Жанр: Драма
Киммерийское лето
... бы вы раз навсегда, драгоценнейшая
Никион, и оставили бы вы меня в покое с вашим голосом, с вашими серыми
глазами и вашей прелестной древнеегипетской прической. Это в десятом-то
классе! Ха, можно себе представить, что будет потом. В его время
десятиклассницы носили длинные платья, колени и вообще нижние конечности
напоказ не выставляли, а волосы заплетали в косы и подкалывали на затылке
двумя встречными полукружиями. Уродливо было, ничего не скажешь, зато как
скромно!
Впрочем, некоторые модницы уже тогда начинали щеголять в узких брючках
- взамен целомудренных лыжных шаровар эпохи лесонасаждений и бальных танцев.
Брючки появились сразу после Московского фестиваля, летом пятьдесят
седьмого. Тетку это шокировало. "Дело не в самих брюках, - говорила она, - а
в тенденции. Коль скоро девицы поняли, что скромностью можно пожертвовать
ради возможности продемонстрировать фигурку, то уж ты их, дружок, на этом
пути не остановишь..." Тетка ошибалась только в одном: сам он отнюдь не
рвался останавливать их на этом гибельном пути. Брючки нравились ему гораздо
больше, чем шаровары.
Умным человеком была вообще тетка... Кстати, она - женщина весьма
ученая и атеистка - твердо верила в некое своеобразное Провидение и, во
всяком случае, была убеждена, что все, что бы ни случалось с человеком, в
конечном счете оказывается ему на пользу. Отсюда с железной
последовательностью напрашивался вывод: не роптать на судьбу. И тетка в
самом деле никогда не роптала (хотя ее личная судьба была очень и очень
трудной) и не позволяла роптать ему. Когда он, ее обожаемый Митенька,
позорно срезался на вступительных и получил повестку из военкомата, ему
очень хотелось возроптать. Но тетка и тут не дала. Университет от него не
уйдет, объявила она, а мужчине бегать от армии негоже - баба он, что ли,
бояться солдатской жизни? Впрочем, в солдатах ему пришлось походить всего
полгода: тетка вскоре слегла, и его "по семейной льготе" демобилизовали.
Осенью он со второго захода поступил на истфак.
Да, видно, никогда нельзя жалеть, что жизнь пошла так, а не иначе. Она
пошла так, как было нужно, единственно правильным для тебя путем. Так в
крупном, и так же, надо полагать, в малом. Если бы сегодня утром ему
предложили ехать на эту прогулку только втроем, он бы отказался наотрез;
однако случайные обстоятельства перехитрили его, в результате он все-таки
едет, и нисколько не жалеет об этом. Потому что это дает ему сейчас
немыслимую в лагере возможность сидеть совсем близко от нее - и смотреть,
смотреть...
Игнатьев смотрел так увлеченно, что не заметил, как они миновали
окраины Судака и свернули на дорогу, ведущую в Новый Свет; когда он наконец
опомнился, впереди на буром гребне холма уже виднелись знакомые
прямоугольные очертания генуэзских башен. Промелькнул мимо дорожный
указатель - "Уютное". Притормозив у фонтана, Мамай лихо сделал левый поворот
и с ревом вогнал машину в переулок, ведущий к крепостным воротам.
- Ну, вот и приехали. С чем вас и поздравляю, - сказал он, - потому что
запросто могли не доехать. А ну-ка, командор, навострите ваш музыкальный
слух: или я ошибаюсь, или у нас что-то неладное с трансмиссией...
Игнатьев добросовестно прислушался, но разобрать ничего не смог: Мамай,
остановив машину, так газанул на холостых оборотах, что Ника заткнула уши, а
из-за соседнего забора с воплями и хлопаньем крыльев посыпались перепуганные
куры. Потом Мамай выключил мотор и обернулся к Игнатьеву:
- Да, дело плохо...
- Что-нибудь не так? Я, признаться, ничего не расслышал.
