Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
...ранство занимающие, опутали всю земную поверхность, я
и тогда постарался бы отыскать какой-нибудь новый свет, где я мог бы
передвигаться, не разрывая их, а чтобы вы не думали, что это - преувеличение, то
да будет вам известно, что перед вами не кто иной, как Дон Кихот Ламанчский,
если только это имя вам что-нибудь говорит.
- Ах, милая подруга! - воскликнула тут вторая пастушка. - Какие же мы с тобой
счастливые! Ты знаешь, кто этот сеньор? Так вот знай же, что это храбрейший из
всех храбрецов, самый пылкий из всех влюбленных и самый любезный из людей, если
только не лжет и не обманывает нас вышедшая в свет история его подвигов, которую
я читала. Я могу ручаться, что спутник его - это некий Санчо Панса, его
оруженосец, с шутками которого ничьи другие не могут идти в сравнение.
- Ваша правда, - подтвердил Санчо, - я и есть тот самый оруженосец и тот самый
шутник, как ваша милость изволила обо мне выразиться, а этот сеньор - мой
господин, тот самый Дон Кихот Ламанчский, о котором говорится и рассказывается в
книжке.
- Дорогая подружка! - воскликнула первая девушка. - Давай уговорим сеньора
побыть с нами, - родители и наши братья будут ему бесконечно рады. Об его
доблести и об его душевных качествах я слышала то же самое, а кроме того,
говорят, что он на удивление стойкий и верный поклонник и что дама его некая
Дульсинея Тобосская, которую вся Испания признает первой красавицей.
- Это было бы справедливо, - заметил Дон Кихот, - когда бы ваша несравненная
прелесть не принуждала в том усомниться. Не трудитесь, однако, сеньоры,
удерживать меня, ибо неотложные дела, сопряженные с прямым моим долгом, не
позволяют мне отдыхать где бы то ни было.
В это время к ним приблизился брат одной из девушек, так же точно, как и она, в
пастушеском наряде, отличавшемся таким же точно богатством и пышностью; девушки
ему сказали, что он видит перед собою доблестного Дон Кихота Ламанчского, а что
тот, другой, - его оруженосец Санчо, имена же эти брату девушки были известны
оттого, что он читал историю Дон Кихота. Изящный пастушок представился Дон
Кихоту и пригласил его в палатку; Дон Кихоту ничего не оставалось делать, как
уступить. Тем временем началась охота, и сети наполнились разными пташками;
обманутые цветом сетей, они попадали в ту самую ловушку, от которой спасались.
Более тридцати человек собралось здесь; и мужчины и женщины - все были в
нарядном пастушеском одеянии, и в одну минуту всем стало известно, что два
незнакомца - это те самые Дон Кихот и его оруженосец, которых они знали по
книге, каковое известие всех весьма обрадовало. Все общество двинулось к
палаткам, где уже были накрыты столы, ломившиеся от дорогих и чисто поданных
блюд; Дон Кихота усадили на почетное место; все смотрели на него с изумлением.
По окончании трапезы Дон Кихот возвысил голос и торжественно заговорил:
- Хотя иные утверждают, что величайший из всех человеческих грехов есть
гордыня, я же лично считаю таковым неблагодарность, ибо придерживаюсь
общепринятого мнения, что неблагодарными полон ад. Греха этого я, сколько мог,
старался избегать, как скоро достигнул разумного возраста; и если я не в силах
за благодеяния, мне оказанные, отплатить тем же, то, по крайней мере, изъявляю
желание отплатить благодетелю, а когда мне это представляется недостаточным, я
всем об его услуге рассказываю, ибо если человек всем сообщает и рассказывает о
милости, ему сделанной, значит, он бы в долгу не остался, будь у него хоть
какая-нибудь для этого возможность, а ведь известно, что в большинстве случаев
дающие по своему положению выше приемлющих: потому-то и господь бог - над всеми,
что он есть верховный податель всякого блага, и с дарами божьими не могут
сравняться дары человеческие, - их разделяет расстояние бесконечное, скудость же
наших средств и ограниченность наших возможностей отчасти восполняются
благодарностью. Вот почему и я, проникшись чувством благодарности, но будучи не
в состоянии воздать полною мерою за оказанное мне здесь радушие, вынужден
держаться в тесных пределах моих возможностей и предложить лишь то, что в моих
силах и что мне по плечу, а именно - я обещаю, что, ставши посреди дороги,
ведущей в Сарагосу, я два дня подряд буду утверждать, что присутствующие здесь
сеньоры, переодевшиеся пастушками, суть прелестнейшие и любезнейшие девушки в
мире, за исключением, не в обиду будь сказано всем дамам и кавалерам, меня здесь
окружающим, только лишь несравненной Дульсинеи Тобосской, единственной владычицы
моих помыслов.
