Жанр: Драма
Артист лопаты
...ак
после объясняли мне специалисты. Просто разорвал надкостницу.
Нас повели к РУРу, но РУРа не оказалось на месте. Я увидел еще живую
землю, каменистую черную землю, покрытую обугленными корнями деревьев,
корнями кустарников, отполированными человеческими телами. Увидел черный
прямоугольник обугленной земли, одинаково резкий и среди бурной зелени
короткого, страстного колымского лета, и среди мертвой белой нескончаемой
зимы. Черная яма от костров, след тепла, след человеческой жизни.
Яма была живая. Люди ворочали бревна, торопились, ругались, и на моих
глазах вставал омоложенный РУР, стены штрафного барака. Тут же нам
объяснили. Вчера в общую камеру РУРа был посажен пьяный завмаг из бытовиков.
Пьяный завмаг, разумеется, стены РУРа раскидал по бревну, всю тюрьму.
Часовой не стрелял. Бушевал бытовик - часовые отлично разбирались в
Уголовном кодексе, в лагерной политике и даже в капризах власти. Часовой не
стрелял. Завмага увели и посадили в карцер при отряде охраны. Но даже
завмаг-"бытовик", явный герой, не решился уйти из этой черной ямы. Он только
раскидал стены. И вот сотня людей из пятьдесят восьмой, которой был набит
РУР, бережно и торопливо восстанавливала свою тюрьму, возводила стены, боясь
перешагнуть через край ямы, неосторожно ступить на белый, не запятнанный еще
человеком снег.
Пятьдесят восьмая торопилась восстановить свою тюрьму. Понукания,
угрозы не были нужны.
Сто человек ютилось на нарах, на каркасе обломанных нар. Нар не было -
все накатины, все жерди, из которых были сложены нары - без одного гвоздя,
гвоздь на Колыме дело дорогое, нары были сожжены блатарями, сидевшими в
РУРе. Пятьдесят восьмая не решилась бы отломать и кусочка своих нар, чтобы
согреть свое иззябшее тело, похожие на веревки иссохшие мускулы свои.
Недалеко от РУРа стояло такое же закопченное, как РУР, здание отряда
охраны. Барак охранников внешне не отличался от арестантского жилища, да и
внутри разницы было не много. Грязный дым, мешковина в окне вместо стекла. И
все же - это был барак охраны.
РУР ходил на работу. Но не в золотой забой, а на заготовку дров, на
копку канав, топтать дорогу. Кормили в РУРе всех одинаково, и это тоже была
радость. Рабочий день РУРа кончался раньше, чем в забое. Сколько раз мы с
завистью следили, поднимая глаза от тачки, от забоя, от кайла и лопаты, и
видели, как двигались на ночлег нестройные колонны РУРа. Лошади наши ржали,
увидев руровцев, требуя конца работы. А может быть, лошади знали время и
сами - лучше людей, и никакого РУРа лошадям было видеть не надо...
Теперь я сам подпрыгивал, то попадая, то не попадая в общий шаг, в
общий такт, то обгоняя, то отставая...
Я хотел одного - чтобы РУР никогда не кончился. Я не знал, на сколько
суток - на десять, двадцать, тридцать - я "водворен" в РУР.
"Водворен" - тюремный этот термин хорошо был мне знаком. Кажется,
глагол "водворить" употребляется только в местах заключения. Зато оборот
"выдворить" вышел на широкую дипломатическую дорогу - "выдворить из
пределов" и так далее. Этому глаголу хотели придать грозно-издевательскую
окраску, но жизнь меняет масштабы, и в нашем случае "водворить" звучало
почти как "спасти".
