Жанр: Драма
Рассказы
...уп, но я согласен: лучше спасти хоть что-то,
чем дать погибнуть всему на свете. Но что революция сделает для народа?
Не верьте прекрасноречию революционных ораторов и прокламациям
революционных писателей! Много ли свободы там, где они пришли к власти?
Разве они не вешают, не расстреливают, не арестовывают точно так же,
как это делали мы? Разве они говорят народу правду? Нет! Если правда их
не устраивает, они распространяют ложь, а за правду казнят.
Великая княжна. Ну разумеется. Почему бы им этого не делать?
Страмфест (не веря своим ушам). Почему бы им этого не делать?
Великая княжна. Да, почему бы им этого не делать? Мы поступали точно так же.
Вы сами этим занимались - секли женщин плетьми за то, что они учили
детей читать книги.
Страмфест. Мятежные книги. Карла Маркса.
Великая княжна. Чушь! Как это можно научить ребенка читать Библию и при этом
не научить его читать Карла Маркса? Чем выдумывать глупые оправдания,
беритесь за оружие и исправляйте свои ошибки. Осудив вас за то, что вы
секли женщин, я еще больше осуждаю вас за то, что вы секли мужчин! Ведь
я сама женщина.
Страмфест. Я вас не понимаю, ваше высочество. По-моему, вы себе
противоречите.
Великая княжна. Ничего подобного! Я просто говорю, что если народ не может
сам управлять своей жизнью, значит им должен управлять кто-то другой.
Если народ не хочет добровольно исполнять свои обязанности, а хочет,
чтобы его принуждали и обманывали, значит, кто-то должен принуждать и
обманывать его. У власти должна быть небольшая группа людей - но людей
способных и энергичных. Из всех подобных групп я принимаю сторону той,
чьи принципы совпадают с моими. Революция так же жестока, как
Панджандрамы, но ее цели совпадают с моими. И потому я - на стороне
революции.
Страмфест. Вы сами не понимаете, что говорите. Это ж чистый большевизм. Вы,
дочь Панджандрама, - большевичка?
Великая княжна. Я готова стать кем угодно, лишь б сделать мир меньше похожим
на тюрьму и больше - на цирк.
Страмфест. Ага! Вам все еще хочется стать цирковой знаменитостью!
Великая княжна. Да! И чтобы в афише стояло: императрица-большевичка. Меня
ничто не остановит. Генерал Страмфест, я вам приказываю: спасите
революцию!
Страмфест. Какую революцию? Какую? Их сотни! Найдите мне двух
оборванцев-революционеров, у которых было бы одинаковое представление о
революции! Что может спасти толпу, если в ней каждый рвется в свою
сторону?
Великая княжна. Только одно - война.
Страмфест. Война?
Великая княжна. Да, война. Только перед лицом общей опасности все эти
враждующие партии поймут, что у всех нас одна задача, и сплотятся в
единую державу.
Страмфест. Браво! Я всегда говорил, что война лечит от всех болезней. Но
чего стоит единая держава, если у нее нет единой армии? И что я тут
могу поделать? Я всего лишь солдат. Я не умею говорить речи, я не
одержал ни одной победы. Армия не пойдет за мной. (Снова уныло
спускается на стул.)
Великая княжна. И за мной не пойдет?
Страмфест. О, если б только вы были мужчиной! Если б только вы были
солдатом!
Великая княжна. Допустим, я вам найду мужчину и солдата?
Страмфест (в ярости вскакивает). А! Этого негодяя, с которым вы удрали!
Думаете через мою голову поставить его во главе армии? Не выйдет!
Великая княжна. Вы обещали все исполнить, вы поклялись. (Марширует, словно
она перед строем солдат.) Я знаю, что только этот человек может
вдохновить армию.
Страмфест. Вы заблуждаетесь! Вы потеряли голову! Какой-нибудь циркач, в
которого вы влюблены.
Великая княжна. Клянусь, что я в него не влюблена. Клянусь, что никогда не
буду его женой.