- У тебя нет практики. Трансмиссия, жиклеры, - озабоченно бормотал
Мамай, - подозреваю, что и бобина тоже накрылась. Да, придется мне
поишачить...
- Мы вам поможем! - объявила Ника.
- Во-во, только тебя там не хватало. Достань-ка лучше брезент из
багажника.
Ника послушно выпрыгнула из машины и отправилась доставать брезент.
- Нет, в самом деле, Витя, - сказал Игнатьев, - зачем тебе одному?
Сделаем это вместе, ты только проинструктируй меня в общих чертах...
- Знаете, командор! Чем инструктировать вас, проще перебрать двигатель
голыми руками. - Мамай вылез, достал из багажника инструменты и принялся
вместе с Никой расстилать брезент под машиной.
- Нет, но все-таки... - нерешительно сказал Игнатьев.
- Иди, не стой над душой, я этого не люблю! Начинайте осматривать
крепость без меня, я подойду потом... если справлюсь. Уводи его, Лягушонок,
он тебе все покажет. Черт возьми, ты можешь наконец осознать себя дамой,
имеющей право на элементарное мужское внимание? Я уж не говорю
"преклонение", черт меня побери!
- Хорошо, хорошо, - поспешно сказал Игнатьев, чувствуя, что Витенькино
красноречие хлынуло по опасному руслу. - Идемте, Ратманова, я вам покажу
Солдайю.
- Вот так-то лучше, - проворчал Мамай, заползая под брюхо фиолетового
"конвертибля". - Тоже мне, помощнички нашлись...
ГЛАВА 5
Чувствуя себя очень глупо, Игнатьев молчал до самого входа в крепость.
Там, остановившись под аркой, соединяющей две воротные башни, он кашлянул и
сказал ненатуральным голосом:
- Ну, вот. Это, так сказать, главные ворота.
- Я вижу, - тихо отозвалась Ника. - Какие огромные...
- Да, они довольно... большие. За ними начинается территория
непосредственно Солдайи. Это старое название города, генуэзское. В разные
периоды он именовался по-разному - Сугдея, Сидагиос. Наши летописи называли
его Сурожем. "Слово", кстати, тоже.
- Какое слово? - не поняла Ника.
- "Слово о полку Игореве". Ну что ж, идемте дальше.
Они пошли дальше. За воротами, окинув взглядом пустой, поросший полынью
и ковылем склон поднимающегося к югу холма, Ника спросила удивленно:
- Здесь был город? Даже следов никаких не сохранилось...
- Их просто не раскопали. Все это было застроено, и очень плотно. Как
правило, средневековые города отличались плотной застройкой... относительно
безопасное место внутри стен ценилось дорого.
- Значит, эти стены и были границей города? Но он же совершенно
крошечный!
- По масштабам пятнадцатого века? Как сказать. Здесь площадь - около
тридцати гектаров; Орлеан занимал лишь немногим больше, что-то около сорока.
Кстати, при Жанне д'Арк в нем было пятнадцать тысяч жителей, сегодня это
население средней кубанской станицы. Ну, что вам еще показать? Впереди на
гребне находится непосредственно крепость - вон те башни, видите? Это и есть
Консульский замок, цитадель, то, что в русских городах называли детинцем или
кремлем.
- Почему Консульский? - спросила Ника, из-под ладони пытаясь разглядеть
против солнца очертания массивных квадратных башен.
- Он служил резиденцией консулу Солдайи, наместнику. Кстати, все башни
наружной оборонительной стены названы именами консулов, при которых они
строились или подвергались реконструкции. Башня Бальди, башня Джудиче, башня
Джованни Марионе... я уже их всех не помню, где какая. Можно уточнить: в
каждую вделана плита с соответствующей надписью.
- По-итальянски?
- Разумеется, нет. В средневековой Европе официальным языком была
латынь.
- Как интересно... Я почему спросила - как-то странно слышать все эти
имена здесь, у нас. Правда? Как будто переносишься в Италию... А можно
посмотреть ближе, где жили все эти консулы?