Каждый день после работы руровцев "гоняли" за дровами "для себя", как
говорило начальство. Впрочем, гоняли и забойные бригады. Поездки на санях,
где проволочные лямки устраивались для людей - проволочные петли, куда можно
просунуть голову и плечи, поправить лямку и тащить, тащить. Сани надо было
втащить на гору километра за четыре, где были штабеля заготовленного летом
стланика - черного горбатого легкого стланика. Сани нагружались и пускались
прямо с горы. На сани садились блатари - те, которые сохранили еще силы,- и,
хохоча, съезжали с горы. А мы - сползали, не имея сил сбегать. Но скользили
быстро, цепляясь за замороженные, обломанные ветки тальника или ольхи,
тормозясь. Это было радостно - день кончался.
Дрова, штабеля стланика, укрытые снегом, приходилось искать все дальше
с каждым днем, но мы не ворчали - поездка за дровами была чем-то вроде удара
в рельс или звуком сирены - сигналом на еду, на сон.
Мы сгрузили дрова и радостно начали строиться.
- Кру...гом!
Никто не повернулся. В глазах у всех я увидел смертную тоску,
неуверенность людей, которые не верят в удачу - их всегда обсчитывают,
обманывают, обмеряют. И хоть дрова - это не камень, сани - не тачки...
- Кру...гом!
Никто не повернулся. Арестант чрезвычайно чувствителен к нарушениям
обещания, хотя, казалось бы, о какой справедливости могла бы идти речь.
Из двери барака охраны на крыльцо выбрались два человека - начальник
лагеря, лейтенант постарше, и начальник отряда охраны - лейтенант помоложе.
Нет хуже, когда два начальника примерно равного чина творят рядом, на глазах
друг у друга. Все человеческое в них замирает, и каждый хочет проявить
"бдительность", не "выказать слабости", выполнить приказ государства.
- Впрягайтесь в сани.
Никто не повернулся.
- Да это организованное выступление!
- Диверсия!
- Не пойдете по-хорошему?
- Не надо нам вашего хорошего.
- Кто это сказал? Выйди!
Никто не вышел.
По команде из барака охраны выбежали еще несколько конвоиров и окружили
нас, увязая в снегу, щелкая затворами винтовок, задыхаясь от злобы на людей,
лишивших конвоиров отдыха, смены, расписания службы.
- Ложись!
Легли в снег.
- Вставай!
Встали.
- Ложись!
Легли.
- Вставай!
Встали.
- Ложись!
Легли.
Этот несложный ритм я уловил легко. И хорошо помню: было не холодно и
не жарко. Будто все это делали не со мной.
Несколько выстрелов-щелчков, предупредительных выстрелов.
- Вставай!
Встали.
- Кто пойдет - отходи налево.
Никто не двинулся.
Начальник подошел близко, вплотную к тоске в этих безумных глазах.
Подошел и постучал в грудь ближайшего:
- Ты - пойдешь?
- Пойду.
- Отходи налево.
- Ты - пойдешь?
- Пойду!
- апрягайся! Конвой, принимай, считай людей.
Заскрипели деревянные полозья саней.
- Поехали!
- Вот как это делается,- сказал тот лейтенант, что постарше.
Но уехали не все. Осталось двое: Сережа Усольцев и я. Сережа Усольцев
был блатарь. Все молодые уркачи вместе с пятьдесят восьмой давно катили свои
сани по дороге. Но Сережа не мог допустить, чтобы какой-то паршивый фраер
выдержал, а он, потомственный уркач,- отступил.
- Сейчас нас отпустят в барак... Немного постоим,- хмуро улыбнулся
Усольцев,- и в барак. Греться.
Но в барак нас не отпустили.
- Собаку! - распорядился лейтенант постарше.
- Возьми-ка,- сказал Усольцев, не поворачивая головы, и пальцы блатаря
положили мне на ладонь что-то очень тонкое, невесомое.- Понял?
- Понял.
Я держал в пальцах обломок лезвия безопасной бритвы и незаметно от
конвоиров показывал бритву собаке. Собака видела, понимала. Собака рычала,
визжала, билась, но не пыталась рвать ни меня, ни Сережу. В руках Усольцева
был другой обломок бритвы.
- Молода еще!- сказал всеведущий и многоопытный начальник лагеря,
лейтенант, что постарше.
