Жанр: Драма
Я - не я
...мелиться.
Дай воды, - сказал он женщине.
Женщина принесла - без попрёков, считая, что он готовиться встать.
Неделин жадно выпил большую кружку, проливая воду на шею и подбородок, на грудь -
это освежало.
Помоги встать. Женщина помогла.
На дрожащих ногах, поддерживаемый ею, он дошёл до туалета. Потом умылся.
Хватит гигиену разводить, - торопила женщина. - Скоро московский придёт.
Неделин надел штаны, рубашку и сел на постель, обессиленный.
Может, проводишь? - сказал он женщине. - Сам не дойду. Подохну.
Иди, иди! Не пойдёшь - тем больше подохнешь! Неделин приблизительно помнил,
каким путём вёл его вчера ночью милиционер от вокзала. Он шёл, едва переставляя ноги,
обливаясь потом. У вокзала его приветствовали двое мужиков в серых халатах.
Помираешь, Фуфачёв? Может, дать тебе граммульку?
Дайте, - сказал Неделин. - Не могу...
Дай, дай! А ты полай! Денег-то нету? Ну и полай.
Не шути.
Кто шутит? Полай - дам поправиться. Неделин хотел отойти от них, но понял, что не
сможет. Сказал:
Ну, гав. Дайте, что ли.
Плохо гавкнул.
Гав! Гав! Гав! - залаял Неделин, глядя, как рука зетейника лезет в большой отвислый
карман и вынимает бутылку с остатками вина. Неделин вырвал бутылку и одним глотком
вобрал в себя жидкость. Тут же стало лучше, хотелось шутить с мужиками, человеколюбиво
благодарить их.
Но они прислушались - и быстро пошли на перрон.
Московский пришёл! - сказал кто-то. Неделин направился к поезду.
- Вещи поднести... Вещи поднести... - обращался он то к одному, то к другому, но от
него отмахивались. В провинциальных городах вообще такой роскоши, как пользоваться
услугами носильщиков, не признают. И вдруг он увидел себя - то есть алкоголика Фуфачёва в
своём обличье. Фуфачёв бодрый, хотя и помятый, со следами неблагоустроенного ночлега на
лице и на одежде, подскакивал к пассажирам, спешащим на поезд.
Бабуся, надорвёсся! - и выхватил сумку у старухи. - Куда нести? - и бежал, старуха
спешила за ним. Вскоре он вернулся и напал на новую жертву: - Мужик, ты чё? Два чемодана
на горбу, ты чё? Придатки опустятся, у меня брат от этого помер, дай помогу! - и отнимал
чемодан у плечистого мужчины, тот смеялся, едва поспевая за шустрым Фуфачёвым.
Какого чёрта? - подумал Неделин. У него же в сумке и деньги, и вещи всякие. И коньяк,
кстати! Коньяк! А где же сумка?
Он встал на пути Фуфачёва, но тот обежал его, устремляясь к кому-то с испуганным
криком:
Ты чё? Ты чё? Женщина! С яблоками! Ты чё?
Женщина с двумя корзинами яблок остановилась, обернулась недоумевая.
Ты чё? - подскочил Фуфачёв. - Родишь раньше время! Дай помогу!
Выхватил корзины и поволок, не слыша протестов женщины, а протестовала она потому,
что уже была у своего вагона. Пробежавшись, Фуфачёв, наконец, сообразил, вернулся, поставил
корзины у входа в вагон, вытер пот со лба и весело потребовал:
Рубль за услуги, мадам!
Нахал!
Я нахал? Я вымогатель? Я хулиган? Меня судить надо за мою же работу вам помогать? В
милицию меня сдать за это? Позвать милицию, тётя? Милиция?! Где ты?
Дурак! - сказала тётя и сунула ему рублёвку.
И вот перрон опустел, поезд тронулся, Фуфачёв хлопотливо пересчитывал деньги и
озирался. Неделин подошёл к нему.
