Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
...ведомился:
- Кто здесь сеньор губернатор?
- Кто же еще, как не тот, кто восседает в кресле? - сказал секретарь.
- Я припадаю к его стопам, - объявил крестьянин.
Опустившись на колени, он попросил губернатора пожаловать ему ручку. Санчо руки
не дал, а велел встать и сказать, чего ему надобно. Крестьянин повиновался и
начал так:
- Сеньор! Я крестьянин, уроженец Мигельтурры: это в двух милях от Сьюдад Реаля.
- Ну, еще один Учертанарогера! - воскликнул Санчо. - Говори, братец, я только
хотел сказать, что Мигельтурру я очень хорошо знаю: ведь это не так далеко от
моего села.
- Дело состоит вот в чем, сеньор, - продолжал крестьянин. - По милости божией,
я с благословения и соизволения святой римской католической церкви состою в
браке. У меня два сына-студента: меньшой учится на бакалавра, а старший - на
лиценциата. Я вдовец, потому как жена моя умерла, а вернее, ее уморил негодный
лекарь: когда она была беременна, он дал ей слабительного, а если бы господу
было угодно, чтобы она разрешилась от бремени благополучно и родила еще одного
сына, то я стал бы учить его на доктора, чтоб он не завидовал братьям бакалавру
и лиценциату.
- Выходит так, - заметил Санчо, - что если б твоя жена не умерла, то есть если
б ее не уморили, ты не был бы теперь вдовцом.
- Нет, сеньор, ни в коем разе, - подтвердил крестьянин.
- Уже хорошо! - воскликнул Санчо. - Дальше, братец: ведь сейчас время спать, а
не делами заниматься.
- Ну так вот, - продолжал крестьянин, - мой сын, который учится на бакалавра,
полюбил одну девицу из нашего села по имени Клара Перлалйтико, дочку богатея
Андреса Перлалйтико, и это не фамилия их, не наследственное наименование, а
прозвище, потому все в их роду были паралитики, а чтоб им не так обидно было, их
стали звать не Паралитико, а Перлалитико, да, по правде сказать, девушка-то эта
и впрямь сущий перл, и ежели поглядеть на нее с правого боку - полевой цветок,
да и только. Вот слева она не так хороша собой, потому у нее одного глаза нет:
вытек, когда она оспой болела, и хоть рытвин у нее на лице много, и притом
глубоких, однако ж вздыхатели ее уверяют, что это не рытвины, а могилы, в
которых погребены души ее поклонников. Она такая чистюля, что носик ее из боязни
запачкать подбородок прямо, как говорится, на небо смотрит, словно хочет убежать
от ротика, и все-таки она очень даже миловидна, потому ротик у нее преогромный,
и если б не отсутствие не то десяти, не то двадцати передних и коренных зубов,
то она была бы из красавиц красавица. О губках я уж и не говорю: они у нее такие
тонкие и такие изящные, что если попробовать растянуть их, то получится целый
моток, но только цвета они не такого как у всех людей: они у нее иссинязеленовато-лиловые,
- просто чудеса. Вы уж простите меня, сеньор губернатор, что
я так подробно живописую наружность девушки, коей рано или поздно суждено стать
моей невесткой: я ее люблю, и она мне нравится.
- Живописуй, сколько душе угодно, - сказал Санчо, - я сам охотник до живописи,
и если б только я сейчас пообедал, то портрет девушки, который ты нарисовал, был
бы для меня наилучшим сладким блюдом.
- Это еще что, - подхватил крестьянин, - самое сладенькое-то у меня к концу
припасено. Так вот, сеньор, если б я мог изобразить статность ее и стройность,
вы дались бы диву, но это невозможно, оттого что она вся сгорблена и согнута, а
колени ее упираются в подбородок, и, однако же, всякий, глядя на нее, скажет,
что если б только она могла выпрямиться, то достала бы головою до потолка. И она
рада бы отдать руку моему сыну-бакалавру, да не может, потому она сухорукая.
Зато ногти у нее длинные и желобчатые, а такие ногти бывают у людей добродушных
и ладно скроенных.
- Добро, - молвил Санчо, - но только прими в соображение, братец, что ты ее уже
описал с ног до головы. Чего тебе еще надобно? Приступай прямо к делу, без
обиняков и околичностей, без недомолвок и прикрас.
- Я прошу вашу милость вот о каком одолжении, - объявил крестьянин, - напишите,
пожалуйста, письмо моему будущему свату и упросите его дать согласие на этот
брак, - ведь мы и по части даров Фортуны, и по части даров природы ему не
уступим: по правде сказать, сеньор губернатор, сын-то ведь у меня бесноватый, не
проходит дня, чтобы злые духи раза три-четыре его не терзали, да еще угораздило
его как-то свалиться в огонь, и с той поры все лицо у него сморщилось, как
пергамент, а глаза маленько слезятся и гноятся. Впрочем, нрав у него ангельский,
и не имей он привычки бить себя и лупить кулаками, он был бы просто святой.
- Больше тебе ничего не надобно, человече? - спросил Санчо.
- Надо бы, - ответил крестьянин, - только боюсь сказать, ну да ладно, была не
была, скажу, чтобы ничего не оставалось на сердце. Вот что, сеньор: я хочу
попросить вашу милость пожаловать моему сыну-бакалавру триста, а еще лучше -
шестьсот дукатов на приданое, то есть, я хотел сказать, на обзаведение
собственным хозяйством: ведь молодоженам лучше жить своим домком и от
родительской прихоти не зависеть.