Страмфест. Кто же он такой?
Великая княжна. Любой другой на вашем месте давно догадался бы. Этот человек
- у вас перед глазами.
Страмфест (оглядываясь кругом). Где?
Великая княжна. Посмотрите в окно.
Генерал бросается к окну. Великая княжна скидывает шубу
и оказывается в мундире панджеробаенского гусара.
Страмфест (глядя в окно). Где он? Я никого не вижу.
Великая княжна. Здесь, глупый вы человек.
Страмфест (обернувшись). Вы! Святые небеса! Императрица-большевичка!
КОММЕНТАРИИ
Послесловие к пьесе - А.С. Ромм
Примечания к пьесе и предисловию автора - С.Л. Сухарев
АННАЯНСКА,
СУМАСБРОДНАЯ ВЕЛИКАЯ КНЯЖНА
Новый этап творческой эволюции Шоу начался вместе с Великой Октябрьской
социалистической революцией.
Драматург оказался в числе тех представителей передовой интеллигенции
мира, кто безоговорочно принял русский революционный переворот и дал ему
справедливую оценку. Поняв мировое значение Октябрьских событий. Шоу увидел
в них начало новой эпохи в истории человечества. Эту позицию, определившуюся
уже в самом начале революции. Шоу неизменно сохранял и в дальнейшем. На
протяжении всей своей последующей жизни он с неослабевающим интересом следил
за быстрым ростом социалистического государства и неоднократно высказывался
о нем в духе горячего сочувствия. Дружба с СССР и контакты с выдающимися
русскими политическими и литературными деятелями сыграли важную роль в
писательской биографии Шоу и наложили заметный отпечаток на его творчество.
Октябрьская революция и возникновение Советского Союза произвели
решающие сдвиги в мировоззрении драматурга. Революционная гроза, пронесшаяся
над миром, окончательно развеяла его иллюзии относительно возможности
исправления и усовершенствования существующей социальной системы. Укрепив
представление Шоу об обреченности буржуазной цивилизации, события русской
жизни убедили его и в полной несостоятельности буржуазного парламентаризма.
В статье "Диктатура пролетариата" (1912) драматург заявил о том, что
"политическая машина капитализма не способна произвести социализм так же,
как швейная машина жарить яйца". [Shaw Bernard. The dictatorship of the
proletariat. London, 1951, о.17.] Придя к такому выводу. Шоу с присущей ему
логической последовательностью предпринял реабилитацию насилия как средства
преобразования действительности.
В той же статье "Диктатура пролетариата" он говорит о необходимости
уничтожения контрреволюции и контрреволюционеров, так как "малейшая слабость
по отношению к ним может вернуть страну в состояние царизма, когда рабочие
жили в подвалах и получали гроши и когда женщин держали в тюрьмах только за
то, что они учили детей грамоте".
Толкнув драматурга на путь переоценки фабианских ценностей, революция
вместе с тем содействовала и укреплению некоторых принципов его жизненной
философии. Революционные свершения русского народа усилили его веру в
могущество воли и разума людей, в их неограниченные творческие возможности,
в право и способность переделывать мир. Все происходящее в России он
воспринял как грандиозный эксперимент ищущего и творящего человеческого
духа. При всей односторонности и сомнительности такого чисто
интеллектуального взгляда, он во многих отношениях оказался творчески
состоятельным. На его основе была создана монументальная драматическая
пенталогия Шоу "Назад к Мафусаилу" (1918-1920).
Представление Шоу о революции как о могучем взрыве жизненной энергии
еще до создания пенталогии воплотилось в небольшой пьеске "Аннаянска". В
образе ее главной героини - волевой, сильной женщины, наделенной ясным умом
и большой смелостью, воплотилась "душа" революции. Ее появление подготовлено
ранее созданными пьесами Шоу. Ведя свое происхождение и от Виви Уоррен, и от
Барбары Андершафт, и от героини маленького музыкального фарса "Лечение
музыкой", эта мужественная женщина - воительница, в свою очередь,
предвосхищает появление таких характеров, как Жанна д'Арк ("Святая Иоанна"),
миллионерша Епифания ("Миллионерша"). Шоу реализует в них свою концепцию о
биологическом превосходстве женщин как носительниц "Жизненной силы" над мужчинами,
которые лишь по недоразумению пользуются репутацией "сильного пола".
