Жанр: Драма
Антиабсурд, или книга для тех, кто не любит читать
...неизвестно.
Они встретились через сорок семь лет, 9-го августа 1994 года, на вокзале.
Алексей Александрович сидел в подземном переходе, грязный, оборванный, со
смугло-черным потным лицом, держа в руке сторублевую бумажку. Это называется - ловить
на живца, сотенной бумажкой намекалось прохожему: другие дают, дай и ты, не будь хуже
других! Степан Сергеевич Козлов, только что сошедший с поезда, поймался на эту уловку по
доброте души, вынул сто рублей, не жалея о них, а жалея о своем безвозвратно ушедшем
детстве, проведенном в этом городе, который вот так вот убого встретил его после долгих лет
разлуки. Степан Сергеевич был капитаном морского пассажирского корабля, он был строен и
красив в белоснежном своем костюме, несмотря на 59 лет возраста. Он дал нищему сто рублей,
а тот поднял голову и тут же узнал Козлова и восторжествовал, потому что пришла его минута.
- Козел! Козел! - закричал он, указывая скрюченным пальцем на капитана дальнего
плавания, разоблачая его и ожидая, что толпа в переходе остановится и начнет неумолимо,
неутолимо, зло и справедливо смеяться над человеком, который вопреки своей фамилии
нацепил на себя роскошный капитанский китель, - и настигнет Козлова неминуемый
несмываемый позор!
Но народ не остановился. И смеяться никто не стал.
А Козлов не узнал Мосолова.
Ему было неловко. Он понимал, что это кто-то из его детской поры, а кто - не мог
вспомнить. Поэтому он молча стоял и улыбался, не обижаясь на крики нищего.
- Козел! Он же Козел! - надрывался Мосолов! - Козел, бяша, бяша, бе-е-е! Ну, ты
Козел! Вы гляньте, вот Козел, а?!
Степан Сергеевич пожал плечами и пошел своей дорогой - к тете, сестре матери,
представляя, как она, старушка, будет ему рада.
Алексей Александрович закричал ему вслед - уже что-то нечленораздельное, дикое.
- Насшибает денег, налакается и вопит! - раздраженно промолвил кто-то.
Остальные промолчали, лишь удивились, что есть люди, имеющие еще силы на
раздражение.
Термометр на здании вокзала показывал трицать пять градусов жары.
Вор-"щипач", проходя мимо Алексея Александровича, кинул ему тысячу, даже не глянув
на него, а глядя внимательно на окружающих: жизнерадостно, профессионально, азартно, с
аппетитом.
9 августа 1994 г.
Учудил
Никто не ожидал этого от Котаева.
Его знали как служаку, забубённого семьянина, человека строгих и скучных привычек и
правил.
И ведь не в той поре, когда возникают рецидивы юношеских фантазий, уже и лыс стал,
воспитал двух дочерей, дачу оборудовал, в выходные дни возится со старенькой машиной
"Москвич-412", по вечерам читает газеты, одновременно поглядывая в телевизор "Радуга-701",
ужинает не позже, чем за два часа перед сном.
Когда многое стало меняться, рушиться, перестраиваться и тому подобное, Котаев остался
прежним. Добродушно и приветливо встретил он свое пятидесятилетие, и все, кто видел его,
непьющего, ухаживающего за гостями, даже краем мысли не мог представить, что он может
выкинуть подобную штуку.
А он ровнехонько через три года после этого юбилея, двадцать седьмого августа одна
тысяча девятьсот девяносто четвертого года, взял да и выкинул, оставив сослуживцев, друзей,
знакомых и домочадцев в полном недоумении.
- Вот так учудил! - говорили все ошарашено и качали головами.
27 августа 1994 г.
Не сбылась
моя мечта
(1987-1994)
Алексей Тихонович Благодуров мечтал построить дом.
Он мечтал о доме, как о женщине.