Тебе чего? - спросил Фуфачёв.
Не узнаёшь?
Фуфачёв рассеянно глянул и отвернулся.
Неужели не узнаёшь? - встал Неделин перед ним.
Отвали, мужик, в долг не даю, - сказал Фуфачёв. И в это время Неделин увидел свою
сумку, она так и осталась на скамье - и никто не взял! Аи да город Полынск, слава твоим
жителям! А в сумке - коньяк. Желание опохмелиться вспыхнуло с новой силой.
Хочешь выпить? - предложил он Фуфачёву.
Почём?
Нипочём. Я угощаю.
Иди ты!
Я серьёзно.
Неделин взял сумку, пригласительно кивнул Фуфачёву, направился в глубь палисадника,
в укромное местечко среди кустов. Фуфачёв недоверчиво пошёл за ним.
Неделин достал коньяк, пачку печенья, стакан, взятый им в дорогу для чая, торопливо
откупорил бутылку, налил и хотел поднести Фуфачёву, но рука сама поднялась и выплеснула
коньяк в рот. Зажевал печеньем, налил теперь уж точно Фуфачёву.
После вчерашнего? - спросил Фуфачёв.
Угу.
Я тоже. Нарезался так, что... По пьяне одёжкой с кем-то махнулся.
А не со мной?
Гля, точно! Значит, мы с тобой пили? Ничего не помню! - радовался Фуфачёв.
А больше ничем не менялись? Посмотри внимательно.
Чёрт его... Вроде нет...
Ну, тогда пей.
Фуфачёв поднял стакан, прищурился на него.
Хренота какая-то. Чё-то со мной... Заболел, что ли...
А что?
Вроде пил, так? Много, так? А голова - не болит. И даже вроде выпить не хочу. То есть
хочу, но могу не пить.
Тогда не пей.
Это как же? - не мог представить Фуфачёв. - Нолито же!
Выпил, крякнул - и озаботился.
Сколько я тебе должен? Он ведь дорогой, падла.
- Нисколько, - сказал Неделин, чувствуя радугу в захмелевшей душе.
Ладно, сочтёмся. Скоро откроют, возьмём чё - нить.
Обязательно, - как тебя?
Константин.
Обязательно, Костя!
Глава 34
И вот уже восемь дней (или девять? или десять?) пьёт Неделин с Фуфачёвым и Любой.
Они взяли тогда сразу ящик водки и сумку портвейна на деньги Неделина. Женщина
обрадовались, когда они пришли с водкой и вином, и ничуть не удивилась, что незнакомый
человек запросто назвал её Любкой, хлопнул по плечу, потом по заднице и сказал: "Хозяйка ты
моя! Мечи, что есть в печи!". Радушно поставила на стол буханку хлеба и миску жёлтых
огурцов. Не удивилась она и тому, что гость, напившись, полез с нею и с Неделиным в постель,
они уснули все в обнимку, а утром торопливо глотали вино, не давая ни минуты пострадать
себе после вчерашнего угара, от вина уже переходили к серьёзной водке. Несколько раз
Неделин пытался объяснить Фуфачёву, что произошло, но Фуфачёв не мог его понять. Неделин
на четвёртый день добился только того, что Фуфачёв с криком: "Да на, жлоб!" - снял с себя
неделинскую одежду и взамен напялил свою собственную. Неделин на неопределённое время
смирился - да и какая разница, из глубины чьей плоти любоваться окружающим, радоваться
приятной беседе с милыми людьми, которые оказались небуянливы, петь с ними хорошие
песни, говорить о дружбе, о философии жизни, о политике и о спорте. Люба то целовала
Неделина - считая его Фуфачёвым, и настоящий Фуфачёв не был в претензии, то громким
шёпотом признавалась настоящему Фуфачёву, которого она принимала за гостя, что полюбила
его горячо и внезапно и давай уедем. Фуфачёв хохотал, Неделин радовался чувству женщины.