Тут Санчо, с великим вниманием слушавший Дон Кихота, громко воскликнул:
- Найдется ли после этого в целом свете такой человек, который осмелится
объявить и поклясться, что мой господин - сумасшедший? Правда, как, по-вашему,
сеньоры пастухи: хоть один из сельских священников, самых что ни на есть ученых
и умных, мог бы сказать такую проповедь, как мой господин, и хоть один из
странствующих рыцарей, особенно славящихся своею отвагою, мог бы пообещать то,
что сейчас обещал мой господин?
Дон Кихот повернулся к Санчо и с пылающим от гнева лицом сказал:
- Найдется ли после этого, Санчо, во всем подлунном мире такой человек, который
сказал бы, что ты не набитый дурак, да еще с прослойками ехидства и
зловредности? Ну кто тебя просит соваться в мои дела и рассуждать, в своем я уме
или помешался? Молчи и не смей мне возражать - лучше поди оседлай Росинанта,
если он расседлан: мы сей же час отправимся исполнять мое обещание, а как правда
- на моей стороне, то ты заранее можешь считать побежденными всех, кто станет
мне прекословить.
И тут он в превеликом гневе и с видимой досадой встал из-за стола,
присутствовавшие же в совершенном изумлении не знали, за кого должно принимать
его: за сумасшедшего или за здравомыслящего. Сколько ни уговаривали они его не
затевать подобного спора, ибо присущее ему чувство благодарности всем хорошо
известно и нет ни малейшей надобности в новых доказательствах доблести его духа,
- довольно, мол, и тех, какие приводятся в истории его деяний, - однако ж Дон
Кихот остался непреклонен: воссев на Росинанта, он заградился щитом, взял в руки
копье и выехал на середину большой дороги, проложенной неподалеку от луга.
Санчо, верхом на сером, двинулся туда же, а за ним всей гурьбой пастухи и
пастушки, жаждавшие поглядеть, чем кончится эта дерзостная и доселе неслыханная
затея.
Дон Кихот, выехав, как мы сказали, на середину дороги, огласил окрестности
такою речью:
- О вы, путники и странники, рыцари и оруженосцы, пешие и конные, все, кто уже
сейчас едет по этой дороге или еще проедет в течение двух ближайших дней!
Знайте, что я, Дон Кихот Ламанчский, странствующий рыцарь, остановился здесь,
чтобы пред всеми защищать свое мнение: не считая владычицы моей души Дульсинеи
Тобосской, нимфы - обитательницы этих рощ и лугов - превосходят всех в красоте и
любезности. По сему обстоятельству, кто держится противоположного мнения, тот
пусть поспешит, - я буду ждать его здесь.
Дважды повторил он эти слова, и оба раза ни один искатель приключений на них не
откликнулся, однако ж судьба, которая все делала к лучшему для него, устроила
так, что в скором времени на дороге показалось множество всадников; у
большинства из них были в руках копья, и ехали они, сгрудившись и скучившись, с
поспешностью чрезвычайной. Только успели бывшие с Дон Кихотом их заприметить,
как тот же час повернули обратно и отошли на весьма почтительное расстояние от
дороги: они вполне отдавали себе отчет, что если б они стали ждать, то им бы не
миновать беды; один лишь Дон Кихот с душою, исполненною бесстрашия, остался на
месте, Санчо же спрятался за Росинанта. Между тем отряд конных копейщиков
приблизился, и один из них, ехавший впереди, громко крикнул Дон Кихоту:
- Посторонись, чертов сын, а то тебя быки растопчут!