Несмотря на то, что события его пьесы происходят в вымышленной стране
Беотии, драматург пытается создать ощущение некоторой национальной
специфики. В действиях героини пьесы можно усмотреть отдаленную аналогию с
поведением Екатерины II, которая, как и Аннаянска, явилась к солдатам,
переодевшись в офицерский мундир, и обратилась к ним с призывом бороться за
правое дело.
Написанная в условной манере, эта пьеса по форме своего драматического
построения уже приближается к гротескно - фантастическим пьесам (так
называемым экстраваганцам), составившим основную часть творческого наследия
позднего Шоу.
Маккарти, Лила (1875-1960) - английская актриса, выступавшая в главных
ролях во многих постановках пьес Шоу, который высоко ценил близкие ему
особенности ее исполнительского таланта. Роль Аннаянски сыграна ею незадолго
до ухода со сцены (в 1920 г.).
Рикетс, Чарлз (1866-1931) - английский художник и театральный
декоратор, создавший эскизы костюмов к целому ряду постановок пьес Шоу. Шоу
называл Рикетса "подлинным художником, художником - энтузиастом".
Сидонс, Сара (1755-1831) - английская трагическая актриса,
представительница позднего классицизма.
Рейнолдс, Джошуа (1723-1792) - английский художник - портретист,
организатор и первый президент (1768-1790) Лондонской Академии художеств.
"Колизей" - театр в Лондоне, открытый в 1904 г. и первоначально
функционировавший как мюзик - холл.
Джонсон, Сэмюэл (1709-1784) - английский критик, лексикограф, эссеист и
поэт. В предисловии к изданию сочинений Шекспира (1765) оспаривал некоторые
положения классической театральной эстетики.
...вся королевская конница и вся королевская рать - вошедшие в Англии в
поговорку слова из стихотворения (переведенного С. Я. Маршаком) о
Шалтае-Болтае - персонаже книги Льюиса Кэррола "Алиса в Зазеркалье" (1871).
Last-modified: Tue, 30 Jan 2001 10:41:56 GMT
Оцените этот текст:Не читал10987654321 Прогноз
Бернард Шоу.
Огастес выполняет свой долг
AUGUSTUS DOES HIS BIT 1916
Перевод И. Звавича
Полн. собр. пьес в 6-и т. Т.4 - Л.: Искусство, 1980.
OCR Гуцев В.Н.
Драматический трактат в свободной форме по поводу экономии, вызванной
требованиями военного времени, и прочих проблем
Правдивый фарс
Приемная мэра в ратуше городка Литл Пифлингтон. Лорд
Огастес Хайкасл - видный представитель правящего класса,
великолепно сохранившийся для своих сорока пяти лет, в
форме полковника, - удобно расположился за письменным
столом. Он читает "Морнинг пост", положив ноги на стол.
На противоположной стороне комнаты, немного слева, -
дверь. Лорд Огастес сидит спиной к окну. В камин вделана
газовая печка. На столе электрический звонок и телефон.
На стенах красуются портреты бывших мэров города, в
полном облачении, с золотой цепью. Входит пожилой
письмоводитель, у него маленькая седая бородка,
бакенбарды и ярко-красный нос.
Огастес (спустив ноги со стола и отложив газету). Хэлло! Кто вы такой?
Письмоводитель. Я местный персонал. (Невыгодное впечатление, которое
производят преклонный возраст письмоводителя и его внешний вид,
усугубляется легким заиканием.)
Огастес. Вы - местный персонал? Что вы хотите этим сказать, сударь?
Письмоводитель. То самое, что я сказал. Кроме меня, здесь никого больше нет.
Огастес. Вздор! А где же все остальные?