- Можно. Правда, там сейчас мало интересного - пустые стены. А по ту
сторону ничего нет, просто обрыв к морю. С юга Солдайя была совершенно
неприступной... Есть легенда, что последним защитникам крепости - когда ее
взяли турки - удалось спуститься вниз и бежать на корабле. Сомнительно,
впрочем. Турки, несомненно, должны были блокировать подступы с моря...
Он говорил очень сухо, словно давал пояснения непонятливой студентке, и
Ника чувствовала себя все хуже и хуже. Ему совершенно неинтересно таскаться
с нею по этой крепости, что-то объяснять, что-то рассказывать... Мамаю он
достаточно ясно дал понять, что предпочел бы остаться ремонтировать машину и
потом пойти в крепость втроем, но бородатый псих ничего не понял. А с этими
своими шуточками он вообще теряет всякое чувство меры...
Они поднялись на гребень холма; с южной стороны он обрывался вниз почти
отвесной скалой, далеко внизу лежало огромное, синее, затуманенное к
горизонту море. Здесь, на солнечной стороне стены, сухо и горячо пахло
полынью, нагретым камнем. Командор продолжал давать объяснения тем же
бесстрастным и деловитым тоном, словно экскурсовод. Эта башня называется
Георгиевская, в нижнем этаже, вероятно, помещалась замковая капелла, и в
таком случае эта фреска - вон, в нише, присмотритесь, она еще различима -
была чем-то вроде запрестольного образа; а на этой плите вверху еще в
прошлом веке можно было увидеть барельеф с изображением Георгия Победоносца.
Ника послушно карабкалась по шатким камням, пыталась разобрать что-то в едва
различимых остатках фресковых росписей, заглядывала в проломы, откуда тянуло
тленом и холодом, и слушала объяснения. Здесь был склад оружия; а вот это
помещение служило, вероятно, для хранения запасов воды на случай осады. "Я
понимаю, - говорила она. - Я понимаю". Но понимала она очень мало. В
частности, ей было совершенно непонятно, как могли люди жить в этих тесных
каменных конурах.
- Это все как-то ужасно мрачно, - сказала она наконец. - Давайте просто
посидим и посмотрим на море. Хорошо, правда? По-моему, на море можно
смотреть часами, - вот кажется, что ничего нет, пусто, и все равно -
смотришь, смотришь...
- Если уж смотреть, то сверху, - сказал Игнатьев. - Вы не очень устали?
Тогда слазаем в Дозорную башню, это самая высокая точка крепости.
Подниматься пришлось по самому гребню скалы, нащупывая ногой
вырубленные в камне ступени. А наверху действительно оказалось хорошо, - у
Ники закружилась голова, когда она остановилась у подножия полуразрушенной
башни и, держась за чудом выросшие здесь на камне кусты, окинула взглядом
бескрайне раскинувшиеся на север и на запад горные гряды: серые скалы,
густозеленые леса по склонам, бурые складки выжженных солнцем травянистых
холмов; а потом они зашли за угол обвалившейся стены и снова увидели море,
обрывистые скалы Нового Света и синеющий далеко на востоке мыс Меганом. С
юга сильно и ровно дул свежий ветер, пахнущий эвксинскими просторами.
- Не зря я вас сюда притащил? - спросил Игнатьев. - Теперь можно сесть
и отдохнуть по-настоящему. Вы устали?
- Нет, не очень...
- Не жалеете, что поехали? - спросил он, отвернувшись от ветра, чтобы
закурить.
- Нет, что вы...
У нее вдруг ужасно заколотилось сердце: вот сейчас они посидят,
отдохнут, и он предложит возвращаться. И возможность поговорить с ним,
выяснить наконец, за что он на нее сердится, - возможность, о которой она
впервые подумала, когда Мамай сказал, что остается чинить машину, - эта
единственная возможность будет упущена.
- Дмитрий Павлович, - сказала она, вся сжавшись, точно ей предстояло
сейчас прыгнуть отсюда в эту синюю бездну под ногами. - Дмитрий Павлович, я
совсем не жалею, что поехала и что мы с вами оказались вот так... совсем
одни. Я давно хотела поговорить с вами...