- О негодяй! - вскричал Дон Кихот. - Да мне не страшны никакие быки, хотя бы
даже самые дикие из тех, что растит на своих берегах река Харама! {11}
Признайте, разбойники, все, сколько вас ни есть, что я говорил сейчас сущую
правду, иначе я вызову вас на бой.
Погонщик ничего не успел на это ответить, Дон Кихот же не успел бы
посторониться, даже если б хотел, оттого что стадо диких быков, которых вместе с
прирученными и мирными множество погонщиков и других людей гнало в одно селение,
где завтра должен был состояться бой быков, - это самое стадо ринулось на Дон
Кихота и Санчо, на Росинанта и серого, всех их опрокинуло и отбросило в сторону.
Санчо был сильно ушиблен, Дон Кихот ошеломлен, серый помят, да и Росинанту
досталось; впрочем, в конце концов все поднялись на ноги, Дон Кихот же,
спотыкаясь и падая, бросился бежать за стадом.
- Погодите, остановитесь, шайка разбойников! - кричал он. - Вас дожидается
только один рыцарь, обычай же и образ мыслей этого рыцаря не таков, чтобы, как
говорится, для бегущего врага наводить серебряный мост!
Но крики эти не остановили торопких беглецов: они обращали на угрозы Дон Кихота
столько же внимания, сколько на прошлогодние тучи, - остановились вовсе не они,
а сам Дон Кихот, оттого что выбился из сил, и, не отомстив за себя, а только еще
пуще разгневавшись, он в ожидании Санчо, Росинанта и осла присел на обочине
дороги. Немного погодя господин и его слуга снова сели верхами. И, не вернувшись
проститься с мнимой и поддельной Аркадией, они, испытывая не столько чувство
удовлетворения, сколько чувство стыда, поехали дальше.
1 Гриф (миф.) - чудовище с головой орла и туловищем льва.
2 Какой-нибудь Мендоса рассыплет на столе соль, и по сердцу у него сей же час
рассыплется тоска... - поговорка, высмеивающая распространенное в некоторых
испанских семьях суеверие.
3 Сципион - римский полководец Публий Корнелий Сципион (185-129 до н.э.),
воевавший против Карфагена и разрушивший его (146 до н.э.).
4 "Святой апостол Иаков, запри Испанию!" - неправильно истолкованный Санчо
старинный боевой клич испанцев в сражениях с маврами: "Santiago, у cierra
Espana!" ("Святой Иаков с нами - рази, Испания!"). Апостол Иаков считается
покровителем Испании. Санчо путает два значения "cerrar": разить, сокрушать и
запирать, замыкать.
5 Агаряне - бытовавшее в то время общее наименование африканских народов.
6 ...ревнивый бог кузнецов опутал Венеру и Марса (миф.). - Согласно мифу,
Вулкан, бог кузнечного мастерства, опутал сетью, сделанной из алмазов, свою жену
Венеру и Марса, с которым она изменяла ему.
7 Эклога - в эпоху Сервантеса общее определение для различных видов
пасторального жанра.
8 Гарсиласо - испанский поэт Гарсиласо де ла Вега.
9 Камоэнс - крупнейший португальский поэт (1524-1580).
10 Актеон, Диана (миф.). - Актеон в наказание за то, что он увидел Диану во
время купания, был превращен ею в оленя, после чего его загрызли его же собаки.
11 ...мне не страшны никакие быки, хотя бы... самые дикие из тех, что растит на
своих берегах река Харама! - Пастбища на берегах реки Харамы якобы обладали,
согласно господствовавшим тогда представлениям, свойствами, придававшими особую
силу пасшимся на них быкам.