А вечерами, несколько раз в день напившись, поспав и опять напившись, они слушали
радио. Загорался зелёный огонёк, кто-нибудь крутил ручку, и Неделин, закрыв глаза, лёжа на
кровати или на старом пальто в углу, начинал плавание по волнам эфира, смутно различая
смысл издаваемых приёмником звуков, зато...
....х-х-х-х-х-х-х-х - ноги полощутся в синей прозрачной воде, в зелёной воде, в облаке,
откуда настоящие, как стрижи, сыплются ангелы с серебряными крыльями и золотыми луками
и стрелами, кружат вокруг мачты, вокруг паруса, а на ладонях мозоли от вёсел, розовые ладони
негра, бело-жёлтые волдыри мозолей, в трюме душно и темно, пот разъедает кожу спины,
сгибается и разгибается спина, вот я огрею её плёткой и выйду на палубу, где жду я тебя на
ложе на персидском ковре, пью вино, но я заточена в башне и вокруг частокол мечетей, на
шпилях изогнуты лунные серпы, я собираю зерно, режу колосья серпами, пою и напеваю, голос
мой журчит, как прохладный ручей в сумрачном лесу, где давно уже поджидает меня избушка
на курьих ножках, меня убьют, но ничего страшного не случится, вон уже едет на помощь
витязь на могучем коне с льняными волосами и голубыми глазами викинга, ударяются мечи о
мечи, конунг указывает, где напасть и разбить, трубы трубят, олени бегут в чащу, сердце
колотится бешено, я едва поспеваю за ногами матери, но вот тишина, я тычусь в сосцы и сосу
молоко с мёдом и большим куском хлеба, потом бегу на реку, ныряю, плыву в воде с
открытыми глазами, мимо рыба-ёрш, хватаю нахального ерша, иглами укалываю ему руку,
юркаю под корягу, выжидаю, плыву, кругом опасность, но опасность есть только тогда, когда
она видна, а когда её не видно, то и нет опасности, и нет её гораздо чаще, чем она есть, значит,
жизнь больше счастье, чем несчастье - х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х, - бегу по зеленому полю с
мячом, обвожу, ударяю, но больно бьют по ногам, больно, "скорая помощь", больница,
операционный стол, беру в руки большое дрожащее сердце, удаляю негодный клапан, вшиваю
новый, человек будет жить, я бог, каркас прочен, каркас самолётного крыла, планера,
обтянутый яркой материей, взлетаю - х-х-х-х-х-х-х-х-х-х - ритм, ритм, только ритм, ритм,
ритм, мы вдвоём, мы вдвоём, ритм, ритм, ритм, уже любовь близка, близка, ритм, ритм, ритм,
твоя рука, твоя рука, ритм, ритм, ритм, только глаза и близкие губы, только урна мусорная у
ресторана бросить окурок - х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х - затаённое ожидание в глубокой шахте,
металлическое, мёртвое, темнота, резкий звук, с лязгом открываются створки, резкий свет,
содрогается, взлетает, летит, не чувствуя скорости, неподвижное в полёте, война сладострастна,
пули, снаряды и ракеты похожи на фаллос, большой город с нагромождением небоскрёбов,
красиво, взрыв, красиво, ослепительный свет, грохот такой, что его не слышно, и вот бреду,
маленький, в чёрной пустыне, из-под обломков: "Стой! Руки вверх!". Смеюсь: "Идиот! Я
руками кишки придерживаю!"-"Тогда проходи". Иду, придерживая руками кишки, страшно их
видеть, и не больно, только пульсирует последняя мысль: "Непоправимо! Непоправимо!
