Жанр: Драма
Киммерийское лето
... отпраздновать в
складчину, и не дома у кого-нибудь, а пойти в "Прагу". Ну, не в ресторан,
разумеется, а там, внизу. Нас будет человек шесть - значит, платить придется
троим... в общем, не хотелось бы подсчитывать в уме каждую копейку!
- Да, это неприятно, - согласился Кирилл Андреевич. - Особенно если ты
с девушкой! Ну что ж, ради такой оказии могу снабдить тебя лишней десяткой,
а на часах уж экономить не станем.
- Я просто думал, что выходит многовато...
- Ничего, за этот квартал ожидается неплохая премия.
- Спасибо, папа. Между прочим, я хотел у тебя спросить... Ты понимаешь,
у меня, кажется, будет возможность записаться в стройотряд...
- Куда записаться?
- Ну, ты знаешь, эти студенческие строительные отряды.
- А какое отношение имеешь к ним ты?
- Школе дали три путевки, по комсомольской линии. Это институт, который
над нами шефствует. Я хотел спросить в принципе, не станешь ли ты возражать.
Конечно, это еще надо обговорить с мамой, но я хотел выяснить твое
отношение.
Кирилл Андреевич ответил не сразу. У спуска в подземный переход он
купил "Вечернюю Москву" и на ходу невнимательно просмотрел заголовки. Они
прошли низким широким туннелем, наполненным слитным гулом текущих навстречу
друг другу человеческих потоков и разноголосыми зазывными воплями продавцов
цветов и лотерейных билетов, и снова поднялись наверх к монументальному
порталу "Детского мира", где, как всегда, живописными группами сидели
обремененные дневной добычей гости столицы. На углу улицы Дзержинского
Кирилл Андреевич остановился и задумчиво оглядел площадь.
- Почему, собственно, ты решил ехать с этим отрядом? - спросил он.
- Ну, как тебе сказать, - Андрей пожал плечами. - Прежде всего, там
можно что-то заработать, это тоже не лишнее...
- Ну, ехать только ради этого... - скептически хмыкнул отец.
- Ты считаешь, в моем возрасте рано учиться зарабатывать деньги?
- Не то чтобы рано, но... Видишь ли, обычно это получается само собой,
и едва ли этому следует "учиться". Просто когда человек начинает работать,
он начинает получать вознаграждение за свой труд... так что учиться нужно не
зарабатывать, учиться нужно работать - это дело другое. А ты переводишь в
несколько иную плоскость. Зря, мне кажется.
- Слушай, тут примерно две остановки - сядем на троллейбус или пешком?
- Я с удовольствием пройдусь, только не беги. Мы ведь не опаздываем?
- Нет, там до семи. Ты понимаешь, я просто хотел сказать, что иногда
бывает приятно почувствовать себя материально независимым... ну, в какой-то
степени. Купить себе что-то на деньги, которые сам заработал... Но это не
главное, конечно. В основном я решил поехать потому, что чувствую, как мне
не хватает знания жизни.
Кирилл Андреевич усмехнулся:
- Не такая уж беда в твоем возрасте.
- Ну, это как сказать, - возразил Андрей. - Через полгода мне
восемнадцать лет. А что я видел, кроме Москвы и Энска? Так хоть на целине
побываю - все-таки новые впечатления...
- Впечатления - дело другое, - согласился Кирилл Андреевич. - Что ж, я
не против. Не знаю, правда, как к этому отнесется мама.
- Ну, родительницу мы как-нибудь уломаем общими усилиями.
- Андрей, я просил тебя не употреблять этого дурацкого выражения, и не
один раз. Почему ты не можешь просто сказать "мама"?
- Могу, конечно. Я так и обращаюсь - "мама".
- Да, но за спиной называешь родительницей. Что за чушь!