ГЛАВА LIX,
в коей рассказывается об из ряду вон выходящем происшествии, случившемся с Дон
Кихотом и могущем сойти за приключение
От запыленности и утомления, явившихся следствием неучтивости быков, избавил
Дон Кихота и Санчо чистый и прозрачный родник, протекавший в прохладной тени
дерев, на берегу коего они и расположились, оба сильно потрепанные,
предварительно снявши с серого и с Росинанта недоуздок и узду и пустив их
пастись. Санчо прибегнул к своей кладовой, то есть к дорожной суме, и достал то,
чем, как он выражался, можно было заморить червячка; засим он выполоскал себе
рот, а Дон Кихот вымыл лицо, каковое освежение укрепило их ослабевшие силы.
Однако ж Дон Кихот был все еще до того раздосадован, что не мог есть, Санчо же
не притрагивался к еде только из вежливости и ждал, когда приступит его
господин, но, видя, что тот занят своими мыслями и не думает об удовлетворении
своей потребности, подумал о том, как бы удовлетворить свою, и, в нарушение всех
правил благого воспитания, начал запихивать в рот куски хлеба с сыром.
- Кушай, друг Санчо, - сказал Дон Кихот, - поддерживай свои силы, тебе жизнь
дороже, чем мне, а мне предоставь рухнуть под бременем моих дум и под гнетом
моих злоключений. Моя жизнь, Санчо, - это всечасное умирание, а ты, и умирая,
все будешь питать свою утробу. А дабы удостовериться, что я прав, обрати
внимание на то, каким я изображен в книге, а изображен я доблестным в битвах,
учтивым в поступках, пользующимся уважением у вельмож, имеющим успех у девушек.
И вот в конце концов, когда я ожидал пальм, триумфов и венков, которые я
заработал и заслужил доблестными моими подвигами, по мне нынче утром прошлись,
меня истоптали, избили ногами грязные эти и гнусные твари. От этой мысли у меня
тупеют резцы, слабеют коренные зубы, немеют руки и совершенно пропадает желание
есть, так что я даже намерен уморить себя голодом, то есть умереть самою
жестокою из смертей.
- Стало быть, - рассудил Санчо, не переставая быстро-быстро жевать, - ваша
милость не одобряет пословицы: "Кто поел всласть, тому и смерть не напасть". Я,
по крайности, не собираюсь сам себя убивать, - лучше уж я поступлю, как
сапожник, который натягивает кожу зубами до тех пор, пока она не дойдет, куда
ему надобно. Так и я: буду себя подпитывать и растяну свою жизнь до
установленного ей богом предела, и знайте, сеньор, что нет большего
сумасбродства, чем нарочно доводить себя до отчаяния, как это делает ваша
милость, послушайтесь вы меня: сначала поешьте, а потом немного сосните на этом
зеленом травянистом тюфячке - вот увидите, что когда проснетесь, то вам станет
чуточку легче.
Дон Кихот нашел, что речи Санчо нимало не глупы, а скорее даже мудры, и потому
порешил так именно и поступить, к Санчо же он обратился с такими словами:
- Ах, Санчо! Если б ты согласился совершить для меня то, о чем я тебя сейчас
попрошу, мне бы, без сомнения, стало легче, и досада моя не была бы столь
несносной! Вот в чем состоит дело: пока я, следуя твоему совету, буду отдыхать,
ты отойди немного в сторону и, оголившись, хлестни себя Росинантовыми поводьями
раз триста - четыреста в счет трех с лишним тысяч ударов, которые ты обязался
себе нанести для того, чтобы расколдовать Дульсинею: ведь, право же, сердце
надрывается, что бедная эта сеньора по небрежению твоему и нерадению все еще
пребывает под властью волшебных чар.
- Насчет этого нужно еще подумать, - возразил Санчо. - Давайте прежде оба
поспим, а там как господь даст. Было бы известно вашей милости, что стегать себя
так, безо всякой подготовки, - это дело тяжкое, особливо ежели удары падают на
тело плохо упитанное и совсем даже не жирное. Пусть же сеньора Дульсинея
потерпит, в один прекрасный день я себя исполосую на совесть: ведь пока смерти
нет, ты все еще живешь, - я хочу сказать, что я еще жив, а стало быть,
непременно исполню обещанное.