Письмоводитель. На фронте.
Огастес. Отлично. Великолепно. Почему же вы не на фронте?
Письмоводитель. Вышел из призывного возраста. Мне пятьдесят семь лет.
Огастес. И все же вы отлично можете выполнять свой долг перед родиной. В
запасе есть люди постарше вас; запишитесь добровольцем в
территориальные войска.
Письмоводитель. Я уже записывался.
Огастес. Так почему вы не в военной форме?
Письмоводитель. Они сказали, что не возьмут меня ни за какие деньги.
Сказали: ступай домой, старый дуралей, и не будь болваном. (Чувство
невыносимой обиды, тлеющее в нем, разгорается ярким пламенем.)
Мальчишка Билл Найт, которого я взял с собой, получил два шиллинга семь
пенсов, а мне ничего не дали. Где же справедливость? Страна идет к
чертям, таково мое мнение.
Огастес (с возмущением, вставая). Вашего мнения не спрашивают, сударь, и я
не позволю вам говорить такие вещи в моем присутствии. Наши
государственные деятели - величайшие в мировой истории. Наши генералы
непобедимы. Нашей армией восхищается весь мир. (В бешенстве.) Как вы
смеете говорить мне, что страна идет к чертям?
Письмоводитель. А почему Биллу Найту дали два шиллинга семь пенсов, а мне не
дали даже на трамвай? И это, по-вашему, государственные люди? Это
грабеж, вот что это такое.
Огастес. Довольно! Убирайтесь вон! (Садится и берет в руки перо.)
Письмоводитель тащится к двери.
(Вслед ему, с ледяной вежливостью.) Попросите ко мне секретаря.
Письмоводитель. Я и есть секретарь. Я не могу убраться вон и в то же самое
время просить себя прийти к вам, не правда ли?
Огастес. Прошу без дерзостей. Где тот господин, с которым я вел переписку:
мистер Горацио Флойд Бимиш?
Письмоводитель (возвращаясь и кланяясь). Так точно. Это я.
Огастес. Опять вы? Это смехотворно. Какое право вы имеете называть себя
столь громким именем?
Письмоводитель. Не обязательно Горацио Флойд. Можете называть меня просто
Бимиш.
Огастес. Неужели нет никого, кому я мог бы отдать распоряжения?
Письмоводитель. Кроме меня, никого. И я не прочь бросить все и уйти, так что
вы полегче со мной. Такие старички, как я, теперь в большом спросе.
Огастес. Если бы не война, я тут же уволил бы вас за нарушение субординации.
Но Англия в опасности, и в такой момент я не имею права думать о своем
личном достоинстве. (Повышает голос.) Но и вы, червяк несчастный,
спрячьте свое достоинство в карман, или я арестую вас на основании
закона о государственной безопасности в два счета.
Письмоводитель. Что мне государство, раз меня обжулили на два...
Огастес. К чертям ваши два шиллинга! Вы получили мои письма?
Письмоводитель. Да.
Огастес. Вчера вечером я выступил на собрании. Отправился на него прямо с
поезда. Ведь я писал, что рассчитываю вас там встретить. Почему вы не
явились?
Письмоводитель. Полиция не пустила меня к вам.
Огастес. А вы сообщили полицейским, кто вы такой?
Письмоводитель. Они и сами это знают. Потому-то они меня и не пустили.
Огастес. Черт знает какое идиотство! Пора встряхнуть этот городишко. Я
произнес лучшую речь в своей жизни, призывая записываться в
добровольцы. И хоть бы один человек записался!
Письмоводитель. А чего же вы ожидали? Вы заявили, что наши храбрые солдаты
ежедневно гибнут тысячами, пока идет большое наступление, и что они
кладут жизнь за Литл Пифлингтон, - это ваши точные слова. Займите вы их
место, - ваши точные слова. Разве так вербуют в армию?
Огастес. Но я подчеркнул, что вдовы получат пенсию.