- Вероятно, привык в школе, - сказал Андрей извиняющимся тоном. - Ты
понимаешь... у нас в младших классах - ну, в седьмом, в восьмом - как-то не
принято было говорить о родителях "папа", "мама"... считалось таким
сюсюканьем, что ли. Ну, словно мы уже из этого выросли. Вообще не принято
было упоминать о существовании родителей. А поскольку мне упоминать о маме
приходилось в связи с каждым уроком литературы...
- То ты и нашел отличный выход из положения. Странная вещь: о
"материальной независимости" ты заботишься, заботишься совершенно
преждевременно, потому что в этом смысле у тебя никаких проблем пока нет. А
вот о том, чтобы стать человеком независимым духовно, человеком со своим
собственным отношением к жизни, - об этом ты не думаешь.
- Интересно, как бы это я собирался стать художником, - возразил
Андрей, - если бы у меня не было своего собственного отношения? Или скажем
так - если бы я не понимал, что должен его иметь?
- Мы говорим о разных вещах. Ты хочешь сказать, что художник должен
видеть окружающее по-своему, не так, как видят его другие? Я имею в виду не
это. Просто, понимаешь ли, человек - неважно, кто он по профессии, - человек
может быть внутренне независим, но может и подчиняться среде во всем - во
вкусах, в мнениях, ну и так далее. Не скажу, что это такой уж криминал... в
конце концов, так живут многие, даже люди вполне порядочные, - но это
печально. Очень печально, сын. А начинается всегда с малого...
В фирменном магазине "Часы" их ждало разочарование: выбор мужских
наручных часов оказался скудным, водонепроницаемых и противоударных не было
вовсе, а продавщица, молоденькая и хорошенькая, пребывала в состоянии
мрачнейшей меланхолии и едва цедила слова. Кирилл Андреевич поинтересовался,
бывают ли вообще в продаже все эти прославленные рекламой шедевры
отечественной часовой промышленности - сверхточные, сверхплоские, с
автоматическим подзаводом и так далее.
- Бывают, но редко, - ледяным тоном объявила продавщица, глядя мимо
него с отвращением.
- Ясно, - сказал Андрей, - их гонят на экспорт. Знаешь, давай не будем
строить из себя снобов и купим хотя бы вот эти. В конце концов, от часов
требуется одно: показывать время...
Татьяна Викторовна испытывала неловкость, листая альбом. Сын часто
показывал ей свои рисунки, но другие, а этот полукарманного формата
небольшой альбомчик был у него, вероятно, чем-то вроде записной книжки. Или
даже дневника. Поэтому, строго говоря, ей не следовало сюда заглядывать, но
она заглянула, увидела отличный, несколькими штрихами набросанный портрет
уборщицы тети Вари и уже не могла остановиться.
Все-таки приятно лишний раз убедиться, что у тебя способный сын.
Огромный, нелепый и несомненно способный. Может быть, даже талантливый. Она
бережно переворачивала страницы, захватанные не очень чистыми пальцами,
безжалостно исчирканные то карандашом, то фломастером, с какими-то
непонятными, словно зашифрованными, короткими записями среди рисунков.
Рисунки были самые разнообразные. Фрагменты уличных сценок, кошка,
подкрадывающаяся к голубю, дог на поводке - его часто можно видеть возле
школы. Люди - идущие, сидящие, толкающие перед собой коляски, читающие на
ходу. Инвалид на костылях, какой-то франт возле низкого, приплюснутого к
земле автомобиля, еще машины, какие-то приборы и аппараты. Архитектурные
мотивы - главным образом Замоскворечья - старая, времен Островского,
купеческая усадьба, изящный особняк "Моспроекта" на Пятницкой, церковь
святого Григория Кесарийского на Большой Полянке, колокольня церкви Всех
Скорбящих, решетка Педагогической библиотеки. И, конечно, девушки - много
девушек.
На этих рисунках взгляд Татьяны Викторовны задерживался дольше.
Некоторых она узнала - Ратманову, например, не узнать было нельзя, ее
головка повторялась на страницах альбома десятки раз. Повернутая то так, то
этак, со своей характерной (пожалуй, слишком изысканной для девятиклассницы)
прической - челка и рассыпанные по плечам прямые волосы. Не только, впрочем,
головка. Веронику Андрей тоже рисовал и стоящей, и идущей, и как угодно.