Он представлял теплый уютный взгляд его вечерних окон, таинственность его закоулков,
подобных таинственности женской души, защитительность его стен, подобных
защитительности женской заботы. И, как любимая женщина всегда в тебе и с тобой, так и дом
оставался бы всегда в нем и с ним, как к любимой женщине возвращаешься с
хрустально-хрупкой звенящей и дрожащей радостью, так и он нетерпеливо возвращался бы к
дому из дальних странствий, хотя, по правде сказать, Алексей Тихонович никуда никогда не
ездил, будучи по профессии оператором станков с ЧПУ, то есть Числовым Программным
Управлением.
Мечтая о доме и живя с родителями в двухкомнатной квартирке, Алексей Тихонович
Благодуров решил жениться, не имея при этом никакой склонности к семейной жизни, но ведь
дом для одного человека - дичь и чушь, дому обязательно нужна семья.
Долго ли, коротко - и вот он сидит в домашнем кругу с женою Ларисою, с детьми
Степаном 13-ти лет, Мариной 10-ти лет и Володей 6-ти лет, он сидит, допустим, вечером
тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, наливает рюмочку,
выпивает и спрашивает младшего Володю:
- Как ты думаешь, Володька, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?
Володя думает о девочке с третьего этажа, о заливистой собаке с четвертого, о балконе, с
которого летом хорошо пускать бумажных голубей и мыльные пузыри на головы радостным
прохожим (правда, он не видит их радости, потому что прячется за перилами балкона), он
думает сразу о многом и сердито отвечает:
- Да ну его!
- Почему? Свой дом! Сад! У каждого комната отдельная! - удивляется Благодуров.
Володька молчит.
Тогда Алексей Тихонович наливает вторую рюмочку, выпивает и задает вопрос Марине:
- Как ты думаешь, Маринка, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?
Марина боится перемен. Она даже из класса в класс переходит с неохотой и опаской,
привыкая целый учебный год жить в одном классе. Нет, нате вам - иди в другой. По этой же
причине она, странная какая девочка, не любит своих дней рождения. То было девять лет, а то,
здравствуйте пожалуйста, сразу десять! Неприятно как-то. Но она послушлива, она видит, чего
от нее ждет отец и, отпивая чаю, говорит:
- Да уж, конечно, в своем-то доме лучше.
- Почему? - просит объяснения Алексей Тихонович, с улыбкой поглядывая на жену
Ларису.
- Ну, так, вообще, - пожимает плечами Марина.
Не удовлетворенный ответом, Алексей Тихонович наливает третью рюмочку и
обращается к старшему сыну Степану:
- Как ты думаешь, Степан, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?
- Само собой, в доме! - желчно отвечает подросток Степан, которого никто не любит на
этом свете - да и будь он проклят вообще, весь этот свет! - И где-нибудь в другом городе, -
добавляет он. - Мне тут климат не нравится.
- Климат климатом, но почему в доме-то лучше? - как бы даже ошарашен ответом
Алексей Тихонович, продолжая лукаво посматривать на Ларису.
Степан ответом не удостаивает. Полный тоски, разочарования и светлой надежды, встает
он из-за стола, с шумом отодвинув стул и идет смотреть в темное окно, думая о беспросветном
прошлом и загадочном грядущем.
Алексей Тихонович наливает очередную рюмочку, выпивает и спрашивает теперь уже
жену Ларису:
- Как ты думаешь, Ларка, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?
Лариса лишь вздыхает - и Алексей Тихонович ласково треплет ее по плечу.
Он понимает, что никогда у него не будет своего дома: не заработает, не соберет на него
денег. Нет, он мог бы напрячься и приобрести деревянную развалюшку на окраине города за
две-три тысячи рублей денег по ценам одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, но ему
нужен не деревянный, не плохонький - и не готовый вообще, ему нужен большой, каменный,
и чтоб самому построить его.
