Жанр: Драма
Антиабсурд, или книга для тех, кто не любит читать
... и дал ему пощечину.
Мужчина, действительно испытавший заячий страх в ванной, усугубленный
унизительным журчанием находившегося там же унитаза, теперь был зол на себя, что он
принял всерьез какого-то облезлого куренка, многоречивого и тщедушного.
И злоба эта так была нестерпима, что он убил Лагарпова.
Лагарпов любил детей, хотя и не имел их: от первой жены не успел, а вторая не хотела их
заводить, потому что, говорила она Лагарпову, хватит мне и тебя.
Лагарпов любил смотреть на детские лица - особенно тогда, когда ребенок, например,
едет в троллейбусе один, сидит и смотрит в окно. Лицо у него милое и задумчивое - и при
этом непосредственное, то туда посмотрит, то туда, живо всем интересуясь, и Лагарпов
невольно тоже чувствует себя ребенком и начинает с детским любопытством первооткрытия
смотреть на дома, вывески и людей.
Он любил слышать детский смех, он любил смотреть по телевизору мультипликационные
фильмы, представляя, какое удовольствие получали бы от них его сын или дочь, или сразу сын
и дочь, которые сидели бы дружно рядом с ним.
Однажды он шел по переулку и увидел, как стайка детишек лет восьми-десяти что-то со
смехом несет в подворотню. Он пригляделся и увидел, что дети несут тоже ребенка, они несут
его за руки и за ноги.
- Что вы делаете? - спросил Лагарпов.
- Мы в фильм ужасов играем, - ответили они.
Лагарпов не смотрел фильмов ужасов, но представлял, что это такое, ему рассказывали.
Он забеспокоился.
- А как это? - спросил он.
- А мы сейчас Димку запрем в темном сарае, а в сарае этом страшный Фредди Крюгер,
он его убьет и замучает.
Димка молчал, он обессилел от крика из слез. Но сумел все-таки сообразить, что взрослый
дядя может выручить его - и начал дергаться.
Лагарпов педагогическим чутьем, которое он знал за собой, понял: бесполезно сейчас
говорить детям, что пугать других детей нехорошо, они слишком увлечены. Надо переключить
их внимание на другую игру.
- Давайте лучше, - сказал он, - играть в кинокомедию.
- Какую еще комедию? - спросили дети недоверчиво.
- Очень веселую. Я такую видел. Там дети стали будто взрослые, а взрослые будто дети.
То есть, взрослые ходят в школу, а дети занимаются взрослыми делами. Очень смешно. Давайте
вы сейчас усадите меня будто за парту и будете строго спрашивать с меня уроки, а я буду
отвечать.
- А если не выучил, наказывать можно? - спросили дети.
- Можно, - сказал Лагарпов.
Дети отпустили счастливого Димку и побежали с Лагарповым к сараю, где быстро
соорудили школьный класс из ящика вместо парты, двух кирпичей вместо стула и клочка
бумаги вместо школьной тетради.
- Встать, учитель идет! - приказали дети, и Лагарпов послушно встал.
Ему разрешили сесть.
- Сколько будет дважды два? - спросили дети.
- Четыре, - сказал Лагарпов, радуясь их веселью.
- Неправильно, пять!
- Хорошо, пять.
- Не пять, а четыре! - сказали дети. - Не знаешь, так и скажи! Сидит, как дурачок, весь
урок пялится в окно, в носу ковыряет. Ждет, когда его в школу для дебилов отправят. Ты
дождешься, отправим - и пусть твои родители жалуются. Нечего жаловаться! Если придурка
воспитали на нашу голову! Сами воспитали, сами и учите! Чудище тоже нашлось! Марш из
класса! Стой! Без родителей не приходи!
- Хорошо, - сказал Лагарпов, топчась на месте, ему показалось, что игра зашла в тупик.
Но нет, дети направили его в сарай, и это оказался дом, и тут его ждали уже родители.