Изъявив ему свою признательность, Дон Кихот слегка закусил, Санчо же закусил
как следует, после чего оба легли спать, предоставив двум неразлучным спутникам
и друзьям, Росинанту и серому, свободно и беспрепятственно пастись на густой
траве, которою этот луг был обилен. Проснулись они довольно поздно, нимало не
медля сели верхами и поехали дальше, ибо торопились добраться до постоялого
двора, который виднелся да расстоянии примерно одной мили. Я говорю - постоялого
двора, оттого что так назвал его сам Дон Кихот, изменивший своему обыкновению
называть все постоялые дворы замками.
Итак, они приблизились к постоялому двору и спросили, можно ли остановиться. Им
ответили, что можно и что им будут предоставлены такие удобства и обеспечен
такой уход, каких они не найдут и в Сарагосе. Они спешились, после чего Санчо
отнес свои припасы в кладовую, от коей хозяин выдал ему ключ; засим он отвел
животных в стойло, задал им корму и, воссылая особые благодарения небу за то,
что постоялый двор не показался Дон Кихоту замком, отправился к своему
господину, за дальнейшими приказаниями, Дон Кихот же сидел на скамье у ворот.
Между тем пора было ужинать, и, прежде чем пройти вместе с Дон Кихотом в
отведенное им помещение, Санчо спросил хозяина, что он может предложить им на
ужин. На это хозяин ответил ему в таком роде: все, что, мол, их душе угодно, что
хотят, то пусть, мол, и спрашивают, ибо сей постоялый двор снабжен и птичками
небесными, и птицею домашнею, и рыбами морскими.
- Так много нам не требуется, - заметил Санчо, - нас вполне удовлетворит пара
жареных цыплят, потому у господина моего натура деликатная и кушает он мало, да
и я не какой-нибудь там обжора.
Хозяин сказал, что цыплят он предложить не может, оттого что их у него задрали
коршуны.
- Ну так прикажите, сеньор хозяин, зажарить курочку, какую пожирнее, - сказал
Санчо.
- Курочку? Ах ты, господи! - вскричал хозяин. - Даю вам слово, я вчера отослал
на продажу в город более полсотни кур, а кроме кур, требуйте, ваша милость, чего
хотите.
- В таком разе у вас, уж верно, найдется телятина или козлятина, - продолжал
Санчо.
- В настоящее время и то и другое кончилось: во всем доме не найдете, - отвечал
хозяин, - зато на следующей неделе будет сколько угодно.
- Хорошенькое дело! - заметил Санчо. - Впрочем, я побьюсь об заклад, что коли
всего этого у вас нехватка, зато сала и яиц предостаточно.
- Клянусь богом, сеньор проезжающий отличается завидной настойчивостью! -
воскликнул хозяин. - Я же вам только что сказал, что у меня нет ни цыплят, ни
кур, так откуда же возьмутся яйца? Переведите разговор, если вам угодно, на
другие лакомства, но давайте забудем о птичьем молоке.
- К делу, черт побери! - объявил Санчо. - Скажите наконец, сеньор хозяин, что у
вас есть, и давайте совсем прекратим этот разговор.
Хозяин на это сказал:
- Что я воистину и вправду могу предложить вам, так это пару коровьих копыт,
смахивающих на телячьи ножки, или, вернее, пару телячьих ножек, смахивающих на
коровьи копыта; они уже сварены с горохом, приправлены луком и салом, и вид у
них такой, словно они хотят сказать: "Скушайте нас! Скушайте нас!"
- Я беру их себе, - объявил Санчо, - и пусть никто к ним не притрагивается;
заплачу я за них лучше всякого другого, потому это самое любимое мое блюдо, а
будут ли то копыта или ножки - это мне безразлично.
- Никто к ним не притронется, - сказал хозяин, - прочие мои постояльцы все люди
знатные, у них свои повара, экономы и свои припасы.
- Ну; по части знатности никто моего господина не перещеголяет, - возразил
Санчо, - вот только служба его не дозволяет ему возить с собой погребцы да
припасы: мы располагаемся с ним прямо на лужайке и подкрепляемся желудями или
кизилем.