Он выписывал журналы и покупал книги о прикладных ремеслах, из них узнавал, как
штукатурить стены, настилать полы, выложить печь, теоретически он вполне мог владеть
рубанком, мастерком, топором, молотком и гвоздодером, прикупал время от времени эти
инструменты и аккуратно раскладывал на полках в крохотной кладовой, часто по вечерам
открывал ее, любуясь ухоженными, готовыми к делу предметами строительной работы. Не раз
и не два перечитывал он книгу о Робинзоне Крузо, завидуя ему: во-первых, под рукой у
Робинзона была тьма-тьмущая природных стройматериалов, во-вторых, он мог выбрать для
дома любое место, в-третьих, вокруг совсем не было людей и никто ему не мешал.
Понимая, что никогда он не построит настоящий дом, Алексей Тихонович строил дома
игрушечные, выпиливал их из фанеры, и это были чудо-дома: трехэтажные, с мансардами, с
соляриями, со всяческими резными украшениями. Он проводил туда электричество и по
вечерам, гася свет в комнате, в игрушечном доме, наоборот, включал - и ему казалось, что там
живет кто-то; правда, сам дом из-за внутреннего света становился не виден, но зато этот свет в
темноте был таинственней и приманчивей, чем свет на свету.
И вот однажды, а именно тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят
шестого года, Алексей Тихонович, как всегда, налил первую рюмочку и задал первый вопрос
семилетнему уже сыну Володьке:
- Как ты думаешь, Володька, лучше в такой вот квартире жить или в собственном доме?
Володька ответил не прямо. Он сказал:
- А вон на Перспективной улице грузовик с кирпичом в канаву перевернулся. Грузовик
выволокли, а кирпичи неделю лежат. На целый дом хватит.
Лариса погладила его по голове за то, что он растет и умнеет, Марина снисходительно
усмехнулась детской наивности, Степан вовсе пропустил мимо ушей, а Алексей Тихонович
вместо того, чтобы пить дальнейшие рюмочки и опрашивать других, лучше ли жить в такой вот
квартире или в собственном доме, поднялся, отошел к окну и задумался. Потом обернулся,
посмотрел на Володю и вытер глаза.
С этого момента жизнь его изменилась. Он купил - и даже в центре города - старенький
домишко на слом всего за одну тысячу рублей денег, главное ведь было - не дом, а участок,
место. Он собственноручно разобрал дом по бревнышку, по досточке, по гвоздику, выбрасывая
гнилое и непригодное и сортируя все мало-мальски стоящее.
Кирпичи из канавы, само собой, давно уже растащили, но он не огорчался, он знал -
вспомнив это во время вещих Володькиных слов - что по городу кучками и в одиночку
валяется великое множество бесхозных кирпичей - и как он раньше-то этого не замечал! С
другом школьного детства Витей Рукомойниковым, строителем теперь, он обсудил и выяснил,
что на постройку двухэтажного дома потребуется никак не меньше 15 тысяч кирпичей. Если
собирать по 3 кирпича в день, то уйдет на это около 14 лет, если по пять - восемь с
небольшим, если ж, например, по восемь кирпичей с довеском ежедневно, то можно и в пять
лет уложиться.
Естественно, Алексей Тихонович решил собирать по восемь. Он купил рюкзак и каждый
вечер выходил на промысел, и не возвращался, пока в рюкзаке не оказывалось восемь
кирпичей. В выходные дни получалось больше.
Вскоре выяснилось, что у него есть конкуренты. Свернув однажды в подворотню, где из
лужи торчал крепкий, мощный, большой, темно-красный, видимо еще дореволюционной
выделки кирпич, он был вдруг отброшен к стене и с недоумением смотрел от стены на тощего,
небритого и злого гражданина, засунувшего в лужу руки. Расшатав, гражданин вытащил
чавкнувший прощально кирпич и засунул его в огромный, просто невероятных размеров
портфель с ручкой, укрепленной алюминиевой проволокой, вытер руки об одежду и сказал
Алексею Тихоновичу:
- Не лезь вперед батьки в пекло!
И ушел, а Алексей Тихонович долго еще размышлял, почему щетинистый человек считает
себя батькой, а цель свою - сходную, наверное, с мечтой Благодурова, - пеклом.
