
Ежевечернее присутствие Дины Николаевны, маминой дальней родственницы,
согласившейся пожить у них эти три недели, в общем-то немного помогало Нике
в том смысле, что хотя бы по вечерам ей некогда было думать. У старой дуэньи
было три любимых занятия: рассказывать случаи из своей комсомольской юности,
слушать чтение выдающихся произведений русской классики и рассуждать о том,
чем и почему нынешний комсомол не похож на довоенный. Поэтому каждый вечер
Ника либо слушала, пока не засыпала тут же за столом, либо читала вслух
"Записки охотника", отрывки из "Накануне" и рассказы Горького, пока не
начинал заплетаться язык А днем была школа, уроки, неизбежное хождение по
магазинам.
Зато в те часы, когда Ника оставалась одна, ничем не занятая, ею всякий
раз снова овладевали прежние мысли и прежний страх, неопределенный и от
этого, может быть, еще более мучительный. Впрочем, теперь он с каждым разом
все более и более облекался в форму одной догадки, вернее одного
предположения - дикого, немыслимого, совершенно чудовищного, - которое,
однако, незаметно все глубже и глубже укоренялось в ее сознании по мере
того, как одно за другим отпадали все другие возможные объяснения.
ГЛАВА 9
В этот день сдвоенный урок литературы был последним. Татьяна
Викторовна, ставшая в этом году их классным руководителем, проверила
присутствие по классному журналу и сказала:
- Борташевич, Лукин, Ратманова, зайдите после звонка в учительскую, мне
нужно с вами поговорить.
Трое названных переглянулись. Ренка обморочно закатила глаза и
потрогала висящий на груди амулет.
- Татьяна Викторовна, мне после уроков на тренировку, - голосом
пай-мальчика сказал Игорь. - Меня из секции выгонят, Татьяна Викторовна...
- Не волнуйтесь, я вам дам записку для тренера, - непреклонно сказала
преподавательница. - Итак, сегодня у нас сочинение. Тема: "Ранний Маяковский
и причины его разрыва с футуристами"...
Ника встретила вызов в учительскую совершенно спокойно. Она догадалась,
что это связано с их приключением в прошлую субботу, но ей было все равно.
Творческие метания молодого Маяковского волновали ее сейчас еще меньше. Как
и все, она развернула тетрадь на чистой странице, аккуратно проставила в
верхнем правом углу дату - 10 октября 1969 - и начала быстро писать:
"Здравствуй, здравствуй, здравствуй! Не сердись, я была очень занята
последнее время, и телефон у нас не работает уже несколько дней, что-то с
кабелем, его все время чинят и чинят..."
- Я ничего не сделала, - сказала она учительнице, когда за пять минут
до звонка все сдавали готовые сочинения.
Татьяна Викторовна подняла брови:
- Но хоть что-нибудь? Я видела, вы писали.
- Это было письмо, - холодно объяснила Ника, глядя ей в глаза.
- На уроке, вместо сочинения?
- Совершенно верно - на уроке, вместо сочинения.
Татьяна Викторовна не сразу нашлась что сказать, так ошеломила ее
грубость всегда безупречно вежливой Ратмановой.
- Очень жаль, придется поставить вам двойку. И не забудьте зайти в
учительскую...
Раскатился звонок, Ника не спеша собрала книги. Проклятый портфель,
подумала она с привычным равнодушным отчаянием, это все из-за него. В
коридоре к ней подскочила трепещущая Ренка.
- Ты с ума сошла, почему ты не написала сочинения? Она теперь еще
больше на тебя злится! Ой, я не могу, не могу, ну что мы будем говорить, а?
- То, что было! - отрезала Ника - Или у тебя есть лучшая версия?
У двери учительской их ждал пригорюнившийся Игорь.
- Ну что, бабки, пошли на расправу, - сказал он и жалостно шмыгнул
носом. - Давайте я уж первый...
Он исчез за дверью и - не прошло и минуты - появился снова, в
сопровождении Татьяны Викторовны.
- Идемте в Ленинскую комнату, - сказала она, - там никого нет сейчас...
В Ленинской комнате она без предисловий спросила их, где они были в
субботу после школы и что там произошло.
- Мы были в гостях, - невинным голосом сообщила Ренка,
...Закладка в соц.сетях