Непоправимо!". Пепел иод ногами хрустит, как снег, открывается дверь лесной сторожки,
выходит бородатый старик с ружьём, идёт ко мне, скрип, очищаю собой подошвы его ног, я
снег, я белка, падающая от его выстрела, я охотник, я подбираю белку, усмехаюсь в бороду -
х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х - с борта каравеллы ногой в бот-Форте ступаю, нажимаю на акселератор,
машина мчится среди берегов Ганга под странное пение австралийских страусов, чувствую себя
Землёй, знающей и помнящей каждую свою клетку, каждую свою пылинку; мышь, упавшую в
лохань ванной, помнится, - не у Сил, не утопил, набросил полотенце, поймал, вынес на улицу
и отпустил, потому что глаза этой мыши были мои предсмертные глаза, но если она заразна и
разнесёт заразу благодаря моей доброте, что тогда, Господи? Как же тогда - не убий? Каждый
мой плевок падает мне на голову. Никакой идиот, занося топор над курицей, не почувствует
себя курицей. А вдруг? Каково будет? Устрой, Господи, нам это наказание, заставь каждого
чувствовать за каждого и всех - за всё. Нет, не надо, не под силу, не под силу -
х-х-х-х-х-х-х-х-х-х
ВЫ КЛЮЧИТЕ РАДИО, СВОЛОЧИ!
Утром одиннадцатого или двенадцатого дня Неделин проснулся, как обычно, разбитый,
еле шевелящийся, с головной болью, но с утешительной мыслью, что сейчас выпьет и всё
придёт в норму. Люба ещё спала. Что-то звенело. Неделин открыл глаза. Фуфачёв передвигался
по комнате на четвереньках и обследовал бутылки.
Кончилось! - простонал он.
Не может быть!
Может! Всё кончается. Мрак.
Ничего, деньги есть.
Пока достанешь - сдохнешь!
Фуфачёв поднялся, держась за стену. Побрёл в туалет. Вышел оттуда, бледный, со
спущенными штанами, капая. Показал Неделину:
Смотри!.. Это что же? Это когда же? А? Это кто же? А?
Неделин думал, как объяснить Фуфачёву. И разменяться с ним наконец. Но Фуфачёв
вдруг взвыл и побежал к выходу.
Куда? - крикнул Неделин.
А-а-а-а!.. Дверь хлопнула.
Неделин упал на постель. Надо бы ещё подремать, набраться сил.
И кое-как задремал, забылся.
Кто-то стал толкать. Сквозь сон подумал: это Любка проснулась и сейчас потребует,
чтобы он сходил, достал вина. Пусть сама идёт. Деньги в сумке, в кармашке с "молнией".
Деньги в сумке, отстань...
Какие деньги? - спросил мужской голос. Неделин открыл глаза: перед ним стоял,
улыбаясь,
приятный мужчина лет сорока, румяный.
Привет, Фуфачёв!
Выпить есть? - спросил Неделин, надеясь, что это один из друзей-собутыльников
Фуфачёва.
Нету, - засмеялся румяный. - И тебе нельзя, - добавил многозначительно.
Почему?
Да, такое дело... Прислали меня за тобой, значит... Ты крепись... Мать у тебя это самое...
Померла.
Ты кто?
Чудак, проснись! Маракурин Эльдар Гаврилович, сосед твой! Ну? Але, не спи! Белая
горячка у тебя, что ли? Людей не узнает, это надо! Мать у тебя померла. За тобой, это самое,
послали.
Соболезную, - сказал Неделин, - но Фуфачёва нет.
Румяный засмеялся:
Весёлый ты, Фуфачёв! Это правильно, весёлые живут дольше. Но мать похоронить надо.
Всё готово уже. Нинка говорит: ничего от него не надо, то есть от тебя, пусть только придёт
трезвый и мать проводит.
Нинка?
Ну. Сестра.
Чья? - Твоя.
А-а-а...
Бэ-э-э... Я тебе так советую. Ты до поминок держись, не пей. А потом уже хоть из
горлышка, я помогу. Все довольны будут.
Умерла, значит?..