- И охота нам за тебя краснеть, вахлак? - спросили дети за родителей. - Ты что,
маленький совсем? Бегаешь целыми днями на улице, не загонишь тебя, спать не уложишь, а на
уроках спишь потом, скотина такая. Ты посмотри, что в комнате у тебя творится, свинья ты
такая! А сестре платье зачем изрезал, свинья ты такая? Парашютики он захотел сделать! Ну и
что, что платье старое, из него мать фартук сшить хотела, а он взял и изрезал! Знал бы ты,
каким трудом это все достается, бездельник ты такой, сукин сын. Убить тебя мало!
- В самом деле! - выделился из хора звонкий, как колокольчик, голос Димки, - убить
его, придурка, да и дело с концом!
И дети убили Лагарпова.
Когда к Лагарпову пришла старость, он стал все чаще задумываться.
История любви
рассказ попутчика
- Ну, допустим, представь - вот я... Ну, она тоже, само собой... То есть как бы... С
другой стороны - обстоятельства... Ладно... Тогда я, как мужчина... Я мужчина, в моих руках
инициатива. Ведь так? Я правильно? Ну вот... Я - как мужчина. А она? Она... Ладно... Но
инициатива в моих руках... То есть, как бы, например... Ну, ты понимаешь. Я же мужчина.
Поэтому - само собой. Другой, может, он там как хочет, а я не могу. Во-первых, мужчина,
во-вторых, характер. Хорошо. Что делать? Ну, вот ты. Допустим, на моем месте. Что делать?.. Я
тоже не знал... С одной стороны, я мужчина, с другой стороны - тоже человек... Но
проблематично... Тогда она мне: без эксцессов. Положим, эксцессы эксцессами, а характер? А
он - нечего даже говорить. Тогда говорю - пусть. Она, ты понимаешь, начинает свои
резоны... С одной стороны нельзя не согласиться, с другой стороны логика должна быть или
нет? И в частном случае и вообще? Логика должна быть? Как по-твоему, должна быть логика?
Вот! Но это же надо понимать! Допустим, как бы, если посмотреть, я понимаю, ты понимаешь,
а кто-то не понимает. Что делать? Хорошо, пускаем все на самотек, хотя, допустим, я как бы и
против, а с другой стороны, понимаю логику обстоятельств. Хотя сплошная чехарда - то
обстоятельства есть, а логики нету, то есть логика, а обстоятельства уничтожились. Ты
понимаешь? Это какие нервы надо иметь? Ну, я пошел тогда и напрямик. Говорю: так и так. Он
ничего, то есть, как бы, ну, ты понимаешь. А она не знает. То есть знает, но не конкретно. Не в
подробностях. Но суть известна. Оглядываюсь - со всех сторон получается цейтнаут. А?
Цейтнот? А не цейтнаут? Почему цейтнот? Ну, пусть, дело не в этом. Собственно, уже и ни в
чем дело. Какое уж тут дело, никакого дела, ничего уже не осталось. Думаю - ладно. Раз так,
что остается? То есть, в принципе, если подумать... Но это время надо и сообразить надо, а
когда так, то уже ничего... Ну, и с пятого этажа. Полгода собирали. Уникальный случай,
говорят.
- Кто с пятого этажа?
- Я.
- Чего с пятого этажа?
- Я ж говорю: прыгнул.
- Кто?
- Да я же.
- Отчего?
- Ну, как... От этого самого. Ну, короче... Любовь.
Честность
рассказ в стихах
(верней - в песне)
Гаврилов токарем служил
весь день. А после смены
он в общежитье приходил -
в свои родные стены.
И в комнату едва войдя,
он разувался тут же,
свои взопревшие носки
на подоконник ложа.
Его сожители в резон
тревожно говорили:
- У нас и так тут не озон,
нужны ли нам носки ли?
Ты спрячь их лучше под матрас,
как мы все трое прячем,
а то воняют, извини,
они на всю округу.
Гаврилов гордо отвечал:
судьба не виновата,
что у меня одни носки
и что одна зарплата.
Я слишком с честностью знаком,
таиться не умею.
Не тычьте мне в глаза носком,
я честь и стыд имею!
Его друзьям от этих слов
сейчас же стало стыдно,
и достают своих носков,
чтоб все их было видно.
Они на стулья и на стол
носки открыто ложат.
Отныне презирая ложь,
скрываться не желая.
Вы думаете, тут финал,
но это предисловье.