- Молода! Был бы здесь Валет - показал бы, как это делается. Голенькими
стояли бы!
- В барак!
Отперли дверь, отвели тяжелую железную щеколду-запор в сторону. Сейчас
будет тепло, тепло.
Но лейтенант постарше сказал что-то дежурному надзирателю, и тот
выкинул тлеющие головни из железной печки в снег. Головни зашипели,
покрылись синим дымом, и дежурный забросал головни снегом, подгребая ногами
снег.
- Заходи в барак.
Мы сели на каркасе нар. Ничего, кроме холода, внезапного холода, мы не
почувствовали. Мы вложили руки в рукава, согнулись...
- Не бойся,- сказал Усольцев.- Сейчас вернутся ребята с дровами. А пока
попляшем.- И мы стали плясать.
Гул голосов - радостный гул приближающихся голосов был оборван чьей-то
резкой командой. Открылась наша дверь, открылась не на свет, а в ту же
барачную темень.
- Выходи!
Фонари "летучая мышь" мелькали в руках конвоиров.
- Становись в строй.
Мы не сразу увидели, что строй вернувшихся с работы - тут же рядом. Что
все стоят в строю и ждут. Кого они ждут?
В белой темной мгле выли собаки, двигались факелы, освещая путь быстро
приближавшихся людей. По движению света можно было понять, что идут не
заключенные.
Впереди шел быстрым шагом, опережая своих телохранителей, брюхатый, но
легкий на ходу полковник, которого я сразу узнал,- не раз осматривал эти
золотые забои, где работала наша бригада. Это был полковник Гаранин. Тяжело
дыша, расстегивая ворот кителя, Гаранин остановился перед строем и, погружая
мягкий холеный палец в грязную грудь ближайшего заключенного, сказал:
- За что сидишь?
- У меня статья...
- На кой черт мне твоя статья. В РУРе за что сидишь?
- Не знаю.
- Не знаешь? Эй, начальник!
- Вот книга приказов, товарищ полковник.
- На черта мне твоя книга. Эх, гады.
Гаранин двинулся дальше, каждому заглядывая в лицо.
- А ты, старик, за что попал в РУР?
- Я - следственный. Мы лошадь павшую съели. Мы сторожа.
Гаранин плюнул.
- Слушать команду! Всех - по баракам! По своим бригадам! И завтра - в
забой!
Строй рассыпался, все побежали по дороге, по тропке, по снегу к
баракам, в бригады. Поплелись и мы с Усольцевым.
1965
БОГДАНОВ
Богданов был щеголь. Всегда гладко выбритый, вымытый, пахнущий духами -
бог знает что уж это были за духи, - в пыжиковой пышной ушанке, завязанной
каким-то сложным бантом из муаровых черных широких лент, в якутской
расшитой, расписной куртке, в узорчатых пимах. Отполированы были ногти,
подворотничок был крахмальным, белейшим. Весь тридцать восьмой расстрельный
год Богданов работал уполномоченным НКВД в одном из колымских управлений.
Друзья спрятали Богданова на Черное озеро, в угольную разведку, когда
наркомвнудельские престолы зашатались и полетели головы начальников, сменяя
друг друга. Новый начальник с отполированными ногтями явился в глухой тайге,
где и грязи с сотворения мира не было, явился с семьей, с женой и тремя
ребятишками мал мала меньше. И ребятишкам и жене было запрещено выходить из
дома, где жил Богданов,- так что я видел семью Богданова только два раза- в
день приезда и в день отъезда.
Продукты кладовщик приносил в дом начальника ежедневно, а
двухсотлитровую бочку спирта работяги перекатили по доскам, по деревянной
дорожке, настланной в тайге для такого случая,- в квартиру начальника. Ибо
спирт - это главное, что нужно было хранить, как учили Богданова на Колыме.
Собака? Нет, у Богданова не было собаки. Ни собаки, ни кошки.