Письмоводитель. Знаю, слышал. Но это было бы уместно, если бы вы вербовали
вдов.
Огастес (поднимаясь в раздражении). В этом городе живут одни трусы. Я
заявляю со всей ответственностью: одни трусы! Считают себя англичанами
и боятся драки.
Письмоводитель. Это они боятся драки? Посмотрели бы вы на них вечером под
праздник.
Огастес. Да, они не прочь подраться друг с другом; но они не желают драться
с немцами!
Письмоводитель. Что ж, у них есть основания драться друг с другом. А какие у
них могут быть основания драться с немцами, которых они в глаза не
видывали? Им не хватает воображения, вот в чем дело. Но пусть только
немцы пожалуют сюда, и тогда они живо поссорятся.
Огастес (снова садясь, с презрительной миной). Гм! Немцы и пожалуют сюда,
если вы вовремя не возьметесь за ум. Вы выполнили мои распоряжения
относительно экономии, вызываемой требованиями военного времени?
Письмоводитель. Выполнил.
Огастес. Значит, расход бензина сократился на три четверти?
Письмоводитель. Совершенно верно.
Огастес. И вы уведомили владельцев автомобильных заводов, чтобы они явились
ко мне для переговоров о военных поставках, поскольку автомобильное
производство теперь в упадке?
Письмоводитель. Совсем оно не в упадке. Заводы не справляются с заказами.
Огастес. Как это так?
Письмоводитель. Они выпускают машины меньших размеров.
Огастес. Новые машины?
Письмоводитель. Старые машины за двенадцать миль пути съедали галлон
бензину, а теперь всем требуются автомобили, которым этого же галлона
хватит на тридцать пять миль.
Огастес. Пусть пользуются железной дорогой.
Письмоводитель. Какая там железная дорога! Все рельсы сняты и отправлены на
фронт.
Огастес. Ч-черт!
Письмоводитель. А ведь людям нужно же как-то передвигаться.
Огастес. Это чудовищно! У меня были совсем другие намерения.
Письмоводитель. У дьявола...
Огастес. Милостивый государь!!!
Письмоводитель (объясняя). У дьявола, говорят, ад вымощен добрыми
намерениями.
Огастес (вскакивает с кресла). Уж не хотите ли вы сказать, что ад вымощен
моими добрыми намерениями? Добрыми намерениями правительства его
королевского величества?
Письмоводитель. Я предпочитаю ничего не говорить. Пока действует закон о
государственной безопасности, это небезопасно.
Огастес. Мне сказали, что ваш город явил всей Англии пример по части режима
экономии. Я прибыл сюда, чтобы обещать вашему мэру за его заслуги титул
баронета.
Письмоводитель. Мэру! А как же я?
Огастес. Вы? Вы нуль. Насчет вас разговор короткий. Господи, что за гнусный
городишко! Я разочарован. До глубины души разочарован. (Бросаясь в
кресло.) Меня просто тошнит.
Письмоводитель. А уж, кажется, мы ли не старались! Мы все закрыли -
картинную галерею, музей, театры и кино. Я полгода не был в кино.
Огастес. И вам хочется в кино теперь, когда враг у ворот?
Письмоводитель (мрачно). Теперь уж нет, а вначале я просто места себе не
находил. Я чуть было не принял на целый пенни крысиного яду.
Огастес. Что же вам помешало?
Письмоводитель. Один приятель посоветовал мне запить. Это спасло мне жизнь,
но только по утрам я обычно не в своей тарелке, как вы, должно быть,
заметили. (Икает.)
Огастес. Нечего сказать, хорош! И вам не стыдно глядеть мне в глаза и
признаваться, что вы пьяница?
Письмоводитель. Что же тут особенного? Теперь война, и все переменилось. Я
понимаю, если бы я выпивал за стойкой, меня бы выгнали в два счета. Но
я человек солидный и покупаю вино навынос, с тем чтобы выпить его дома.