Не слишком ли часто, подумала Татьяна Викторовна и закрыла альбом.
Ратманова, которую она впервые отметила среди своих учениц еще в седьмом
классе, ей нравилась - неглупая, достаточно для своего возраста начитанная,
с зачатками хорошего литературного вкуса. Иногда слишком замкнутая, словно
отгородившаяся от всего мира, а иногда способная на нелепую выходку,
какую-нибудь совершенно детскую шалость. Татьяна Викторовна с интересом
читала сочинения Ратмановой, любила поручать ей устные разборы той или иной
книги, - словом, как ученица Вероника вполне ее устраивала. А вот как
возможная подруга Андрея - куда меньше.
Татьяне Викторовне трудно было разобраться в своих чувствах к этой
девочке сейчас, когда она лишний раз убедилась, что сын явно ею
заинтересован. Обычная материнская ревность? Или что-то другое, более
серьезное, более обоснованное логически?
Скорее всего, не столько даже ревность, сколько страх, предощущение
возможной опасности. Андрей ведь тоже замкнут, порой наглухо, попробуй
добраться до его истинных чувств и переживаний. А если в нем действительно
есть задатки художника? Тогда он уже сейчас может чувствовать куда глубже,
трагичнее, чем другие его сверстники...
Часы пробили восемь - мужчин все не было. Татьяна Викторовна вышла в
кухню, достала сигарету из запрятанной в дальнем углу буфета пачки и
закурила у раскрытого окна, глядя на вечернее зарево над крышами и думая об
этом взрослом уже и отчасти даже незнакомом юноше, в которого как-то
постепенно и незаметно превратился ее Андрейка, Андрюшка, Андрюшонок.
Последнее время она все чаще признавалась себе, что не только не знает
в чем-то своего сына, но и не понимает его во многом, просто не способна
понять. И ей все чаще думалось, что дело тут не в индивидуальном
взаимопонимании (или в данном случае его отсутствии), а просто в том факте,
что Андрей принадлежит к новому послевоенному поколению. К поколению,
которое для нее - после пятнадцати лет работы в школе - все еще остается
загадкой. Не просто, очень не просто обстоят дела со сверстниками Андрея.
Временами она ловила себя на парадоксальной мысли, что им, выросшим в мире и
относительном довольстве, не испытавшим и тысячной доли того, что довелось
испытать отцам, - этому "благополучному" поколению шестидесятых годов
приходится в чем-то куда труднее, чем приходилось поколению тридцатых.
С лестничной площадки донеслись голоса. Татьяна Викторовна швырнула в
окно недокуренную сигарету и замахала руками, пытаясь выгнать туда же
предательский дым, потом прислушалась: ложная тревога, голоса отправились
выше по лестнице. Но вообще-то и ее повелители должны вот-вот нагрянуть. Она
смахнула с подоконника кучку упавшего пепла, достала аэрозольный баллончик и
распылила по кухне немного озонола, пошла в ванную и тщательно вычистила
зубы. Вот так - пусть теперь кто-нибудь докажет, что она курила.
- Знаешь, я сегодня смотрела твой альбом, - сказала Татьяна Викторовна,
когда они с сыном занялись после ужина мытьем посуды. - Просто не утерпела -
уж очень он соблазнительно лежал, на самом виду.
- Пожалуйста, - пробасил Андрей, как ей показалось, чуть смущенно. -
Только там нечего смотреть - ерунда всякая, наброски...
- Это-то и интересно! По-моему, ты делаешь успехи.
Андрей помолчал, осторожно и неуклюже, по-мужски, протирая чашку
посудным полотенцем.
- Не знаю, - сказал он. - Иногда мне и самому так кажется, а иногда
такое зло берет... Пытаешься что-то сделать - не получается, хоть руки
отруби. Не знаю...