Дух честности торжествовал,
душевное здоровье.
Но женщины, что, говорят,
в мужчинах любят честность,
коварны оказались все;
я ставлю вас в известность.
Подруги наших всех мужчин,
узнав про их правдивость,
исчезли, не сказав причин.
Где в жизни справедливость?
Они к мужчинам тем ушли,
что ездят в "Мерседесах",
себя по подлому ведут,
нечестно, некрасиво.
Но такова у женщин суть -
чем хуже им, тем лучше.
Ах, как легко их обмануть!
Но - сами виноваты.
Когда ж рабочий паренек,
когда душа открыта,
они воротят сразу нос,
как свиньи от корыта.
Не верьте женщинам, друзья!
И будет все отлично!
Гаврилов сроду не женат -
и ничего. Не тужит.
Петр Епифанов
(еще один рассказ в стихах,
верней - в песне)
Я спою про Петра Епифанова -
он того заслужил.
Посреди бытия неустанного
он живет, как и жил.
Его родина - драная улица,
дряхлой бабки слеза.
И когда он поет и целуется -
закрывает глаза.
Он встает по утрам по будильнику,
если не выходной.
Время точит, подобно напильнику.
Что ж, еще по одной.
Он не знает великих и планов их,
он не рвется на бой.
Среди прочих других Епифановых
он живет сам собой.
Он живет и работает вежливо,
без огня и души.
Он спокоен и ровен, хоть режь его,
хоть в газету спиши.
Отчего ж про Петра Епифанова
не могу я не петь?
Не постичь вдохновения - странного,
как любовь или смерть.
Орлов, человек,
выдающий и
не выдающий справки
(третий рассказ в стихах,
верней - в песне)
Твой взор, Орлов, недвижен и суров.
И мысль проста, как косточка в урюке.
Я знаю только то, что ты Орлов,
и то еще, что стрелкой гладишь брюки.
Пространство ими строго ты рассек
и сел на стул, и посмотрел устало.
Сгустился, словно вечности кусок,
ты над столом, подобьем пьедестала.
Но ничего! Я для тебя припас
свой пьедестал незыблемого духа!
Держись, Орлов, на твой сегодня час,
и на тебя найдется, брат, проруха!
Я закален и не в таких боях,
наполнен я живительным сарказмом.
И ты, меня заранее боясь,
не трать себя в усилии напрасном.
Я ваши речи знаю назубок,
я ваши знаю наизусть повадки!
Смотри, Орлов, от гнева лоб мой взмок
и крыльями встопорщились лопатки!
Но если все ж, на это наплюя,
захочешь поиграть своей судьбою,
то я тебя... то я тебе... то я....
Ну, начинай, я приготовлен к бою!
И он вознес властительную длань...
И - выдал сразу нужную бумажку.
Кто жив - замри! Кто умер - стрункой встань!
Господь, узри орловскую поблажку!
Он дал без слов, не вытянувшись в рост,
не закричав от боли и от муки,
он был велик воистину - и прост,
хоть мог вполне считать людей на штуки.
За что? За что? Я закрываю дверь,
я ухожу, почти больной от счастья.
Я уцелел. Я не растоптан властью.
Как жить? Во что не верить мне теперь?
Кистеперов
(четвертый рассказ в стихах,
верней - в песне)
У Кистеперова в дому с утра до ночи все в дыму.
Жена ворчит, а тесть бубнит, а теща скалится.
А он купил себе щегла и с ним, забросив все дела,
поет в два голоса и на фиг не печалится.
Но тесть, напившись добела, зажарил и сожрал щегла,
а теща весело ржала, тряся сережками.
Но Кистеперов не был зол, он скромно рыб себе завел,
он им "цып-цыпа" говорит и кормит крошками.
Жене терпеть невмоготу такую в доме мокроту,
она скормила рыб коту без сожаления.
А Кистеперов - на семь бед один ответ: велосипед
купил и ездить стал с улыбкой наслаждения.
Но теща, взявши на подъем пятипудовый бак
с бельем,
споткнулась о велосипед и насмерть грохнула.
У Кистеперова слегка позачесалася рука,
но опустилась - лишь душа тихонько охнула.