Такую беседу вели между собой Санчо и хозяин постоялого двора; Санчо, однако ж,
не захотел ее продолжать и не ответил на вопрос о том, чем занимается и где
подвизается его господин. Итак, наступил час ужина, Дон Кихот проследовал в свою
комнату, хозяин принес туда заказанное блюдо, и Дон Кихот с весьма решительным
видом тотчас к нему приступил. Но в это самое время из соседней комнаты, которая
была отделена от этой всего лишь тонкой перегородкой, до слуха Дон Кихота
донеслись такие слова:
- Пожалуйста, сеньор дон Хербнимо, пока нам не подали ужин, давайте прочтем еще
одну главу из второй части Дон Кихота Ламанчского.
Услыхав свое имя, Дон Кихот тотчас вскочил, напряг все свое внимание, и слуха
его достигнул ответ вышеназванного дона Херонимо:
- Ну к чему нам, сеньор дон Хуан, читать такие нелепости? Ведь у всякого, кто
читал первую часть истории Дон Кихота Ламанчского, должна пропасть охота читать
вторую.
- Со всем тем, - возразил дон Хуан, - прочитать ее не мешает, оттого что нет
такой плохой книги, в которой не было бы чего-нибудь хорошего. Мне лично больше
всего не нравится, что во второй части Дон Кихот разлюбил Дульсинею Тобосскую
{1}.
Услышав это, Дон Кихот преисполнился гнева и негодования и, возвысив голос,
сказал:
- Всякому, кто осмелится утверждать, что Дон Кихот Ламанчский забыл или же
способен забыть Дульсинею Тобосскую, я докажу в единоборстве, на условиях
равного оружия, сколь далек он от истины, ибо несравненная Дульсинея Тобосская
не может быть забыта, равно как и Дон Кихот Ламанчский не может впасть в
забывчивость: его девиз - постоянство, а его призвание - выказывать свое
постоянство без назойливости и не насилуя себя.
- Кто это нам отвечает? - спросили из другой комнаты.
- Кто же еще, как не сам Дон Кихот Ламанчский? - крикнул Санчо. - И он вам
сумеет доказать, что он прав во всем, что сказал сейчас, и во всем, что еще
когда-нибудь скажет, потому исправному плательщику залог не страшен.
Только успел Санчо вымолвить это, как дверь отворилась и вошли два человека, по
виду - кавальеро, из коих один, заключив Дон Кихота в объятия, молвил:
- Ваша наружность удостоверяет ваше имя, имя же ваше не вступает в противоречие
с вашей наружностью: вне всякого сомнения, вы, сеньор, и есть подлинный Дон
Кихот Ламанчский, светоч и путеводная звезда странствующего рыцарства,
существующий вопреки и наперекор тому, кто вознамерился похитить ваше имя и
развенчать ваши подвиги, а именно автору вот этой самой книги.
Тут он взял у своего приятеля книгу и передал Дон Кихоту; Дон Кихот молча стал
ее перелистывать и, весьма скоро возвратив, молвил:
- Я просмотрел немного, однако уже успел заметить три вещи, достойные
порицания: это, во-первых, некоторые выражения в прологе, во-вторых, то, что
книга написана на арагонском наречии, с пропуском некоторых частей речи, втретьих,
- и это особенно явно выдает невежество автора, - он путается и
сбивается с толку в одном весьма важном пункте: он объявляет, что жену моего
оруженосца Санчо Пансы зовут Мари Гутьеррес, на самом же деле ее зовут совсем не
так: ее зовут Тересой Панса, а кто путает такие важные вещи, от того можно
ожидать, что он перепутает и все остальное.
Тут вмещался Санчо:
- Нечего сказать, правдивый повествователь! Хорошо же, значит, осведомлен он о
наших делах, коли жену мою Тересу Панса величает Мари Гутьеррес! Возьмите-ка,
сеньор, еще разок эту книжку и поглядите, не действую ли в ней и я и не
переврано ли там и мое имя.
- Судя по твоим словам, друг мой, ты, верно уж, Санчо Панса, оруженосец сеньора
Дон Кихота? - спросил дон Херонимо.