- Тебе еще нужно учиться, чтобы все получалось. Ты уж сразу хочешь
слишком многого!
- Не знаю, - упрямо повторил Андрей. - Еще вопрос, можно ли этому
научиться... Ученье, наверное, дает что-то другое - технику, теоретические
знания... А при чем тут техника? Ты видела, как рисуют дети? Ведь самое
главное - способность увидеть и передать не сам предмет, он не так важен, а
свое видение этого предмета, - этому вряд ли можно научиться. Наверное,
все-таки или оно у тебя есть, - от рождения, заложенное в генах, понимаешь?
- или его нет. И никогда не будет, сколько бы ни учился...
- Ну, ясно, прежде всего должны быть способности. Но ведь их можно
оставить нераскрытыми, а можно развивать, оттачивать. Любой талант, надо
думать, нуждается в обработке. Нет, мне твои эскизы понравились. У тебя,
кстати, совсем неплохо получаются портретные зарисовки... Вероника Ратманова
кое-где очень удачно схвачена. Нравится она тебе?
- Вероника? Да, у нее лицо такое... - Андрей замялся, подыскивая слово.
- Гармоничное, что ли.
- Нет, а как человек - нравится? Я не о внешности.
- А-а, - сказал Андрей. - Так она еще не человек.
- Ты думаешь? Не знаю, девушки взрослеют рано.
- Я хочу сказать - неизвестно еще, что из нее получится, - пояснил
Андрей, подумав. - Может стать и вторым изданием своей мамаши.
- Ты знаешь ее родителей?
- Видел один раз зимой, когда провожал...
Татьяна Викторовна молча взялась за очередную тарелку. Слова сына
удивили ее - мать Вероники, с которой она не раз беседовала на родительских
собраниях, производила скорее хорошее впечатление. Хотя бы уже тем, что не
восхищалась способностями дочери и была больше озабочена ее недостатками.
- По-твоему, одного взгляда достаточно, чтобы судить о человеке? -
спросила она, передавая вымытую тарелку сыну. - Или хотя бы одного
разговора?
- Смотря с кем, - отозвался тот не сразу. - Некоторых, конечно, сразу
не разгадаешь. А есть такие, что стоит глянуть, и уже все ясно.
- И что же тебе стало ясно при взгляде на Ратмановых?
- Они мне не понравились. Точнее, мать. Отца я видел мельком.
- Но чем именно она тебе не понравилась?
Андрей опять помолчал.
- Как тебе сказать... Какая-то она... слишком благополучная, что ли.
- Благополучная? - переспросила Татьяна Викторовна. - Чем же это плохо?
Всякий человек стремится к благополучию... вопрос лишь в том, что под этим
понимать. Чистая совесть, например, это ведь тоже благополучие - душевное.
- Да нет, я не о таком. Ну, понимаешь, есть особый вид интеллигентного
мещанства, что ли...
- Вот уж чего-чего, а мещанства я в Ратмановых не замечала - ни в
дочери, ни в матери.
- В дочери нет, - согласился Андрей. - Я поэтому и говорю, может, она
еще и станет человеком. А мать... ты, наверное, встречалась с ней только в
школе? В общем-то, конечно, я ничего плохого о ней самой сказать не могу. Но
у них дома все настолько... как бы это определить... Ну, все как полагается
в их кругу. Понимаешь? По-моему, более точного признака мещанства просто не
придумать. - Андрей вдруг усмехнулся, что-то вспомнив. - У них в гостиной
несколько неплохих гравюр, девятнадцатый век, а в прихожей - ну, прихожая
большая, вроде такого холла, - так вот, у них там висят две африканские
маски, кажется подлинные, отец откуда-то привез, а между ними, посередке,
суздальская икона. Старая такая, почти черная покоробленная доска. А ты
говоришь - не замечала! Конечно, это не то мещанство, которое проявляется в
безвкусной одежде. Если мещанин умеет безошибочно найти цветовое решение
интерьера - это куда страшнее... У Ратмановых, кстати, гостиная решена очень
здорово: ковер на полу темно-синий, а стены - матовой серой краской,
светлой, теплого такого тона. Так что, видишь...