А навынос меньше кварты не отпускают. Если бы до войны мне сказали, что
я смогу осилить в день кварту виски, я бы не поверил. Вот чем хороша
война: она пробуждает силы, о которых человек сам не подозревал. Вы как
раз говорили об этом вчера в вашей речи.
Огастес. Я не знал, что обращаюсь к болвану. Постыдились бы! Нет, этому
пьяному безделью нужно положить конец. Уж я здесь наведу порядок. Я
буду приходить сюда каждое утро пораньше, пока дело окончательно не
наладится. Смотрите, чтобы по утрам к половине одиннадцатого для меня
здесь была чашка кофе и две булочки.
Письмоводитель. Насчет булочек ничего не выйдет. Единственный пекарь в
городе, который умел выпекать булочки, был гунн; его заключили в
концентрационный лагерь.
Огастес. И правильно сделали. Что ж, разве не нашлось англичанина на его
место?
Письмоводитель. Как же, нашелся один. Но он оказался шпионом; его отправили
в Лондон и расстреляли.
Огастес. Расстреляли англичанина!
Письмоводитель. Ведь это же совершенно естественно. Если немцам нужен шпион,
они не возьмут немца, немец всем внушал бы подозрение.
Огастес (опять вскакивая с места). Вы хотите сказать, негодяй, что
англичанин способен за деньги продать свою родину врагу?
Письмоводитель. Вообще я бы этого не сказал, но найдутся здесь и такие, что
продадут вам родную мать, если случай представится.
Огастес. Бимиш, скверная это птица, которая поганит собственное гнездо!
Письмоводитель. Что ж, так ведь не я же поганю Литл Пифлингтон. Я не
принадлежу к правящим классам. Я только объясняю вам, почему у нас нет
булочек.
Огастес (в полном возмущении). Так неужели же здесь не найдется разумное
существо, которое исполняло бы мои приказания?
Письмоводитель. Есть тут один, подметальщик улиц; он, собственно, был
учителем школы, но ее закрыли для экономии. Может быть, он подойдет
вам?
Огастес. Что такое? Вы хотите сказать, что, когда жизнь наших славных ребят
в окопах и судьба Британской империи всецело зависят от количества
снарядов, вы тратите деньги на уборку улиц?
Письмоводитель. Ничего не поделаешь. Мы отменили было уборку, но смертность
среди грудных младенцев ужасающе повысилась.
Огастес. Какое значение имеет смертность в Литл Пифлингтоне в такой момент?
Думайте о наших славных солдатах, а не о ваших пискливых младенцах!
Письмоводитель. Раз вам нужны бойцы, позаботьтесь о детях. Ведь вам их не
отпустят в лавке, как оловянных солдатиков.
Огастес. Короче говоря, Бимиш, вы не патриот. Отправляйтесь-ка вниз, к себе
в контору, и распорядитесь, чтобы газовый камин мне заменили
обыкновенным. Министерство торговли призывает нас экономить газ.
Письмоводитель. Министерство военного снаряжения приказало нам пользоваться
газом вместо угля, чтобы экономить уголь. Кого же слушаться?
Огастес (кричит). Обоих! Ваше дело не критиковать, а слушаться; не
раздумывать, а действовать и умирать. Это война. (Успокаивается.) У вас
есть еще что-нибудь ко мне?
Письмоводитель. Да, я прошу прибавки.
Огастес (от ужаса чуть не валится на стол). Прибавки! Горацио Флойд Бимиш,
вы понимаете, что у нас война?
Письмоводитель (иронически). Да, я кое-что читал об этом в газетах, и вы
разок-другой поминали о ней.
Огастес. Наши славные ребята умирают в окопах, а вы просите прибавки?
Письмоводитель. Так ведь за что же они умирают? За то, чтобы я мог жить, не
так ли? И значит, все это будет ни к чему, если я сдохну с голоду к
тому времени, как они вернутся.
Огастес. Все идут на жертвы, никто не думает о себе, а вы...
Письмоводитель. Как так все? А чем, скажите, жертвует булочник? Торговец
углем? Мясник? Дерут с меня двойную цену - вот как они жертвуют собой.