- Да, это я, - подтвердил Санчо, - и горжусь этим.
- Можешь мне поверить, - сказал кавальеро, - что этот новый автор изображает
тебя вовсе не таким приятным, каким ты нам кажешься: он выдает тебя за обжору,
простака, и притом отнюдь не забавного - словом, нимало не похожего на того
Санчо, который описан в первой части истории твоего господина.
- Бог ему судья, - заметил Санчо. - Лучше бы оставил он меня в покое и позабыл
обо мне: было бы корыто - свиньи-то найдутся, а мое дело сторона.
Оба кавальеро пригласили Дон Кихота к себе в комнату вместе отужинать: им-де
хорошо известно, что на постоялом дворе нельзя найти кушаний, достойных его
особы. Дон Кихот по свойственной ему учтивости принял их предложение и отужинал
с ними; Санчо благодаря этому получил телячьи ножки в полное свое распоряжение;
он сел на почетное место, а к нему присоединился хозяин, который был не меньшим,
чем Санчо, охотником до ножек и до копыт.
За ужином дон Хуан спросил Дон Кихота, что слышно о сеньоре Дульсинее
Тобосской: не вышла ли она замуж, не родила ли, не забеременела ли, а если
осталась непорочной, то хранит ли в своей скромной и целомудренной памяти
любовные мечтания сеньора Дон Кихота. Дон Кихот же ему на это ответил так:
- Дульсинея осталась непорочной, мечтания мои - упорнее, чем когда бы то ни
было, отношения наши по-прежнему отличаются сдержанностью, прекрасная же ее
наружность превращена в наружность грубой сельчанки.
И тут он им рассказал во всех подробностях о том, как сеньора Дульсинея была
заколдована, о том, что с ним произошло в пещере Монтесиноса, а равно и о том,
что мудрый Мерлин велел сделать, дабы расколдовать Дульсинею, то есть о порке,
коей должен был себя подвергнуть Санчо. Изрядно было то удовольствие, какое
получили оба кавальеро, слушая рассказ Дон Кихота о необычайных его похождениях,
и их приводили в равное изумление как самые его бредни, так и его изящная манера
изложения. Они уже совсем готовы были признать его за человека здравомыслящего,
как вдруг у него снова начинал заходить ум за разум, и они все не могли
определить, к какому разряду скорее можно его отнести: к разряду людей
здравомыслящих или помешанных.
Между тем Санчо тотчас после ужина покинул хозяина, находившегося в состоянии
сильного подпития, и, проследовав в соседнюю комнату, объявил:
- Убейте меня, сеньоры, если автор этой книги, которую ваши милости привезли с
собой, не желает со мной рассориться. Ну пусть он назвал меня объедалой, так
хоть бы уж пьянчугой-то не называл.
- Как же, он и это говорит о тебе, - сказал дон Херонимо, - не помню, правда, в
каких именно выражениях, - одно могу сказать, что говорит он о тебе вещи
предосудительные, да к тому же еще и неверные, сколько я могу судить по
физиономии того доброго Санчо, который находится сейчас передо мной.
- Поверьте, ваши милости, - сказал Санчо, - что в этой истории Санчо и Дон
Кихот, должно полагать, изображены совсем не такими, какими нас представил в
книге своего сочинения Сид Ахмет Бен-инхали и каковы мы и есть в жизни: мой
господин выведен у Сид а Ахмета человеком отважным, мудрым и, кроме того, пылким
влюбленным, я же - простодушным и забавным, а вовсе не пьяницей и не обжорой.
- Я с тобой согласен, - объявил дон Хуан. - Если б только это было возможно,
следовало бы воспретить писать что-либо о великом Дон Кихоте всем, кроме первого
его жизнеописателя, Сида Ахмета, подобно как Александр Македонский воспретил
изображать себя всем художникам за исключением Апеллеса.
- Пусть меня изображает, кто хочет, - заметил Дон Кихот, - но только пусть не
искажает, потому что когда тебя оскорбляют на каждом шагу,
...Закладка в соц.сетях