В разведке был жилой барак, палатки работяг. Жили все вместе -
вольнонаемные и рабочие-зэка. Разницы между ними ни в топчанах, ни в вещах
домашнего обихода
никакой не было, ибо вольняшки, вчерашние заключенные, еще не приобрели
чемоданов, тех самых арестантских самодельных чемоданов, известных каждому
зэка.
В распорядке дня, в "режиме" тоже разницы не было, ибо предыдущий
начальник, открывавший много-много приисков, находившийся на Колыме чуть не
с сотворения мира, почему-то терпеть не мог всевозможных "слушаюсь" и
"доношу". При Парамонове, так звали первого начальника, у нас не было
поверок - и без того вставали с восходом и ложились с заходом солнца.
Впрочем, заполярное солнце не уходило с неба весной, в начале лета,- какие
уж тут поверки. Таежная ночь короткая. И "приветствовать" начальника мы были
не обучены. А кто и был обучен, тот с удовольствием и быстро забыл эту
унизительную науку. Поэтому, когда Богданов вошел в барак, никто не крикнул
"внимание!", а один из новых работяг, Рыбин, продолжал чинить свой рваный
брезентовый плащ.
Богданов был возмущен. Кричал, что он наведет порядок среди фашистов.
Что политика Советской власти двойная - исправительная и карательная. Так
вот он, Богданов, обещает испробовать на нас вторую в полной мере, что
никакая бесконвойность нам не поможет. Жителей в бараке, тех заключенных, к
которым обращался Богданов, было пять или шесть человек - пять, вернее,
потому что на пятом месте сидели в очередь два ночных сторожа.
Уходя, Богданов ухватился за деревянную дверь палатки - ему хотелось
хлопнуть дверью, но покорный брезент только бесшумно заколыхался. На
следующее утро нам, пятерым заключенным плюс отсутствующий сторож, был
прочитан приказ - первый приказ нового начальника.
Секретарь начальника громким и размеренным голосом прочел нам первое
литературное произведение нового начальника - "Приказ No 1". У Парамонова,
как выяснилось, не было даже книги приказов, и новая общая тетрадь
школьницы-дочери Богданова была превращена в книгу приказов угольного
района.
"Мною замечено, что заключенные района распустились, забыли о лагерной
дисциплине, что выражается в невставании на поверку, в неприветствовании
начальника.
Считая это нарушением основных законов Советской власти, категорически
предлагаю..."
Дальше шел "распорядок дня", сохранившийся в памяти Богданова с его
прошлой работы.
Тем же приказом был учрежден староста, назначен дневальный по
совместительству с основной работой. Палатки перегорожены брезентовой
занавеской, отделявшей чистых от нечистых. Нечистые отнеслись к этому
равнодушно, но чистые - вчерашние нечистые - не простили этого поступка
Богданову никогда. Приказом была посеяна вражда между вольными рабочими и
начальником.
В производстве Богданов ничего не понимал, переложил все на плечи
прораба, и все административное рвение сорокалетнего скучающего начальника
обратилось против шести заключенных. Ежедневно замечались какие-нибудь
проступки, нарушения лагерного режима, граничащие с преступлениями. В тайге
был на скорую руку срублен карцер, кузнецу Моисею Моисеевичу Кузнецову был
заказан железный запор для этого карцера, жена начальника пожертвовала
собственный висячий замок. Замок очень пригодился. Каждый день в карцер
кого-нибудь из заключенных сажали. Поползли слухи, что скоро будет вызван
сюда конвой, отряд охраны.
Водку полярно-пайковую нам выдавать перестали. На сахар и махорку
установили нормы.
Ежевечерне кого-нибудь из зэка вызывали в контору - и начиналась беседа
с начальником района. Вызвали и меня. Листая пухлое мое личное дело,
Богданов читал выдержки из многочисленных меморандумов, неумеренно
восхищаясь их слогом и стилем. А иногда казалось, что Богданов боится
разучиться читать - ни одной книжки, кроме немногих помятых книжек для
детей, в квартире
начальника не было.