Другой раз он увидел сразу два кирпича. Новехонькие, с иголочки, силикатные, большие,
белые, четко-ребристые и гладкогранные, искрящиеся на солнце крупинками кварца, они были
как два брата-близнеца и лежали рядышком прямо посреди проезжей части. Он направился к
ним - и тут заметил человека, тоже к ним явно стремящегося с противоположной стороны,
человека с маниакальными глазами грибника или охотника. Алексей Тихонович рванулся.
Взвизгнула машина.
Взвизгнул женский голос.
Потемнело в глазах, удар же воспринят был тупо - словно сперва Алексей Тихонович
потерял сознание, а потом на него наехала машина.
Очнулся он на тротуаре, над ним хлопотал тот самый человек.
Алексей Тихонович приподнялся на локте, жадно глядя на дорогу.
- Вот он, вот он, ваш кирпич, - успокоил его человек. - Зачем вы так спешили?
Кирпичей - два, поделили бы по интеллигентному. Зачем на гибель идти из-за этого?
В разговоре выяснилось, что человек этот, по фамилии Хлопцев, тоже собирает кирпичи
- на дачу. Не имея машины, он ежевечерне отвозит на автобусе за 35 километров десяток
кирпичей, но не складывает на участке, где запросто растащат, а закапывает каждую новую
партию в окрестных лесах, разнообразно помечая эти тайники и нанося на карту. Он показал
Алексею Тихоновичу эту карту - без опаски, потому что она была насквозь зашифрована,
показал также и план-проект дачи, которую собирался выстроить. План явно имел позднейшие
добавления. Дело в том, что Хлопцев сперва хотел построить одноэтажную дачу из 5 тысяч
кирпичей, собрал эти пять тысяч и решил продолжить, чтобы дача была двухэтажная, собрал и
десять, и пятнадцать, и двадцать уже, в плане пририсованы были бассейн, баня, гараж, теперь
ему вполне хватало на все, но он наметил достичь цифры двадцать пять тысяч - чтобы, когда
начнется горячка строительства, не испытать разочарования при неожиданной нехватке
материала. Занимался он этим восемнадцать лет.
Говорить с единомышленником было интересно, но Алексей Тихонович чувствовал
усиливавшуюся боль в ноге. С помощью Хлопцева он добрался до больницы. Оказалось:
перелом.
Он вынужден был потерять из-за этого почти месяц, но через месяц, даже еще не сняв
гипс, уже вновь ходил по улицам, собирая всякий раз на кирпич больше нормы - чтобы
наверстать упущенное время.
И вот настал момент, когда он пересчитал кирпичи и обнаружил, что их даже больше
пятнадцати тысяч. Тогда он взялся за остальное: доски, шифер и толь, цемент, песок (ведрами),
щебенку и керамзит (с помощью тачки), - и при этом ни Боже мой не посягал на
государственное или чужое, пользовался лишь явно брошенным, никому не принадлежащим,
чего в миллионном городе Саратове (где, как вы, конечно, сами догадались, и разворачивались
события) вполне достаточно на любой вкус и выбор.
Он соорудил на своем участке сарайчик, ночуя в нем, чтобы не разворовали богатства,
днем же дежурство поочередно несли его дети, понуждаемые и уговорами, и иногда окриками,
но более всего их покоряла и подавляла воля отца, неугасимо горевшая в исхудавших глазах.
И вот все было готово.
Зван был школьный друг детства Витя Рукомойников и подтвердил: да, все готово.
Можно начинать. Это был май месяц одна тысяча девятьсот девяносто третьего года.
Наметив с утра приступить к работе, Алексей Тихонович на радостях немного выпил и
уснул в своем сарайчике с желанием поскорей проснуться.
Проснувшись же, увидел, что возле его подворья стоят две большие грузовые машины и
одна легковая. Возле легковой, прищурясь, стоял молодой человек в элегантном светлом
костюме, а к грузовым, мелькая, как муравьи, множество крепких бритоголовых пареньков в
спортивных одеждах подтаскивали стройматериалы, кучи и штабеля которых таяли на глазах.