Фуфачёва нет и делать нечего, надо идти. Мать хоронить. Как свою хоронил когда-то,
впрочем, не так уж давно. Неделин заплакал.
Правильно! - одобрил Маракурин. - Но раньше времени не это самое. Не трать силы.
Пошли, что ли?
Иди, я сейчас.
На свежем воздухе подожду, - согласился Маракурин.
Неделин, постанывая, оделся, кое-как почистил рубашку и брюки (отряхнул ладонями),
стал шарить по комнате, ни на что, однако, не надеясь. Бутылки по углам, под кроватью -
пусты. На кухне - тоже ничего. Посмотрел на мирно и тяжело спящую Любу. И чутьё, наитие
какое-то подсказало: сунул руку под подушку, на которой лежала голова Любы. Есть! Есть Ты,
Господи! Полбутылки вина. Отпил, отпил ещё - и ещё хотел, но сумел остановиться,
закупорил бутылку пластмассовой пробкой, сунул на место.
Через полчаса они с Маракуриным были на окраине Полынска, на улице, ничем не
отличающейся от деревенской: деревянные дома, сады, глубокие колеи посреди улицы с
зелёной застоявшейся водой.
Люди у ворот посмотрели с любопытством, Неделин общо поздоровался.
Вошёл во двор. Рыжая собачонка с визгом бросилась к Неделину, скуля и ластясь. Он
потрепал её за ушами, не решаясь войти в дом. У крыльца стояла смуглая женщина в чёрном
платке (или бледная от горя), под ногами у неё карапуз возил игрушечный грузовик, бибикал и
кричал: "Застяя, дуя!". (Застряла, дура, догадался Неделин.) Другой мальчик, повзрослее,
ковырял щепкой меж досок крыльца. Мать ударила его по руке, запрещая, он вздохнул, поднял
выпавшую из руки щепку, отошёл и стал ковырять в стене дома.
Собака всё скулила. Неделин всё трепал её за ушами.
Может, и к детям подойдёшь? - спросила женщина. - Алкоголик ты несчастный.
Сказала это со злобой, но тихо, прилично, не желая позорить прощального часа.
На крыльцо вышла ещё женщина - полная, с горестным круглым лицом.
Бра-а-тик! Ко-с-стенька! Да что ж это тако-о-е! - пропела она причитая, сошла с
крыльца, обняла Неделина.
Обжимайся с ним, с братиком своим, с алкоголи ком своим, - сказала смуглая
женщина. - Счастье какое, явился мать похоронить! На своих ногах пришёл, удивительно!
Не надо, Лена, - попросила полная женщина (сестра Нина?). - Ругаться потом будем.
Он больной человек, об этом и по телевизору говорили, это болезнь социальная и организма.
Он, видишь, трезвый пришёл, ты не ругайся.
Смуглая женщина по имени Лена отвернулась. Бывшая жена Фуфачёва?
Когда? - спросил Неделин.
Померла-то? Позавчера, - сказала Нина. - Мы всё быстро сделали, а то у них в морге и
льду нет, а жара-то! А льду нет, не безобразие? Лежит вот, и припахивать уже начала,
припахивает уже наша мама. Она, бедная, припахивает, что ж...
Неделин вошёл в дом вслед за Ниной.
В горнице на стульях стоял гроб. Неделин подошёл, низко наклонился, не глядя в лицо
покойницы, но поцеловать не смог.
Вот и хорошо, - не заметила этого Нина. - Вот и попрощались. Вот и... Леонид, зови
мужиков. Нести пора.
Леонид, сутулый большой мужик, сунув Неделину сочувственную ладонь, широкую и
жёсткую, вышел, сильно нагнув голову.
Я тоже понесу, - сказал Неделин.
А сможешь?
Смогу.
Вот и спасибо, хорошо. Понесём нашу маму. Прощай, прощай. Ты нас любила, мы тебя
любили. Вот и хорошо. Горе, горе. Вот и понесём. И хорошо. Проходите, проходите, -
приглашала она входящих мужчин. - Понесём нашу маму. Проходите. - И вдруг зарыдала во
весь голос, но тут же зажала себе рот и бросилась подавать платки и полотенца.