- Пожалуйста, - сказал он вежливо, но таким тоном, что у Ники пропало
всякое желание объясняться. Однако замолчать теперь было бы глупо.
- Я понимаю, вы можете и не ответить мне... и я вообще не имею права
спрашивать об этом, но... просто вы так стали ко мне относиться последнее
время, что... - Она запнулась и беспомощно пожала плечами. - Ну, вы
понимаете, можно подумать, что я сделала что-нибудь некрасивое или вела себя
не так, как нужно. Просто, наверное, лучше было бы, если бы вы сказали
мне... в чем дело... иначе это... выглядит...
Она выговорила все это замирающим голосом, который становился все тише
и тише, и Игнатьев так и не узнал, как это выглядит. Впрочем, он и сам
прекрасно понимал, что выглядит это плохо и Ника была вправе поставить
вопрос так, как она его поставила. Но что он мог ей ответить?
- Не понимаю, с чего вы это взяли, - проникаясь отвращением к себе,
сказал он фальшивым тоном. - В конце концов, вы не так долго находитесь в
отряде, чтобы мое отношение к вам могло перемениться...
Что за чушь - тотчас же промелькнуло у него в голове, нельзя же
отвечать таким образом, лучше вообще молчать, если не хватает смелости
сказать правду. А почему, собственно, он должен бояться сказать эту правду
ей в глаза - вот сейчас, когда они вдвоем и ни одна живая душа не слышит их
разговора? Она ведь не ребенок, она все поймет. Смешно в самом деле - в
шестнадцать лет выходят замуж, а он не решается сказать такую простую
вещь...
- Однако оно переменилось, Дмитрий Павлович, - сказала она упрямо, - я
ведь вижу, и две недели - это не так мало... Вы понимаете, если я тут ни при
чем - ну вдруг у вас просто свои неприятности или настроение плохое и вам не
хочется ни с кем общаться, - то это, конечно, меня не касается; но я все
время думаю, что виновата в чем-то, что именно по моей вине вы стали
относиться ко мне гораздо хуже, чем раньше, - я понимаю, это назойливость,
но...
- Я не стал относиться к вам хуже, - перебил он ее, не отрывая
прищуренных глаз от туманного морского горизонта. - Вовсе нет. Вы ничего не
понимаете... Ника. Я стал относиться к вам иначе, это верно. Но не хуже.
Просто - совершенно по-другому. Вы понимаете меня?
- Нет, - робко ответила Ника.
- Я полюбил вас. Так понятнее?
- Ой, ну что вы, - прошептала она совсем уже перепуганно. - Это вам,
наверное, показалось, что вы!
- К сожалению, не показалось. Такие вещи не кажутся.
- Дмитрий Павлович, но ведь это же... нелепо!
- Прекрасно знаю, что нелепо. Именно поэтому я старался быть от вас
подальше и сам никогда не начал бы этого разговора, - хмуро сказал Игнатьев.
- Если бы не вы! Вы начали добиваться ответа - что да почему. Ну вот, теперь
знаете. Я надеялся, это пройдет незамеченным. В конце концов, через две
недели вам уезжать...
- Но это было бы ужасно, - сказала Ника, делая большие глаза, - если бы
я уехала, ничего не узнав!
- Теперь знаете, - повторил Игнатьев. - Раз уж так получилось... Ну,
идемте вниз.
- Нет, что вы, - быстро сказала Ника, - я не хочу вниз! Дмитрий
Павлович, вы совсем не так меня поняли... Я сказала "нелепо" вовсе не в том
смысле, что это нелепо вообще! Я сказала "нелепо", потому что о себе
подумала, - вы понимаете? О себе, а не о вас! Если вы действительно, ну...
полюбили меня, - выговорила она с запинкой и покраснела, - то именно это и
нелепо - почему меня? Ну, вы понимаете, в смысле - за что?