Алексей Тихонович бросился к одному из них, отнимая доску (доска была памятная, с
общеизвестной надписью белой краской, он выловил ее из Волги во время ледостава,
простудившись чуть не до смерти), - но получил по зубам и упал на землю. Вскочив, он
подбежал к молодому человеку и задыхаясь, спросил:
- Вы кто? Бандит? Мафия?
- Бандит и мафия, - даже без всякой гордости согласился молодой человек.
- Это... мой... дом! - выдавливал сквозь горловые спазмы Алексей Тихонович.
- Зачем тебе такой дом? - добродушно удивился молодой человек. - У тебя уже есть
дом! - и указал на сарай.
Алексей Тихонович схватил было его за грудки, но молодой человек стряхивающим
движением пальцев отбросил его от себя на несколько метров.
Дом - ДОМ! - ДОМ! - ДОМ! - ДОМ! - пусть нерожденный еще, но Дом, - исчез в
мгновенье ока.
- Только не связывайся с ними, - сказала жена Лариса и он с трудом посмотрел на нее,
вспоминая, что она у него есть.
- Это такие люди... - подтвердил и друг школьного детства Витя Рукомойников.
- Убью... Убью... - в беспамятстве шептал Алексей Тихонович почерневшими губами.
Трое суток он пролежал без движения, без сна и без пищи в своем сарайчике, а на
четвертый день встал и отправился к другому другу своего школьного детства - Семену
Семенову, которого частенько видел в большой черной машине, рассекающим городские
пространства так, словно на этих пространствах вовсе нет людей.
- Подскажи, как выйти на них, на этих - сказал он Семену Семенову.
Семен Семенов сразу все понял. Он долго притворялся, что ничего и никого не знает, но,
наконец, по чувству давней дружбы, дал Алексею Тихоновичу сведения о людях средних, но
имеющих выход к большим.
Алексей Тихонович пришел к этим средним людям и потребовал встречи с самым
главным, какой только есть. Средние смеялись, шутя били его руками и плевали в лицо. Он
терпел и настаивал. Тогда шутки ради позвонили кому-то и получили добро: Алексея
Тихоновича повезли в самое что ни на есть логово, оказавшееся обычным домом, правда, очень
большим, с башенками и готическими окнами, которые показались Благодурову безвкусными.
Человек с приятными ореховыми глазами и в белой рубашке спросил, чего ему надо.
Алексей Тихонович объяснил.
- Уйди, - сказал ему человек с ореховыми глазами, - и радуйся, что остался жив. Из-за
такого пустяка меня беспокоить! - удивился он.
- Это пустяк? - спросил Алексей Тихонович. И, подскочив к человеку с ореховыми
глазами, ударил его по щеке и закричал, что он всех тут измордует, перережет и перестреляет,
если ему не вернут все в целости и сохранности до последнего гвоздика.
Человек с ореховыми глазами был в той стадии пресыщенности жизнью, что ему хотелось
от самого себя поступков парадоксальных и непредсказуемых. Челядь ждала ужаса и жадно
смотрела, любя видеть, как живое превращается в мертвое, смотрели на Алексея Тихоновича.
Но человек с ореховыми глазами приказал:
- Ладно. Узнайте, кто это сделал и разберитесь.
Кто-то из приближенных даже хихикнул от неожиданности, человек с ореховыми глазами
посмотрел на него с легким раздражением и убил его.
На следующий день те же грузовики привезли все обратно, те же парни сгружали
стройматериалы под присмотром того же мафиозного бандита в светлом костюме.
И строительство началось.
Алексею Тихоновичу помогали и жена, и дети, и друг детства Витя Рукомойников - и к
осени были возведены стены, накрыта крыша, оставалась лишь внутренняя отделка. Мимо же
строительства, начиная еще с весны, похаживал некий товарищ административного вида с
жизнерадостной лукавинкой во взгляде. И вот, когда дом был почти готов, он весело окликнул
стоящего на крыше на осеннем ясном ветерке Алексея Тихоновича:
- Зря стараетесь, однако!