Взяли, - сказал Леонид.
Музыки не было.
Гроб вынесли из ворот, какая-то старуха истошно закричала, чтобы тут же закрывали,
закрывали ворота.
Катафалк не подъехал к дому, стоял в конце улицы - чтобы всё-таки понести гроб на
плечах, как положено, а не сразу пихать в машину.
Несли молча.
На небе была большая тёмная туча, не закрывающая ещё солнца, но наползавшая на него,
двигающаяся в сторону процессии.
- Как бы дождь не это самое, - заботливо сказал Маракурин.
И в самом деле: крапнуло, крапнуло - и хлестануло.
Несущие гроб пошли скорей, чуть не побежали, но опомнились, остановились -
"Табуретки, табуретки давайте!" Поставили гроб на табуретки, сильные струи дождя обливали
покойницу, омывали её маленькое сморщенное лицо с выступающим подбородком - и все, как
зачарованные, смотрели на это.
"Да что ж вы!,." - Нина накрыла лицо белым кружевным полотном.
Подъехал задом катафалк, гроб поместили в нём - а тут и дождь кончился. Всё вокруг
засверкало, как новое.
Хоть опять вынимай и неси, - сказал Маракурин. - По такой-то погоде - милое дело!
Но родственники и близкие уже рассаживались в катафалке, в автобусе, многим же
соседским старухам не досталось места, и они, обиженные, побрели по домам, чтобы опять
собраться на поминках. Им очень хотелось посмотреть, как всё будет на кладбище, поэтому они
и обиделись.
У меня-то больше людей наберётся, и автобусов Васька с атыпы (АТП, автотранспортное
предприятие) хоть десять пригонит. У меня такого не будет! - говорила одна старуха.
Разь можно! - соглашалась другая. - Это Коська-алкагольник не постарался. Пропащий.
Похоронить путём не умеют, - поддакивала третья старуха, тоскуя о том, что сын её
тоже пьяница и ей самой, возможно, через год-два не миновать такого позора...
На кладбище быстро, почти без слов попрощались, закрыли гроб крышкой, заколотили,
опустили в могилу, штатные могильщики бросили по несколько лопат, оправдывая свою
должность, а потом предложили мужикам размяться, мужики согласились охотно, работали и
поглядывали на водку и стаканы, которые Нина доставала из большой сумки.
Лёгкая земля, - сказал стоящий рядом с Неделиным Маракурин. - Сыпучая, сухой
пескозём. А тёщу я, помнишь, в том угле хоронил? Там земля тяжелая, глина. А это лёгкая
земля, тут одно удовольствие хоронить.
Закончили, стали в круг, чтобы выпить над могилой. Дали стакан и Неделину.
Вот он для чего тут, - сказал. Лена. - Не водка, он и не явился бы к родной матери.
Выпить кто не любит! - пошутил Маракурин.
Лена, потом, потом, - сказала Нина.
Да мне что. Пусть хоть зальётся.
На похоронах грех не выпить, - защищая Неделина, по-мужски сказал Леонид.
Но Неделин отдал свой стакан кому-то.
Как же, Костя? За маму? - сказала Нина.
После.
Ну и это правильно. Успеем.
Выдргочивается, скотина, - печально сказала Лена.
Побрели к автобусу, ехать домой, на поминки.
Неделин задержался у могилы, у чёрного холмика, на котором были яркие бумажные
венки и поставлен был памятник - остроконечная железная пирамидка, крашенная серебром,
го звездой наверху. Большинство памятников были такими. И у матери Неделина, он вспомнил,
был такой же памятник.