И ждали теща и жена, что он уймется, сатана,
но Кистеперов с новой силой дурью мается.
Теперь сидит он дотемна, сидит, подлюка, у окна,
все время видит че-то там - и улыбается...
Без названия
(У рассказа нет названия, потому что
рассказанное в рассказе не поддается
никакому наименованию,
да и осмыслению тоже.)
Случилось это очень давно - семнадцатого июля одна тысяча девятьсот семьдесят
девятого года.
Но в Саратове.
Василий Анадырьев ехал в троллейбусе, и к нему обратился человек на незнакомом языке.
Иностранец, благожелательно подумал Анадырьев, не сообразив в простоте своей, что
иностранцу в Саратове оказаться никак невозможно: город-то закрытый! Он развел руками и
поднял плечи, извиняясь и показывая, что не понимает по-иностранному.
Иностранец вместо того, чтобы отстать и обратиться к кому-нибудь другому, вдруг
рассердился, закричал на Анадырьева. И по его крику, по тому, как пучил он при этом глаза, по
конфигурации лица, по одежде и многим другим приметам Анадырьев вдруг понял, что это не
иностранец, а свой, отечественный человек.
Уж не оглох ли я? - испугался Анадырьев. - И стал заново старательно слушать.
Нет, не оглох, слова человека слышит ясно - как слышит его и остальной весь
троллейбус, уж очень громко человек кричит. Но вот значения слов - хоть убей! - никак не
понять! Тогда, оставив свое недоумение на потом, он начал соображать, что же нужно
сердитому человеку? И догадался: тот спрашивает Анадырьева, стоящего у двери, собирается
ли он выйти, а если не собирается, пусть уйдет с дороги к такой-то матери!
Анадырьев не собирался выходить, ему было ехать еще двенадцать остановок до родного
Государственного Подшипникового Завода Номер Три (ГПЗ-3), и он посторонился с улыбкой.
Сердитый человек выскочил, а Анадырьев поехал дальше.
Не склонный долго на чем-то фиксироваться, он уже готов был забыть про этот пустяк, но
что-то мешало ему. Он стал прислушиваться к окружающему говору, пытаясь выделить из него
слова и мысли - и не сумел. Он ничего не понимал. Он ехал в троллейбусе, словно набитом
иностранцами. Этого быть, конечно, никак не могло. Значит, что-то со мной случилось! -
подумал Анадырьев. - Если в одном троллейбусе не могут быть все иностранцы, значит - я,
что ли, вдруг стал иностранцем?
Он посмотрел в окно и увидел, вроде то, что и всегда видел, а все же что-то не то.
Например, вывески магазинов. Какие-то буквы написаны, а во что они складываются - в
"Молоко", "Хлеб" или в "Гастроном" - непонятно!
Тревожно стало Анадырьеву. Достал он тогда из кармана свой пропуск на завод ГПЗ-3,
развернул. Свое лицо узнал сразу, а вот фамилии, имени, отчества прочесть не смог. Еще в
пропуске было длинное слово, очевидно, оно означало: эксплуатационник, потому что
Анадырьев, слава Богу, помнил название своей специальности, но из каких букв и каким
образом складывалось это слово, Анадырьев, враз обезграмотев, не разумел.
При этом, даже и тревожась, Анадырьев оставался хладнокровен. Не такой он человек,
чтобы сразу впадать в панику. Много била, мяла и испытывала его судьба, а он - жив и здоров.
На благо семьи, общества и самого себя. Хотя били, мяли и испытывали его как раз и общество,
и семья, да и он сам, что греха таить.
Ладно, подумал он. Ну, допустим, я иностранец. Но какой нации? На каком языке говорю?
Если вообше говорю?
Он решил попробовать и обратился к впереди стоящему человеку с обычным вопросом:
выходите ли, мол?
Тот глянул на него с некоторым удивлением, но кивнул. Значит, догадался Анадырьев, он
понял смысл, не поняв слов. Анадырьев и сам не понял на каком языке говорит, но дело-то
сделано - человек ответил, кивнул, а потом и вышел, а за ним и Анадырьев, поскольку это
была его остановка.