- Это почему ж? - спросил Алексей Тихонович.
- А потому ж, - сказал товарищ, а дальше не сказал, подождал, пока Благодуров
спустится к нему. Тот спустился.
- Этот участок улицы под снос идет по планам застройки данного микрорайона. Снесут
эти развалюхи, - оптимистически показал она направо и налево, где действительно были
сплошь старые дома, - и построят большой красивый современный дом.
- Под снос? - переспросил Алексей Тихонович. - Не может быть. Вы-то откуда
знаете?
- А я, будет вам известно, районный архитектор. Кому и знать как не мне!
Кооперативный большой дом будет тут!
- Пусть. Но мой дом сносить нельзя, - убедительно сказал Алексей Тихонович. - Он
же новый, он недостроенный даже!
- Что ж, из-за вашего нового дома люди должны задыхаться в антисанитарных условиях?
Они ждут не дождутся, когда их снесут, чтоб квартиры получить. А вам бы умнее быть, вам бы
справки навести, а уж после строить.
И товарищ ушел.
А что Алексей Тихонович?
Алексей Тихонович продолжил работу: штукатурил, вставлял окна, красил, в общем,
доводил дом до кондиции, торопясь успеть до холодов.
И успел.
А окрестные дома меж тем пустели. Жители со своим скарбом разъезжались кто куда,
потом притащился бульдозер и в считанные часы соскреб эти жилища с лица земли, превратив
их в труху и пыль.
Приходили административные люди, что-то говорили и предлагали, Алексей Тихонович
их не слышал.
Приходили люди частные - видимо, жильцы будущего дома, досадующие, что
строительство не начинается из-за упрямства наглого частника. Алексей Тихонович их не
слышал.
По ночам в доме били стекла, Алексей Тихонович вставлял новые.
Бросили на чердак что-то горящее, Алексей Тихонович потушил пожар.
Опять явились административные люди и предложили ему другой участок - на соседней
улице, которая никогда не будет снесена ввиду исторической ценности многих расположенных
на ней домов. Алексей Тихонович задумался на всю ночь. Под утро задремал. Его разбудил
взрыв, он выскочил и увидел, что угол основательно разворочен - кто-то использовал
неведомое взрывное устройство.
Тогда Алексей Тихонович принялся молча - так-таки буквально молча и молча -
разбирать дом.
Он разобрал его по кирпичику, по досточке, по гвоздику и за зиму, весну и лето девяносто
четвертого года построил на новом месте точно таким же, каким он и был.
И вот осенью, а именно первого октября одна тысяча девятьсот девяносто четвертого
года, в субботу, он созвал всех, кого знал, на новоселье.
Гости ходили по двум этажам, заглядывали в комнаты, удивлялись и ахали. Алексей
Тихонович пил рюмочку за рюмочкой, но не пьянел, лишь глаза становились все яснее и яснее
- и совсем прояснились и оказались такими, какими знали их всегда дети и жена Лариса, и они
обрадовались отцу и мужу, они вдруг тоже поняли, что это такое, Дом, и старший, Степан,
которому уже было двадцать с лишним лет, выпивал понемногу и спрашивал свою подругу:
- Как ты думаешь, лучше в таком вот доме жить или в какой-нибудь там обычной
квартире?
Подруга смеялась и любила его.
За полночь, когда гости разошлись, когда все в доме улеглись спать, Алексей Тихонович
обошел дом со всех сторон, любуясь им при свете фонарей и луны. Дом был красив. Дом был
хорош.
Но что-то смутное было в душе Алексея Тихоновича.
Сам себя не понимая, он взял офызок красного кирпича и написал большими хмельными
буквами на белой стене:
НЕ
СБЫЛАСЬ
МОЯ
МЕЧТА!
(1987-1994)
И нарисовал рядом крест, не считая себя верующим, но будучи им.
Вот и все.
Кончился рассказ об Алексее Тихоновиче.
Вы скажете: как же так?
Вы спросите: что он имел в виду, если построил дом?
Но откуда я знаю, когда не знает этого сам Алексей Тихонович?