Вдруг я с удивлением увидел, что Богданов попросту сильно пьян. Запах
дешевых духов мешался с запахом спиртного перегара. Глаза были мутные,
тусклые, но речь была ясной. Впрочем, все, что он говорил, было так
обыкновенно.
На другой день я спросил у вольняшки Карташова, секретаря начальника,
может ли быть такое...
- Да ты что - сейчас только заметил? Он все время пьяный. С каждого
утра. Помногу не пьет, а как почувствует, что хмель проходит,- снова
полстакана. Пройдет хмель - и снова полстакана. Жену бьет, подлец,- сказал
Карташов.- Она потому и не показывается. Стыдно синяки-то показывать.
Богданов бил не только свою жену. Ударил Шаталина, ударил Климовича. До
меня еще очередь не дошла. Но как-то вечером я был снова приглашен в
контору.
- Зачем? - спросил я Карташова.
- Не знаю.- Карташов был и за курьера, и за секретаря, и за заведующего
карцером.
Я постучал и вошел в контору.
Богданов, причесываясь и охорашиваясь перед большим темным зеркалом,
вытащенным в контору, сидел у стола.
- А, фашист,- сказал он, поворачиваясь ко мне. Я не успел выговорить
положенного обращения.
- Ты будешь работать или нет? Такой лоб.- "Лоб" - это блатное
выражение. Обычная формула и беседа...
- Я работаю, гражданин начальник.- А это - обычный ответ.
- Вот тебе письма пришли,- видишь? - Я два года не переписывался с
женой, не мог связаться, не знал о ее судьбе, о судьбе моей
полуторагодовалой дочери. И вдруг ее почерк, ее рука, ее письма. Не письмо,
а письма. Я протянул дрожащие свои руки за письмами.
Богданов, не выпуская писем из своих рук, поднес конверты к моим сухим
глазам.
- Вот твои письма, фашистская сволочь! - Богданов разорвал в клочки и
бросил в горящую печь письма от моей жены, письма, которые я ждал более двух
лет, ждал в крови, в расстрелах, в побоях золотых приисков Колымы.
Я повернулся, вышел без обычной формулы "разрешите идти", и пьяный
хохот Богданова и сейчас, через много лет, еще слышится в моих ушах.
План не выполнялся. Богданов не был инженером. Вольнонаемные рабочие
ненавидели его. Каплей, переполнившей чашу, была спиртная капля, ибо главный
конфликт между начальником и работягами был в том, что бочка спирта
перекочевала на квартиру начальника и быстро убывала. Все можно было
простить Богданову - и издевательство над заключенными, и производственную
его беспомощность, и барство. Но дело дошло до дележа спирта, и население
поселка вступило с начальником и в открытый, и в подземный бой.
Зимней лунной ночью в район явился человек в штатском - в скромной
ушанке, в стареньком зимнем пальто с черным барашковым воротником. От
дороги, от шоссе, от трассы район был в двадцати километрах, и человек
прошагал этот путь по зимней реке. Раздевшись в конторе, приезжий попросил
разбудить Богданова. От Богданова пришел ответ, что завтра, завтра. Но
приезжий был настойчив, попросил Богданова встать, одеться и выйти в
контору, объяснив, что пришел новый начальник угольного района, которому
Богданов должен сдать дела в двадцать четыре часа. Просит прочесть приказ.
Богданов оделся, вышел, пригласил приезжего в квартиру. Гость отказался,
заявив, что приемку района он начнет сейчас.
Новость распространилась мгновенно. Контора стала наполняться неодетыми
людьми.
- Где у вас спирт?
- У меня.
- Пусть принесут.
Секретарь Карташов вместе с дневальным вынесли бидон.
- А бочка?
Богданов залепетал что-то невнятное.
- Хорошо. Поставьте пломбы на бидон.- Приезжий запечатал бидон.- Дайте
мне бумаги для акта.