Он оказался на работе за пять минут до начала работы и успел выслушать анекдот, очень
смешной, Анадырьев не уловил, в чем суть, но заразился смехом окружающих. Потом была
производственная летучка на полчаса, где Анадырьеву пришлось делать доклад о состоянии дел
во вчерашней смене. Он, полностью уйдя в заботу о своем участке, говорил, не вспомнив о том,
что его могут не понять. Но все слушали спокойно, а начальник цеха даже кивал головой -
усваивая, как всегда, информацию. В свою очередь он дал указания - и неизъяснимым
образом Аныдырьев тоже все понял - и пошел крутиться в привычном рабочем колесе. Он
что-то кому-то горячо говорил, ему что-то не менее горячо говорили: участок у них был уж
очень горячий, и по одному сверканию глаз и мельканию жестов понятно было, что к чему.
Но тут, как на грех, мимо проходил человек из Первого отдела, подполковник в отставке
Ячнев. Что такое Первый отдел, вы все прекрасно еще помните, а кто не помнит, я, к
сожалению, им не смогу объяснить, потому что сам уже забыл. Но рассказу это не мешает.
Ячнев услышал какие-то слова Аныдырьева - и его как кипятком ошпарило. Иностранец
на нашем заводе! - с ужасом подумал он. Быть этого не может!
Но, человек сильной закалки и профессионализма, взял себя в руки, подошел к
Анадырьеву и спросил - и даже не без некоторого ехидства, в котором слышалось торжество
разоблачительства: Парле ву франсе? Шпрехен зи дойч? Ду ю спик инглиш? Какими судьбами
в наших краях?
Анадырьев смотрел на него с напряжением. Ячнева он и раньше не понимал, а теперь тем
более.
- Позвольте! - очень серьезно сказал ему в таком случае Ячнев, взял под руку и повел в
администрацию. - Кто знает этого человека? - спросил он там.
- Ты что, Василь Кириллыч? Это ж Анадырьев, эксплуатационник наш! - воскликнули
все.
- А вот пусть он подтвердит!
Анадырьев, видя, что от него ждут каких-то объяснений, стал рассказывать о
приключившемся с ним непонятном казусе. Сперва раздался хохот. Но скоро все утихли,
замолкли, слушали Анадырьева, разиня рты.
- Вот так-то! - веско сказал Ячнев. - И сел за телефон, набрал номер и стал говорить
особенным голосом - вроде, не так уж и тихо, но никто ни единого слова не разобрал.
- Выясним! - успокоил присутствующих Ячнев, положив трубку.
Анадырьев забеспокоился. Он переживал, что работа брошена, что без него что-нибудь
случиться может - и стал это объяснять начальству, но все отводили глаза в сторону.
- Завод! Семья! Дети! - говорил Анадырьев о самом дорогом приехавшим за ним
людям, не желая, чтобы его с этим дорогим разлучали.
Но они увезли его.
И я ничего с тех пор не знаю про него.
А знать хочется - чтобы понять, что же случилось, что же произошло. Поэтому если кто
встретит Анадырьева, большая просьба - сообщить.
Я даже обойдусь и без объяснений этого случая, мне б только знать, что не пропал
человек, что жив, здоров и, может быть, даже опять весел.
Детектив
Илонин всю жизнь мечтал быть сыщиком. Таким, как Шерлок Холмс - с
интеллектуальным дедуктивным методом. Но он работал учетчиком по учету рабочего времени
на автобазе, потому что понимал, что в рамках милиции его способностям развиться не дадут, а
частного сыска у нас в стране не было, когда же он появился, то Илонин уже вышел на пенсию.
Тем не менее, он читал серьезную криминалистическую литературу, развивал
наблюдательность и вел дневник своих наблюдений. Он верил, что рано или поздно его
способности проявятся в полном блеске. Что и случилось.
Однажды он приехал в Москву к родственникам. А на другой день к этим родственникам
явился еще один родственник, но по другой линии - молодой человек, для поступления в
высшее учебное заведение. Три дня Илонин посматривал на него, а на четвертый тихим
голосом вызвал по телефону милицию. Голос его был настолько убедителен, что милиционеры
сразу приехали - причем из очень серьезного отдела. Они приехали, Илонин указал им на
спящего юношу.