- Не знаю, не задумывался над этим, - сказал он. - Да и не все ли
равно, за что вас любят? Что за любопытство, в самом деле!
- Нет, но ведь все-таки интересно, - произнесла Ника задумчиво. - Я
спрашиваю просто потому, что не могу осознать... то, что вы мне сказали. И
вообще... я никогда не читала, чтобы в любви объяснялись так сердито.
- Уж как умею, - сказал Игнатьев. - Поймите, Ника... Будь вы старше,
все было бы проще. А так это нелепо, вы правы. Теперь, когда вы получили
ответ на свой вопрос, будем считать, что никаких объяснений между нами не
происходило и все остается по-прежнему...
- Как это - не происходило? - вопрос прозвучал почти обиженно. - Вы
сказали, что любите меня! А теперь?
- И теперь тоже, - сказал он терпеливо. - Но внешне наши отношения...
Ну, словом, в этом смысле для нас ничего не изменилось.
- Почему?
- Хотя бы потому, что со стороны это выглядит нелепо, - объяснил он. -
Но это еще черт с ним. Главное то, что наше объяснение было односторонним.
Ни на что другое я, впрочем, не рассчитывал, - добавил он быстро.
- Я понимаю... Дмитрий Павлович! Мне ужасно жалко, что я... ну, не могу
ответить на вашу любовь...
- Я знаю, Ника, - мягко сказал он.
- Да, но мне так хотелось бы!
- Чего?
- Ответить на вашу любовь!
Он посмотрел на нее - впервые с того момента, как начался этот
разговор. И постарался улыбнуться.
- Ничего, - сказал он бодрым голосом. - У вас еще все впереди. Не
всегда же вам будут объясняться в столь нелепых обстоятельствах...
- Почему нелепых?
- Ника, но вы же сами сказали!
- Да ведь не в этом смысле, честное слово, совсем не в этом!
- Неважно, в каком. Я много старше вас, понимаете?
- Ну и что? - Ника смотрела на него задумчиво. Странно: за эти
несколько минут с нею что-то случилось. Какое-то волшебное превращение, как
в сказке. Только что она была ничем не примечательной девчонкой, а сейчас -
она сама не заметила, как это произошло, - ей вдруг прибавилось и возраста,
и ума...
Много старше? Действительно, не так давно он был много старше. Но
сейчас? Ника уже не была в этом уверена. Точнее, возраст переставал играть
роль. При чем тут возраст? Только что она была девчонкой, десятиклассницей,
а он - Взрослым. Но потом прозвучало заклинание - самое древнее и самое
могучее, насколько можно судить хотя бы по литературе, - и все
преобразилось. Она уже не была девчонкой - она была Любимой. Она вошла в
бессмертный Орден Любимых - на равных правах с Джульеттой, Лаурой и
Беатриче. При чем тут теперь ее возраст? Джульетта - та и вовсе была
пигалица, какая-то ничтожная семиклассница, по сегодняшним понятиям...
- Я, во всяком случае, не чувствую себя много моложе вас, - объявила
она Игнатьеву и добавила с оттенком снисходительности в голосе: - Я думаю,
теперь вы можете говорить мне "ты".
Он глянул на нее ошалело и встал с камня, на котором сидел.
- Идемте-ка вниз, Ника, - решительно сказал он.
- Не пойду, я же сказала! Что мы там будем делать? Все равно в
Коктебель нам раньше пяти ехать нет смысла - Мамай договорился с мальчиками
на пять. Вы будете называть меня на "ты"?
- Не знаю, - сказал он.
- А кто же знает? - резонно спросила Ника. - Мне, например, было бы
очень приятно говорить вам "ты", но я этого не могу.
- Не можете?
- Нет, я еще не освоилась с новым положением. Но ведь у вас, наверное,
было время привыкнуть к тому, что вы меня любите?
- Было, - согласился он. - Конечно, я с радостью звал бы вас на "ты",
если бы не боялся, что это вас обидит.
- Но ведь я вам разрешила, - сказала она с большим достоинством.