Вечером следующего дня Богданов, свежевыбритый, надушенный, весело
помахивая расписными меховыми рукавичками, уехал в "центр". Он был
совершенно трезв.
- Это не тот Богданов, который был в речном управлении?
- Нет, наверное. Они на этой службе меняют свои фамилии, не забудьте.
ИНЖЕНЕР КИСЕЛЕВ
Я не понял души инженера Киселева. Молодой, тридцатилетний инженер,
энергичный работник, только что кончивший институт и приехавший на Дальний
Север отрабатывать обязательную трехлетнюю практику. Один из немногих
начальников, читавший Пушкина, Лермонтова, Некрасова - так его библиотечная
карточка рассказывала. И самое главное - беспартийный, стало быть,
приехавший на Дальний Север не затем, чтобы что-то проверять, в соответствии
с приказами свыше. Никогда не встречавший ранее арестантов на своем
жизненном пути, Киселев перещеголял всех палачей в своем палачестве.
Самолично избивая заключенных, Киселев подавал пример своим десятникам,
бригадирам, конвою. После работы Киселев не мог успокоиться - ходил из
барака в барак, выискивая человека, которого он мог бы безнаказанно
оскорбить, ударить, избить. Таких было двести человек в распоряжении
Киселева. Темная садистическая жажда убийства жила в душе Киселева и в
самовластии и бесправии Дальнего Севера нашла выход, развитие, рост. Да не
просто сбить с ног - таких любителей из начальников малых и больших на
Колыме было много, у которых руки чесались, которые, желая душу отвести,
через минуту забывали о выбитом зубе, окровавленном лице арестанта - который
этот забытый начальством удар запоминал на всю жизнь. Не просто ударить, а
сбить с ног и топтать, топтать полутруп своими коваными сапогами. Немало
заключенных видели у своего лица железки на подошвах и каблуках киселевских
сапог.
Сегодня кто лежит под сапогами Киселева, кто сидит на снегу?
Зельфугаров. Это мой сосед сверху по вагонному купе поезда, идущего прямым
ходом в ад,- восемнадцатилетний мальчик слабого сложения с изношенными
мускулами, преждевременно изношенными. Лицо Зельфугарова залито кровью, и
только по черным кустистым бровям узнаю я своего соседа: Зельфугаров -
турок, фальшивомонетчик. Фальшивомонетчик по 59-12 - живой - да этому не
поверит ни один прокурор, ни
один следователь, ведь за фальшивую монету у государства ответ один -
смерть. Но Зельфугаров был мальчиком шестнадцати лет, когда слушалось это
дело.
- Мы делали деньги хорошие - ничем не отличить от настоящих,-
взволнованный воспоминаниями, шептал Зельфугаров в бараке - в утепленной
палатке, где внутри брезента ставится фанерный каркас - изобретения и такие
бывают. Расстреляны отец и мать, два дяди Зельфугарова, а мальчик остался
жив - впрочем, он скоро умрет, порукой тому сапоги и кулаки инженера
Киселева.
Я наклоняюсь над Зельфугаровым, и тот выплевывает прямо на снег
перебитые свои зубы. Лицо его опухает на глазах.
- Идите, идите, Киселев увидит, рассердится,- толкает меня в спину
инженер Вронский, тульский горняк, тверяк по рождению - последняя модель
шахтинских процессов. Доносчик и подлец.
По узким ступенькам, вырубленным в горе, мы взбираемся на место работы.
Это - "зарезки" шахты. Штольня, которую бьют по уклону, и немало уже
вытащено веревкой камня - рельсы уходят куда-то далеко вглубь,- где бурят,
откалывают, выдают на-гора породу.