- А мы-то ищем! - обрадовались они и взяли парня. Тот не сопротивлялся, ворчал
только, что не дали зубы почистить.
Московские родственники Илонина были потрясены.
- Завтра все объясню, - спокойно сказал Илонин и лег спать.
Семья еле дождалась его пробуждения, но, проснувшись, он обстоятельно помылся,
позавтракал, выпил кофе и закурил - и лишь после этого приступил к рассказу.
- Как вы думаете, леди и джентльмены, - начал он, - с чего начались мои подозрения?
А вот с чего. У вас много книг, ведь так?
- Так, - ответило заинтригованное семейство.
- Так! Любой более или менее вежливый и культурный человек обязательно осмотрит
книжные шкафы и полки. Как вы стали бы осматривать? - спросил он главу семейства.
Тот смущенно подошел к полкам и встал перед ними.
- Вот так.
- А те, которые пониже? Наклонитесь, наклонитесь!
Краснея, глава наклонился.
- Смотрите все! - сказал Илонин. - Как склоняет голову Иван Ильич? Он склоняет
влево - и это естественно! Юный же ваш родственник - и опосредованный мой - склонял
вправо!
- Ну и что? - не понимал Иван Ильич.
- А то! А то, что на корешках руских книг надпись идет слева направо или снизу вверх,
если они стоят торцом, и, читая, естественно склонять голову влево, чтобы прочитать заглавие.
На иностранных же - сверху вниз! И он склонял голову вправо, хотя тут же попраатялся. И я
понял, что он, скорее всего, иностранный шпион, причем родившийся за границей. Есть
привычки, оставшиеся с дества, неискоренимые, и одна из них подвела его!
Семья ахнула.
Но это еще не все, - совершенно спокойно сказал Илонин.
Конец рассказа
Скрипка Страдивари
Всем известно, что саратовцы большие любители музыки - как эстрадной, так и
симфонической. Они с удовольствием и постоянно слушают музыку по радио, из телевизоров и
магнитофонов, с проигрывателей, ходят даже на концерты - и эстрадные и, само собой,
симфонические.
Только К-ов не любил музыки. Рассказ этот документальный, поэтому я не хочу
полностью называть его фамилию и выставлять человека на всеобщее обозрение, я ведь не
кляузник какой-нибудь, не фельетонист и не литературный какой-нибудь критик.
Итак, К-ов не любил музыки, но странною, переиначим классика, нелюбовью. Он не имел
дома ни магнитофона, ни радио, в телевизоре музыкальные передачи переключал на устные. Но
если, все же, ему случалось услышать музыку - допустим, из открытого окна, будучи во дворе,
или из машины, или подростки мимо пройдут с магнитофоном в обнимку, он морщился с
досадою и неизменно говорил окружающим:
- Мне бы скрипку Страдивари, я бы тогда вам сыграл!
Его соседи знали, что такое скрипка работы великого мастера Страдивари, они все
смотрели детективный фильм, как такую скрипку украли, фильм серий на восемь или десять -
поневоле запомнишь. Знали, что инструменты этого мастера великолепны и безумно дороги, в
Саратове ни одной такой нет, их во всем мире-то несколько штук, знали они и то, что К-ов,
проживая их в доме с незапамятных времен, никогда ни на чем не играл. Поэтому считали эту
фразу не более, чем доброй шуткой. И откликались:
- А на обычной скрипке ты не сыграл бы?
- А стеклом по стеклу не пробовали царапать? - отвечал вопросом на вопрос К-ов.
В общем, поскольку, кроме этого чудачества, никакой особенной придури в К-ве не
замечали, то считали, что он просто имеет свой пунктик, свою шуточку. Многие в этом
большом доме имели свои шуточки. Кочегар котельной М-ов тоже любил пошутить над собой,
выползая из подвала весь черный, размахивая руками и радостно крича встречающей его
гневной жене:
- Грачи прилетели!
Но лететь не мог, а, наоборот, падал, и приходилось жене с помощью мужчин впихивать
его в лифт и везти на седьмой этаж. Если ж лифт был неисправен, то волокли М-ва обратно в
подвал.