Игнатьев постоял в нерешительности, потом подошел и сел на край
обвалившейся каменной кладки рядом с Никой.
- Послушай, - сказал он. - Договоримся: наедине мы будем говорить друг
другу "ты".
- И я тоже? - спросила она испуганно.
- Да, если это тебе приятно. Ты ведь сказала, что тебе это было бы
приятно, но ты боишься. А чего бояться?
- Ты, - сказала Ника. Повернув голову и глядя ему в глаза, она
повторила несколько раз, негромко и торжественно, как заклинание: - Ты, ты,
ты!
- Ну? - улыбнулся он. - Это так страшно?
- Нет... - Она медленно покачала головой и отвела от щеки волосы. - Это
очень приятно, и мне сразу стало легче и проще... с тобой. У меня такое
ощущение... будто я сразу выросла, что ли... я не знаю, как это объяснить...
- Я понимаю тебя. Думаю, что понимаю. - Продолжая улыбаться, он взял ее
руку в свои и осторожно поднес к губам. - Я тебя люблю, Ника, и буду любить
независимо от того, как все сложится. Что сложиться может по-разному - я на
этот счет не обманываюсь. Но знаешь, Ника, просто любить - даже на
расстоянии - это уже большое счастье...
Ника, не отнимая руки, смотрела на него как загипнотизированная.
- Мне все кажется, что я сейчас проснусь, - медленно проговорила она. -
Потому что это не может быть на самом деле, так... вдруг! Я всегда думала,
что это приходит постепенно... и ты видишь и чувствуешь, как оно
приближается. А я еще сегодня утром была уверена, что ты терпеть меня не
можешь...
- Мне было очень трудно, Ника.
- А теперь?
- Теперь легче.
- Легче или совсем-совсем легко?
- Нет, еще не "совсем-совсем", - улыбнулся Игнатьев.
Ника подумала и кивнула.
- Да, я понимаю. Но если бы я сказала: "Я тоже тебя люблю" - то тогда
тебе было бы совсем хорошо, да?
- Не будем об этом говорить. - Игнатьев засмеялся немного принужденно.
- Мне и так хорошо, поверь.
- Я верю, но я хотела бы, чтобы тебе было еще лучше... Между прочим,
определить, любишь уже или не любишь - это очень трудно.
- Вовсе нет. Если трудно определить, то это значит, что не любишь.
Когда полюбишь, сомнений не остается.
- Правда? Тогда просто. Я немедленно напишу тебе, как только у меня не
останется сомнений. Я хочу сказать - в том случае, если они еще будут к
моменту моего отъезда... Ой, что это?
Они прислушались. Ветер стих, и снизу отчетливо слышался суматошный
гомон голосов.
- Вот и кончилось наше уединение, - сказал Игнатьев. - Погоди-ка, я
посмотрю.
- Это экскурсия, - сказала Ника упавшим голосом - Нечего и смотреть,
нужно просто уходить...
Они выбрались на северную сторону утеса - внизу действительно
изготавливалась к штурму Дозорной башни какая-то лихая банда с рюкзаками и
гитарами. Но даже это зрелище не могло сейчас омрачить для Ники ее нового
блистающего мира; легко опираясь на руку Игнатьева, она сходила по
вырубленным в скале ступеням, как сходят с Олимпа.
Не успели они спуститься, как в ворота с ревом ворвался авангард второй
экскурсии. Ника и Игнатьев переглянулись и рассмеялись.
- Ничего, - сказал он, - здесь все-таки тридцать гектаров!
И в самом деле, места хватило для всех. Туристы облепили Консульский
замок, полезли к Дозорной башне, а Игнатьев с Никой бродили внизу вдоль
полуразрушенных стен, слушали стрекотание кузнечиков в сухой траве,
переходили от башни к башне, разглядывая вмурованные в грубую кладку
белокаменные резные плиты с гербами генуэзских патрициев. Иногда Игнатьев
переводил вслух какую-нибудь лучше других сохранившуюся надпись: "В лето
господа нашего тысяча четыреста девятое, в первый день августа, завершена
постройка сия повелением благородного и могущественного мужа Лукини де
Флиско Лавани, графа и достопочтенного консула и коменданта Солдайи, и
Бартоломео Иллионе, капитана..."