И он, похоронив сейчас эту чужую старуху, только теперь понял, что он ведь недавно
похоронил свою мать, он понял её смерть, осознал наконец, что он сирота и никто никогда его
не будет так любить, никому он так не будет нужен, как матери. Неделин вспоминал её лицо и
не мог вспомнить. Нет, он помнит, помнит, это он в такую минуту не может вспомнить, когда
всё заслоняет лицо старухи, он, конечно, вспомнит, стоит лишь сосредоточиться. Неделин
закрыл глаза - и увидел лицо матери. Ярко, словно освещённое близким светом. Глаза в глаза.
Страшно стало. Он повалился на могилу, заплакал, плечи тряслись.
На поминках Неделин всё смотрел на мальчишек, сыновей Лены (и Фуфачёва), как они с
удовольствием едят сладкую кутью большими ложками. Они чуждались его взгляда. Лена
сказала:
Всё кобенишься, скот?
Лена. Ле-на, - предупредительно сказала Нина.
А чего он кобенится? Или тут не знает никто, что он алкоголик? Чего он не пьёт-то,
скотина такая?
Он выпил! - сказал Маракурин. - Я с ним рядом это самое. Мы вместе. Ноздря р.
ноздрю.
- Я не пью, - сказал Неделин.
Вот врать! - весело крикнул Маракурин.
Врёт, точно, - сказала Лена. - Вся порода их - вральная.
Это как же понимать? - тихо ожесточилась Нина, устав быть обо всём внимательной.
- А так! Радуйтесь теперь, вы тут полные хозяева! Весь дом ваш теперь. Пусть теперь тут
братик Костя с бабой алкашкой поселится. Детей-алкашат заведут, А мы чё ж! - Она встала и
резко обняла сыновей так, что они стукнулись головами, младший заплакал и получил тут же
тычка в затылок. - Мы чё ж! Мы и в чужих людях поживём, и в общежитии поживём! С
тараканами! У нас отца-то нету! Он еcть - а нет его!
А ты бы хотела здесь жить? - со смыслом спросила Нина.
Зачем? Здесь ты будешь жить. Тебе с Леонидом мало собственного дома, давай и материн.
Спасибо, мама, что померла.
Да ты... Леонид!
Маракурин постучал вилкой о край тарелки.
Поскольку это самое, - рассудил он, - то жить здесь Константину. Но у него тоже
жильё его бабы. Поэтому это самое. Продать дом.
Этого они и хотят! - сказала Лена. - Людям жить негде, а они продать хотят.
Купи - тебе продам, - сказала Нина.
Между прочим, - вразумительно, негромко сказала Лена, - с твоим сучьим братом я не
в разводе ещё. Я тут тоже права имею.
Леонид, ты смотри! - пригласила мужа Нина. - Ты смотри!
Но Леонид мрачно смотрел на скатерть, разводя пальцем пятно на ней.
- Тихо! - сказал Неделин, быстро в уме решивший, как поступил бы Фуфачёв в этой
ситуации. - Дом мамин. Значит, теперь мой и сестры. Так?
И Мишкин ещё, - сказала Нина.
- У Мишки дом казённый ещё на пять лет! - засмеялся Маракурин. - Если не это
самое. Досрочно освободят.
Так вот, - сказал Неделин. - Я ушёл оттуда. От этой женщины. Я буду жить здесь. С
женой и детьми.
Нужен ты, - обронила Лена. Нина же с лёгкостью обрадовалась:
Правда, Костя? Ну и живите вы, Господи! Мамы нет, она бы-то прямо засчастливилась
вся!
И заплакала.
- Костя! - сказал Леонид. - Ты человек!
Все разошлись около полуночи, остались Нина с Леонидом, Неделин, Лена с детьми. Дети
уже спали на высокой бабкиной кровати. Лена с Ниной мыли посуду. Шептались.
Нина подошла к Неделину.
Ты в самом деле пить бросил? Давно? Лечился, что ли?
Сам бросил.
Смотри. Жили бы, действительно, плохая разве она баба? Работница. Ну, тощая, это да.