И я тоже хочу так жертвовать собой. С будущей субботы платите мне
двойную ставку; двойную, и ни пенса меньше, или вы останетесь без
секретаря. (Решительно, с воинственным видом идет к двери.)
Огастес (провожая его уничтожающим взглядом). Ступайте, презренный сторонник
немцев!
Письмоводитель (поворачивается, с воинственным задором). Кого это вы
называете сторонником немцев?
Огастес. Еще одно слово - и вы ответите перед законом за понижение моего
боевого духа. Идите.
Письмоводитель отступает в смятении. Звонит телефон.
(Снимает телефонную трубку.) Алло... Да. Кто говорит? А, Гусак, ты?..
Да, я один, можешь говорить... Что такое?.. Шпионка?.. Женщина?.. Да, я
взял его с собой... Ты думаешь, я такой дурак, что выпущу его из рук?
Это же список всех наших противовоздушных укреплений от Рамсгита до
Скегнеса. Немцы дали бы за него миллион... Что? Откуда же она могла
узнать о нем? Я никому не говорил ни слова, кроме, конечно, моей
Люси... О, Тото, и леди Попхэм, и вся эта компания не в счет: это люди
порядочные. Я хочу сказать, что не проговорился ни одному немцу...
Пустяки, нечего нервничать, старина. Я знаю, ты считаешь меня дураком,
но я не такой уж дурак, как ты думаешь. Пусть она только сунется, я
отправлю ее в Тауэр раньше, чем ты соберешься еще раз позвонить мне.
Письмоводитель возвращается.
Ш-ш-ш! Кто-то вошел, дай отбой. Прощай. (Вешает трубку.)
Письмоводитель. Вы потеряли связь? (Тон его стал заметно вежливее.)
Огастес. А вам какое до этого дело? Если хотите знать о моих связях,
посмотрите светскую хронику за прошлую неделю, вы найдете там сообщение
о моей помолвке с Люси Попхэм, младшей дочерью...
Письмоводитель. Я не о том. Я думал, вас прервали. Вы можете видеть женщину?
Огастес. Конечно, могу, я могу видеть женщину с такой же легкостью, как и
мужчину. Разве я слепой?
Письмоводитель. Вы меня не понимаете. Внизу ждет женщина, пожалуй даже не
женщина, а леди. Она спрашивает, можете ли вы ее принять.
Огастес. Вы спрашиваете, не занят ли я? Скажите этой леди, что я только что
получил известие первостепенной важности и буду занят в течение всего
дня. Пусть подаст письменное заявление.
Письмоводитель. Я попрошу ее объяснить мне, что ей нужно. Я не откажусь
поговорить с хорошенькой женщиной, раз уж представился случай. (Идет к
выходу.)
Огастес. Постойте. Эта леди, по-вашему, важная особа?
Письмоводитель. Настоящая маркиза, на мой взгляд.
Огастес. Гм. И красивая?
Письмоводитель. Не женщина, а хризантема, сэр! Поверьте мне.
Огастес. Мне крайне неудобно сейчас принять ее, но отечество в опасности, и
мы не имеем права считаться со своими удобствами. Подумайте, как наши
славные ребята страдают в окопах! Просите ее сюда.
Письмоводитель направляется к двери, насвистывая мотив
популярного романса.
Перестаньте свистеть. Здесь не кафешантан.
Письмоводитель. Разве? Погодите, вот вы ее увидите (Выходит.)
Огастес вынимает из ящика стола зеркало, гребешок и
помаду для усов, ставит перед собой зеркало и
принимается за свой туалет. Письмоводитель возвращается,
почтительно пропуская вперед очень красивую и элегантно
одетую леди; она держит в руках изящную сумочку. Огастес
поспешно прикрывает зеркало газетой "Морнинг пост" и
встает, изобразив на лице величественное снисхождение.
(Обращаясь к Огастесу.) Вот она. (Леди.) Разрешите предложить вам стул,
мил
...Закладка в соц.сетях