Да и кто сказал вам, милые вы мои, что у человека настоящей мечтой является лишь то, о
чем он явственно мечтает? и что кроме одной мечты у него нет другой, потаенной?
Не подумайте только, русские вы мои, будто Алексей Тихонович написал это спьяну, а
наутро стер. Нет, не стер он это, сделав вид, что не он нацарапал, а кто-то другой - из
хулиганства. Он не стер, он глядит на нее и смутная печаль гложет и гложет его сердце... Не
сбылась моя мечта, шепчут его недвижимые губы, и удивленные глаза смотрят на птиц,
которые стаями кружат в небе: то ли перелетные, то ли к дождю, то ли просто так, от нечего
делать...
1 октября 1994 г.
"Там, где чисто,
светло...
Александр и Мария любили друг друга и произведения Эрнеста Хемингуэя. Сами
понимаете, что такое совпадение возможно лишь в городе Саратове. У них было два праздника:
день их встречи и день рождения Эрнеста Хемингуэя. Оба праздника они отмечали или дома,
если не было родителей, или где-нибудь в укромном месте, - они были неприхотливы в свои
двадцать лет.
Но однажды Мария накануне дня рождения Эрнеста Хемингуэя сказала Александру:
- Пойдем куда-нибудь, где чисто и светло.
Александр улыбнулся. Он, конечно, помнил и название, и содержание одноименного
рассказа. Но они были не в Париже, а я уже сказал где, и большая проблема - отыскать кафе,
чтобы там было светло, чисто и, главное, тихо.
Они пошли наугад и пришли в небольшое кафе: несколько столиков, негромкая музыка и
расторопный элегантный официант. Он тут же подошел к ним и улыбнулся:
- Чем могу, молодые люди?
Александр и Мария были оба непьющими.
- Два кофе и бутылку минеральной, - сказал Александр.
- С удовольствием! - воскликнул официант. - Не нужно ли еще чего? Может, бумагу,
ручку, конверт? Вдруг вы захотите написать письмо?
- Я именно хотел написать письмо! - воскликнул Александр.
- И я, - сказала Мария.
- Итак, два кофе, минеральная вода, два листка бумаги, два конверта и две ручки?
- Вот именно, - подтвердил Александр.
- Минуту! - сказал официант - и сказал это не в переносном смысле, а в буквальном:
ровнехонько через минуту он принес все требуемое и тактично удалился.
Александр и Мария чудесно провели время. Они пили горячий кофе, запивая его
холодной минеральной водой, они беседовали о Хемингуэе, о Париже, который Праздник,
Который Всегда С Тобой, о своей любви, а потом написали письма: он своей тете в город
Белинский Пензенской области, а она своей подруге в город Щучин, что в Белоруссии.
Они подозвали официанта.
- Уже уходите? - огорчился тот.
- Да, спасибо, - сказал Александр.
- Жаль, - сказал официант.
- Мы еще придем, - сказала Мария.
- Погода не балует, - сказал официант.
- Осень, - сказал Александр.
- Главное, чтобы где-то было чисто и светло, - сказала Мария.
- Письма я отправлю, - сказал официант.
- До встречи, - сказал Александр.
И они с Марией ушли, а официант остался, но все трое были наполнены неназойливым
чувством человеческого достоинства.
Через год Александр и Мария опять пришли в это кафе.
- Чем могу? - подошел официант.
Александр улыбнулся Марии и сказал:
- Два кофе, бутылку минеральной, бумагу, конверты и две ручки, мы хотим написать
письма.
Официант упал в обморок, гулко стукнувшись затылком о каменный пол.
От удара он тут же очнулся. Он вскочил и стал бить Александра. Избив, принялся и за
Марию, тоже ее бил и хотел обесчестить, но тут кто-то кликнул милицию. Он бил и милицию
- и бесчестил ее. Словами.
Судебно-медицинская экспертиза признала его нормальным, но склонным к
возбуждению. И его осудили на год исправительных работ по месту рабо
...Закладка в соц.сетях