Но где на всех приятных-то наберёшься, сам высматривал. А всех приятных не бывает! - Она,
хвалясь, поколыхала руками свои полновесные груди. - Ты лучше поблядуй, если охота, а
живи с женой, с детьми. Я вон приблядовываю помаленьку, и ничего. Мамка тоже молодец
была. В сарае-то я её с Егор Егорычем-то застукала? Царство ей небесное, горе, горе!
Перекрестилась, взяла под руку Леонида, который пьяно мыкался по комнате, желая
помочь, но ничего толком не делал, - и увела.
Стало тихо.
Нет ничего уютнее горницы такого вот деревянного старого дома, где можешь, не вставая
на цыпочки и не вытягивая слишком руки, соединить собой потолок и пол, гладкие широкие
доски пола так прохладны летом, по - ним так приятно ходить босиком, под потолком лампа с
абажуром, а не люстра, на стенах фотографии в рамках, на телевизоре накидка с кистями,
закрывающая экран, - что получилось кстати в день похорон, когда телевизор, как и зеркало,
положено занавешивать. Только в таких горницах можно ещё увидеть старые высокие
железные кровати с набалдашниками, на кроватях перины, на перинах горы подушек в
цветастых наволочках. Такой же ситчик и на маленьких окнах, и занавеси в другую комнату из
него же...
Ну, пей теперь, - сказала Лена. - Пей и мучай нас. Сразу уйти или дождаться, пока ты
нас гонять будешь?
Я не пью.
Мне-то зачем врать? Небритый, глаза гнойные... Или допился, не лезет уже?
Ну, считай так.
Тогда спать будем. Ты там, а я с детьми лягу. Говорить после будем.
Не веришь мне?
Отверилась давно. Подарок тоже. Да хоть ты не пей, не нужен всё равно. Или, думаешь,
из-за дома с тобой жить буду? Не буду. Мне станция квартиру даёт. Всё, спать иди.
Неделин пошёл в другую комнату, задёрнул занавеси, разделся, брезгливо оглядел грязное
тело, чёрные трусы, чувствуя вонь мочи и пота.
Лёг, стал, думать. Завтра нужно отыскать Фуфачёва. Объяснить ему все. Скажу: не пей,
можешь не пить, я-то выдержал, находясь в твоём алкогольном организме. И ты терпи. Вернись
к жене. К детям. Живи, дурак. Жена у тебя - женщина на тонкий вкус, между прочим.
Смуглота такая тёплая, глаза карие, талия гибкая - ты что? На кого променял? Стыдись,
мужик!
Колыхнулась занавеска, вошла Лена. Встала у окна, смотрела в окно.
Спишь?
Нет.
Удивил, Фуфачёв. Удивил. Ты любил удивлять, ты сегодня и не пил, чтобы удивить. Да?
Неделин промолчал.
Выхваляется всегда. Пьёт - выхваляется, не пьёт - тоже выхваляется. Ничего без
выхвалки не делал.
Почему не делал? Зачем обо мне говорить в прошедшем времени?
Какой-то ты...
Какой?
Чёрт тебя. . Не обыкновенный какой-то.
Почему?
У себя спроси.
Комната была маленькой, и Неделин, не вставая с постели, дотянулся до Лены, взял её
руку, скромно сжал тонкие пальцы.
Лена ты, Лена... Лена ты, Лена...- И пожимал костяшками пальцев, обнимая их своими
пальцами.
Чего?
Лена ты, Лена...
Ну чего? Не проси, не дам. Иди к своей, сифилисной.
Я с ней ничего. Пили только вместе.
За четыре месяца - и ничего?
Ни разу.
А мне, думаешь, легко без мужика? Я живая женщина. В общежитии у нас вон сколько
коблов, выбирай. А я не могла. На тебя плевать - от детей стыдно, старшему шесть,
...Закладка в соц.сетях