- Погоди-ка, Андрей, - сказала Татьяна Викторовна. - Ты сам, будь у нас
такая возможность, отказался бы жить в комнате, хорошо отделанной и
обставленной по своему вкусу?
- Нет, конечно.
- Почему же тебя возмущает, если так живут другие?
- Ты, мама, вообще, значит, ничего не поняла! - Андрей в сердцах
швырнул на стол скомканное полотенце. - Я что, против хорошо обставленных
квартир? Я против того, чтобы жизнь сводилась к одной только погоне за
модой, пусть самой изысканной...
- Помилуй, да откуда ты знаешь, к чему сводится жизнь тех же
Ратмановых? И есть ли у них другие интересы, кроме ковров и гравюр
девятнадцатого века?
- Ну, у отца-то наверняка есть, служебные, деловые, - согласился
Андрей. - Я про мать говорю. Не знаю, конечно, есть ли у нее другие
интересы, да это и неважно. Она слишком довольна своей жизнью, понимаешь? Во
мне такие люди вызывают недоверие.
Не так уж это ново, подумала Татьяна Викторовна, подавив вздох. Да, в
нем уже начинают проявляться все черты настоящего художника... даже включая
этот инстинктивный протест против всякого благополучия, против всех тех, кто
"всегда доволен сам собой, своим обедом и женой"...
- Да, - сказала она вслух. - Бог с ними, впрочем. Я только одно хотела
бы тебе сказать, Андрейка... по поводу младшей Ратмановой. Мне понятно твое
стремление уберечь ее от мещанства. Но только учти вот что. Она почти твоя
ровесница, а девушки, как я уже сказала, становятся взрослыми раньше вас.
Поэтому не переоценивай своих сил. Если она действительно выросла в
интеллигентно-мещанской среде, - я подчеркиваю - если! - потому что у меня
такого представления не сложилось, - то ты, боюсь, ничего уже тут не
сделаешь. Поэтому хорошо подумай, стоит ли...
- Стоит ли - что? - спросил Андрей, не дождавшись конца фразы.
- Ну, скажем, брать на себя задачу ее морального перевоспитания.
- Я не собираюсь ее перевоспитывать! Просто, если есть возможность
внушить какие-то более правильные взгляды...
- Ты хочешь сказать, что не имеешь права уклоняться? Что ж, в этом ты
прав, конечно... Нет, ты не думай, что у меня какие-то возражения вообще
против твоей дружбы с Вероникой. Она интересная девочка, не то что эта ваша
Рената, с которой я действительно не представляю, о чем можно говорить. Мне
просто хотелось тебя предостеречь... вернее, не предостеречь, это не то
слово. Ну, скажем проще - посоветовать!
- Я понял...
- Вот и хорошо.
- А чтобы ты на этот счет больше не беспокоилась, - добавил после паузы
Андрей, - то могу тебе сказать, что я не из тех, кто может легка потерять
голову.
Если бы так, с сомнением подумала Татьяна Викторовна, улыбнувшись сыну.
Если бы так! Пускай-ка он и в самом деле поедет с этими студентами -
все-таки смена обстановки, новые впечатления...
ГЛАВА 6
Переход в десятый класс не столько обрадовал, сколько обескуражил Нику.
Последнее время она упорно твердила всем, что останется на второй год, сама
в это поверила и на успевающих одноклассников уже посматривала с жалостью и
чувством тайного превосходства. Еще бы! Им через год предстоят все муки,
уготованные абитуриентам, она же будет еще беззаботно порхать по жизни, не
думая ни об экзаменах, ни о конкурсах.
Лишний год - это великая вещь, думала она, неизвестно еще, что за этот
год произойдет. А произойти в наше эпохальное время может все что угодно -
например, отменят высшее образование для девушек. Или, например, сделают его
всеобщим - тоже выход...