Другой, Л-нин, имел привычку, увидев идущий на посадку пассажирский самолет (а это
было часто, потому что дом находился неподалеку от аэродрома, который в Саратове, как вы
знаете, в городской черте), задирать голову и азартно говорить:
- Спорим на червонец - упадет!
Спорить с ним никто не собирался, понимая, что он не отдаст, а говорит только ради
юмора, - никто не припомнит случая, чтобы хоть один самолет упал при посадке, и с чего у
Л-на в голове эта неотвязная идея? - непонятно было.
Время шло. Родившиеся родились, умершие умерли, К-ов состарился, в доме появились
люди новые - или стали таковыми выросшие дети старых людей, энергичные, со своими
понятиями о юморе и жизни вообще, и прежние шутки их почему-то раздражали, они
органически не переваривали абсурда, мешающего им по-новому понимать действительность.
М-ова, который уже был не кочегаром, а пенсионером, они еще терпели, когда он, верный
привычкам, изображал прилетевших грачей - но уже на балконе своей квартиры, -
любителей таскать его на седьмой этаж не находилось более, а подвал занял другой человек,
молчаливый, без шуток, он никуда не выходил, а падал там, где работал - без доброй усмешки
и острого словца. Л-нин со своим падающим самолетом раздражал их больше. Эти люди часто
летали на самолетах, им не нравилась его шутка, они запретили ему ее произносить, он
замолчал и вскоре умер.
Но особенно почему-то их стала злить фраза К-ва: "Мне бы скрипку Страдивари, я бы вам
сыграл!"
"Говнюк ты старый! - сердито говорили ему. - Ты хоть не на скрипке, ты хоть на
балалайке сыграй, ты же глухой, как пень, у тебя вон рука уже левая не гнется, дурак ты такой!
Прекрати глупости говорить, не абсурдизируй начавшуюся светлую рациональную жизнь,
оглянись, тут дети ходят, мудильник ты стоеросовый, пидарас замшелый, а ты их словами
своими пугаешь, козлище вонючее!"
Но К-ов не унимался. Только лишь заслышит откуда музыку, тут же:
- Мне бы скрипку Страдивари... - и т.д.
Наконец один из этих новых людей, Н-ев, не выдержал. У него был пламенный характер,
он был человек крайне деловой и привык, чтобы все отвечали за свои слова. Пустая похвальба
К-ва выводила его из себя.
- Значит, - спросил он однажды, - если дать тебе скрипку Страдивари, ты сыграешь?
- Сыграю, - кратко ответил К-ов.
- Ну ладно, - со злостью закричал Н-ев, - я тебе привезу скрипку Страдивари! Если ты
сыграешь на ней хотя бы чижика-пыжика, будешь жить, если нет, пожалеешь, что на свет
появился, я с тобой такое сделаю!
И в тот же день, горячий, полетел в Москву. Там он нашел знаменитого скрипача С-на,
играющего на бесценном инструменте работы Страдивари и предложил ему гастроли в
Саратове с одним условием: он даст поиграть пять минут на своей скрипке некоему человеку.
Музыкант С-н гастролям обрадовался, но в чужие руки скрипку давать категорически
отказался.
- Она ведь и не моя даже, - говорил он. - Она государственная, я ее после каждого
коцерта сдаю. Честно говоря, мне на гастроли ее брать запрещено, придется, извините,
сжульничать, так что обеспечьте охрану.
Н-ев пообещал охрану, назвал сумму за гастроли - при этом играть вовсе не обязательно,
и сумму за пятиминутный скрипкин прокат.
Не выдержала душа музыканта, согласился он.
Мигом-мигом схватил его за шкирку Н-ев и примчал в Саратов на самолете, который, по
своему обыкновению, не упал, мигом-мигом привез его к себе домой, позвал К-ва, позвал
других жильцов, не боясь свидетей, так как вообще ничего не боялся, вынул на опасливых
глазах музыканта С-на скрипку многовековой давности, потертую, с трещинками лакировки, но
всем, кто присутствовал, сразу ясно стало, даже тем, кто скрипку живьем
...Закладка в соц.сетях