Ника вдруг сделалась молчаливой. Первое, охватившее ее там наверху,
неповторимое и сказочное ощущение происшедшей с нею метаморфозы теперь
прошло, уступив место пугающему чувству тоже совершенно новой для нее,
неясной еще ответственности - за что и перед кем, она еще не знала, но
понимала уже, что теперь изменилось все и что посвящение в сестры Ордена
обязывает ее к чему-то. Но к чему?
Просто у меня сегодня кончилось детство, думала она. Сегодня я стала
взрослой. Я вошла в мир взрослых, и взрослый объяснился мне в любви. Кстати,
как его называть? Когда говоришь "ты", смешно обращаться по имени-отчеству;
но не могу же я называть его по имени, словно он мой ровесник, словно мы
учимся в одном классе.
Но это, конечно, не главное. Можно пока никак не называть, не
обращаться, потом это устроится. В конце концов, сказать впервые "ты" было
тоже очень трудно и страшно. Дело не в этом. Самое главное - что теперь
должна делать я? Ведь глупо, наверное, выслушать объяснение в любви и ничего
не сказать в ответ. Вдруг он ждет какого-то ответа?
- Я, наверное, очень глупая, - сказала она, набравшись храбрости. -
Наверное, это вопрос ума или такта, но я действительно не знаю, должна ли я
была ответить что-нибудь определенное, когда ты сказал, что... ну, что
любишь меня. Ты ждал от меня ответа?
- Нет, - сказал он. - Ты ведь помнишь, я вообще не хотел говорить, это
ты заставила меня сказать.
- Ты жалеешь? - спросила она быстро.
- Нет, разумеется.
- Но ответа от меня ты не ждал?
- Нет, но я боялся, что тебе станет смешно.
- Ну что ты, как ты мог подумать, - сказала она с нежным упреком. - Мне
стало страшно, это правда. И еще - я не поверила в первый момент. Но чтобы
смешно? Что ты!
- Я просто боялся, - сказал он. - Я и сейчас боюсь, Ника.
- Боишься? - Она изумленно подняла брови. - Чего?
Игнатьев не ответил. Он сидел на камне в тени, а она стояла перед ним,
обмахиваясь пушистой метелочкой ковыля, - обычная, всегдашняя, такая, какою
он видел ее каждый день на раскопках, в защитных шортах и клетчатой рубашке,
в запылившихся сандалиях и с налепленной на колене не очень чистой полоской
лейкопластыря. Юная, невообразимо юная. Он посмотрел на эти ее исцарапанные
загорелые коленки со следами подживающих ссадин, и у него сжалось сердце.
Странный вопрос - чего он боится: боится ее потерять, вот чего. Но ведь не
скажешь же ей этого!
Он с трудом заставил себя улыбнуться и даже изобразил что-то вроде
подмигивания.
- Нет-нет, - сказал он. - Это я так, не обращай внимания. Понимаешь, я
думал о другом.
- О другом! - воскликнула она с обидой. - Почему же ты думал о другом,
когда мы говорим о таких важных вещах?
- Это не совсем другое, - сказал он. - Вернее, другое, но имеющее
отношение к тому, о чем мы говорим.
- А-а, - сказала она и села на землю, подтянув колени к подбородку и
обхватив их руками.
- Который час? - спросила она, помолчав.
- Уже половина второго. Тебе надоело здесь?
- Что ты! Наоборот, я подумала, что уже, может быть, поздно, а мы еще
ни о чем не поговорили. Мы ведь не сможем поговорить в лагере?
- Почему же, - улыбнулся он. - Смотря о чем!
- Да я понимаю! Но ведь об этом мы говорить не сможем, правда? А мы
смогли бы уехать из лагеря вдвоем
...Закладка в соц.сетях