И все эти сладкие мечты вдруг рассыпались в прах, развеялись по ветру.
Получив табель, Ника даже не стала звонить родителям - еще начнут
поздравлять, чего доброго. Придя домой, она достала из холодильника початую
банку сгущенного молока и поставила катушку с записями Клиберна, - сидела на
тахте с поджатыми ногами, ела молоко ложкой и слушала музыку, от которой
хотелось плакать и в более счастливые времена.
Когда банка опустела, а пленка кончилась, Ника подумала, что вот так
кончается в жизни вообще все - и молодость, и любовь. Теперь ей очень
хотелось пить, все-таки сгущенки оказалось многовато; она с наслаждением
выпила стакан ледяной воды из сифона, добралась обратно до тахты и легла,
чувствуя себя объевшейся и несчастной.
А вечером, конечно, было торжество и ликование. Оказалось, что родители
все уже давно знали от завуча, только ей не говорили; и с работы явились с
подарками: отец принес отличную кожаную папку, взамен того злополучного
портфельчика, а мама - рижский кулон ручной работы, кусок неровно
отшлифованного янтаря с мушкой внутри, оправленный в темное оксидированное
серебро.
Сегодня янтарь произвел на всех большое впечатление, и Ренка немедленно
предложила обменять его на свои знаменитые голубые очки. Кулон ходил по
рукам, его трогали, терли, царапали вилкой, смотрели на свет и даже брали на
зуб.
- Вот паразитство, - задумчиво сказал Игорь, разглядывая мушку. -
Лежит, тварь, три миллиона лет, и как живая... А ведь от нас, братья и
сестры, через три миллиона лет даже радиоактивного пепла не останется.
- Это произойдет гораздо раньше, - утешил Пит. - У урана не такой уж
большой период полураспада.
- Может, придумаете что-нибудь повеселее? - спросила Катя Саблина. -
Ника, забери у них свой янтарь, он на них плохо действует.
- А на меня тоже, - сказала Ника и отпила глоток терпкого прохладного
цинандали. - Мне вот тоже лезут в голову всякие грустные мысли, когда я
смотрю на эту муху.
- Ты-то сама не муха, - резонно заметила Рената.
- Ах, никто не знает, кто он такой, - вздохнула Ника. - В смысле -
никто не знает сам себя...
- Что это вы сегодня расфилософствовались? - усмехнувшись, сказал
Андрей. Он сидел, отодвинувшись от стола, и, положив ногу на ногу, рассеянно
оглядывал публику в зале.
- Знаете, мне очень печально, что я перешла в десятый класс, - заявила
Ника.
Игорь и Пит переглянулись и, уставившись на нее, как по команде сделали
одинаково скорбные лица и одновременно постучали себя по лбу.
- Готова, - сказал Игорь.
- Доучилось наше дитя-цветок, - сказал Пит. - Вот тебе и "науки юношей
питают, отраду старцам подают". Правда, там про дев ничего не говорилось.
- А девам науки никогда еще не шли на пользу, - сказал Андрей.
- Вы смеетесь, - вздохнула Ника, - а смешного нет ничего. Это все не
так просто, как вам кажется. Хорошо кончать школу, когда знаешь, что
дальше...
- Как - что дальше? - изумился Игорь. - Дальше известно что: гранит
науки, светлые дали и сияющие вершины. Какого рожна тебе еще надо?
- Я сама не знаю, какого мне нужно рожна, - сказала Ника. - В том-то и
дело. Хорошо грызть гранит науки, когда ты знаешь, ради чего стачиваешь
зубы...
- Ничего, - утешил Игорь. - Сточишь - поставят новые. Из нержавейки!
- Это хорошо Андрею, - продолжала Ника, не обращая на него внимания. -
Потому что он художник, а они все одержимые. Или тебе, Катрин, - вы с Питом
тоже знаете, чего будете добиваться. Всякие там вычислительные устройства,
программирование... Если это интересно - конечно, почему же не учиться. Но
вот я не знаю. И Рената не знает. И ты, шут гороховый, тоже не знаешь.