И Вронский, и я, и Савченко, харбинский почтарь, и паровозный машинист
Крюков - все мы слишком слабы, чтобы быть забойщиками, чтобы нам была
оказана честь допустить к кайлу и лопате и к "усиленному" пайку, который
отличается от пайка нашего, производственного, какой-то лишней кашей,
кажется. Я знаю хорошо, что такое шкала лагерного питания, какое грозное 1965
ЛЮБОВЬ КАПИТАНА ТОЛЛИ
Самая легкая работа в забойной бригаде на золоте - это работа
траповщика, плотника, который наращивает трап, сшивает гвоздями доски, по
которым катают тачки с "песками" к бутаре, к промывочному прибору.
Деревянные "усики" доводятся до каждого забоя от центрального трапа. Все это
сверху, с бутары, похоже на гигантскую сороконожку, расплющенную, высохшую и
пригвожденную
навек к дну золотого разреза.
Работа траповщика - "кант" - легкая работа по сравнению с забойщиком
или тачечником. В руках траповщика не бывает ни рукояток тачки, ни лопаты,
ни лома, ни кайла. Топор и горсть гвоздей - вот его инструмент. Обычно на
этой, необходимой, обязательной, важной работе траповщика бригадир чередует
работяг, давая им хоть маленький отдых. Конечно, пальцы, намертво, навсегда
обнявшие черенок лопаты или кайловище,- не разогнутся в один день легкой
работы - на это нужно год или больше безделья. Но какая-то капля
справедливости в этом чередовании легкого и тяжелого труда есть. Тут нет
очередности, кто послабее - тот имеет лучший шанс проработать хоть день
траповщиком. Для того, чтобы прибивать гвозди и подтесывать доски, ни
столяром, ни плотником быть не надо. Люди с высшим образованием прекрасно с
этой работой справлялись.
В нашей бригаде этот "кант" не чередовался. Место траповщика занимал в
бригаде всегда один и тот же человек - Исай Рабинович, бывший управляющий
Госстрахом Союза. Рабиновичу было шестьдесят восемь лет, но старик он был
крепкий и надеялся выдержать десятилетний свой лагерный срок. В лагере
убивает работа, поэтому всякий, кто хвалит лагерный труд,- подлец или дурак.
Двадцатилетние, тридцатилетние умирали один за другим - для того их и
привезли в эту спецзону,- а траповщик Рабинович жил. Были у него какие-то
знакомства с лагерным начальством, какие-то таинственные связи,
ибо Рабинович то работал в хозчасти временно, то конторщиком,- Исай
Рабинович понимал, что каждый день и каждый час, проведенный не в забое,
обещает старику жизнь, спасение, тогда как забой - только гибель, смерть. В
спецзону не надо бы завозить стариков пенсионного возраста. Анкетные данные
Рабиновича привели его в спецзону, на смерть.
И тут Рабинович заупрямился, не захотел умирать.
И однажды нас заперли вместе, "изолировали" 1 мая, как делали каждый
год.
- Я давно слежу за вами,-сказал Рабинович,- и мне было неожиданно
приятно знать, что кто-то за мной следит, кто-то меня изучает - не из тех,
кому это делать надлежит.- Я улыбнулся Рабиновичу кривой своей улыбкой,
разрывающей раненые губы, раздирающей цинготные десны.- Вы, наверное,
хороший человек. Вы никогда не говорите о женщинах грязно.
- Не следил, Исай Давыдович, за собой. А разве и здесь говорят о
женщинах?
- Говорят, только вы не вмешиваетесь в этот разговор.
- Сказать вам правду, Исай Давыдович, я считаю женщин лучше мужчин. Я
понимаю единство двуединого человека, муж и жена - одно и так далее. И все
же материнство - труд. Женщины и работают лучше мужчин.
- Истинная правда,- сказал сосед Рабиновича - бухгалтер Безноженько.-
На всех ударниках, на всех субботниках лучше не вставай рядом с бабой -
замучает, загоняет. Ты - покурить, а она сердится.
- Да и это,- рассеянно сказал Рабинович.- Наверное, наверное.
- Вот Колыма. Очень много женщин приехали сюда за мужьями - ужасная
судьба, ухаживания начальства, всех этих хамов, которые позаразились
сифилисом.
...Закладка в соц.сетях