- Это кто шут? Я бы попросил!
- Тоже мне... млекопитающее, - фыркнула Ника. - У тебя ведь тоже нет
никаких серьезных интересов!
- Я бы попросил, - повторил Игорь. - Что значит - нет интересов? Я буду
подавать во ВГИК. Ясно?
Все застонали хором:
- Во ВГИК!
- Спятил!
- Да тебя там затопчут на дальних подступах!
- Почем знать, - сказал Игорь. - Может, я сам кого-нибудь - под копыто?
А?
- Я, например, буду подавать в медицинский, - сказала Рената. - А не
пройду - устроюсь манекенщицей.
- Это хоть обдуманная программа, - усмехнулся Андрей, - заранее иметь
запасной вариант, на случай "если не пройду". Впрочем, - добавил он,
продолжая рисовать, - это нужно только вам, девочки. Для нас запасным
вариантом будет армия.
- Точно! - воскликнул Игорь. - Возьму я автомат, надену каску! В
защитную покрашенную краску!
- Нас выведут, - предупредила Катя.
- Ударим шаг по улицам горбатым, - немного понизив голос, продолжал
Игорь, бренча на воображаемой гитаре, - как славно быть солдатом,
солдатом... Ну что, братья и сестры, дрогнем?
Он разлил по бокалам остатки вина и посмотрел бутылку на свет.
- Увы, пусто. Как, мужики, скинемся еще на одну?
Пит и Андрей согласились, что скинуться необходимо - бутылка на
шестерых это вообще не дело. После этого все дружно выпили, молча и не
чокаясь; кто-то от кого-то слышал, что чокаться теперь не принято, Андрей
ободрал апельсин и подал Нике.
- Спасибо, - сказала она. - Половинку. Нет, нет, бери, мне столько не
съесть.
- Кстати, - сказал Андрей. - Я читал где-то, что у Евы на самом деле
это был апельсин, а не яблоко.
- Ну, тем лучше, - улыбнулась Ника. - Считай, что я тебя соблазнила.
- Кто, кто кого соблазнил? - не расслышав, заинтересовалась Рената.
- Я соблазнила Андрея, - непринужденно пояснила Ника.
Какой-то пожилой человек, вставший из-за соседнего столика, глянул на
нее изумленными глазами, проходя мимо.
- Вы уже совершенно неприлично себя ведете, - сказала Катя. -
Дождетесь, что нас действительно выведут.
- А мы ничего не делаем, - возразил Игорь. - С каких это пор компания
взрослой молодежи не может посидеть днем в кафе за бутылкой вина?
- Вообще-то нужно было прийти сюда вечером, - с сожалением сказала
Рена. - Куда интереснее.
- Вечером нас могли и не пустить...
- Ох, не знаю, а я так ужасно рада, что остался всего этот последний
год, - сказала Рена. - Это ж действительно офонареть можно - того нельзя,
этого нельзя... Ну ничего, - добавила она угрожающе, - мне летом обещали
сшить брючный костюм. Тогда увидим.
- А может, он тебе не пойдет, - сказала Ника.
- Да? - прищурившись, с невыразимо язвительным видом спросила Рената. -
Мне не пойдет? Ты так думаешь?
- Я просто предполагаю, - Ника пожала плечами.
- Странные у тебя предположения! Очки, например, почему-то не пошли
именно тебе, а мне они, как видишь, прекраснейшим образом идут.
- Ренка, и тебе не идут, - вмешался Игорь. - Ты в них на сову похо...
ой! - Он отшатнулся на полсекунды позже, чем следовало, и Ренкин кулак задел
его по уху. - Обалдела ты, что ли, на людей кидаться!
- Я тебе покажу "сову", - пообещала Рената.
- А что такого я сказал? Брючный костюм, например, тебе пойдет
...Закладка в соц.сетях