- Гляди, не надобно ли тебе еще чего, - сказал Санчо, - не стесняйся и не
стыдись.
- Право, я все сказал, - объявил крестьянин.
Только успел он это вымолвить, как губернатор вскочил, схватил кресло, на
котором сидел, и возопил:
- Ах ты, такой-сякой, нахал, невежа, деревенщина! Прочь с глаз моих, чтоб духу
твоего здесь не было, не то я проломлю и размозжу тебе голову вот этим самым
креслом. Ах, сукин сын, негодяй, чертов живописец, нашел время просить у меня
шестьсот дукатов! Да где я их тебе возьму, грязный мужик? И почему это я обязан
тебе их дарить, даже если б они у меня и были, олух ты этакий, хоть и пролаза? И
что мне за дело до Мигельтурры и до всего рода Перлалитико? Убирайся вон,
говорят тебе, иначе, клянусь жизнью сеньора герцога, я приведу угрозу в
исполнение! Да и непохоже, чтоб ты был из Мигельтурры, ты просто какой-нибудь
прощелыга, которого подослали ко мне черти, дабы ввести во грех. Сам посуди,
разбойник: ведь я всего только полтора суток, как губернатор, а ты хочешь, чтоб
у меня было шестьсот дукатов?
Дворецкий подал знак крестьянину удалиться, и тот, понурив голову и с видом
испуганным, как если бы он точно боялся гнева губернатора, вышел из залы: плут
отлично справился со своею ролью.
Но оставим разгневанного Санчо, пожелаем, чтобы на его острове была тишь, гладь
да божья благодать, и обратимся к Дон Кихоту, с коим мы расстались в ту самую
минуту, когда ему перевязывали на лице раны, нанесенные котами, от каковых ран
он оправился лишь спустя неделю, а на неделе с ним случилось приключение, о
котором Сид Ахмет обещает рассказать с тою обстоятельностью и правдивостью, с
какою он рассказывает обо всех, даже самых незначительных, происшествиях,
имеющих касательство к этой истории.
1 В афоризме Гиппократа на самом деле речь идет не о куропатках, а о хлебе.
2 Убрать! (лат.)
3 Тиртеафуэра - селение в Толедской провинции. Само слово "Тиртеафуэра"
(точнее: tiratefuera) - буквально означает: "пошел вон".
ГЛАВА XLVIII
О том, что произошло между Дон Кихотом и дуэньей герцогини доньей Родригес,
равно как и о других событиях, достойных записи и увековечения
В глубоком унынии и печали влачил свои дни тяжко раненный Дон Кихот: лицо у
него было перевязано и отмечено, но не рукою бога, а когтями кота, - словом, его
постигло одно из тех несчастий, коими полна жизнь странствующего рыцаря. Шесть
дней не выходил он на люди, и вот однажды ночью, когда он бодрствовал и лежал с
закрытыми глазами, помышляя о своих злоключениях и о навязчивости Альтисидоры,
ему послышалось, что кто-то отмыкает ключом дверь в его покой, и он тотчас же
вообразил, что это влюбленная девица явилась его искушать, дабы он в конце
концов нарушил верность своей госпоже Дульсинее Тобосской.
- Нет! - поверив своей выдумке, сказал он себе, однако ж так громко, что его
могли услышать. - Не родилась еще на свет такая красавица, ради которой я
перестал бы обожать ту, чей образ запечатлен и начертан во глубине моего сердца
и в тайниках души моей, хотя бы ты, моя владычица, оказалась превращенною в
сельчанку, пропахшую луком, или же в нимфу золотистого Тахо, расшивающую ткани
из золотых и шелковых нитей, и куда бы тебя ни заточили Мерлин или же
Монтесинос, ты повсюду моя, а я повсюду был и буду твоим.
Не успел он окончить свои речи, как дверь отворилась. Он завернулся с головой в
желтое атласное одеяло и стал во весь рост на кровати; на голове у него была
скуфейка, на лице и усах повязки: на лице - из-за царапин, а на усах - для того,
чтобы они не опускались и не отвисали; и в этом своем наряде он походил на самое
странное привидение, какое только можно себе представить. Он впился глазами в
дверь, но вместо изнывающей и уже не властной над собой Альтисидоры к нему вошла
почтеннейшая дуэнья в белом подрубленном вдовьем покрывале, столь длинном, что
оно охватывало и окутывало ее с головы до ног. В левой руке она держала
зажженный огарок свечи, а правою защищала от света глаза, скрывавшиеся за
огромными очками. Шла она медленно и ступала легко.
Дон Кихот глянул на нее сверху вниз и, рассмотрев ее убранство и уверившись в
ее молчаливости, подумал, что это ведьма или же колдунья явилась к нему в таком
одеянии, дабы учинить над ним какое-либо злое дело, и начал часто-часто
креститься. Призрак между тем приближался; достигнув же середины комнаты, он
поднял глаза и увидел, что Дон Кихот торопливо крестится, и если Дон Кихот
оробел при виде этой фигуры, то еще больше напугалась незнакомка при виде Дон
Кихота; едва ее взоры обратились на него, такого длинного и такого изжелтабледного,
в одеяле и в повязках, явно его уродовавших, как она тотчас же
воскликнула:
- Боже мой! Что это?
Выронив от волнения свечу и оставшись впотьмах, она направилась к выходу, но со
страху запуталась в собственных юбках и шлепнулась на пол. Тут Дон Кихот,
объятый ужасом, обратился к ней:
- Заклинаю тебя, призрак, или кто бы ты ни был: скажи мне, кто ты, и скажи,
чего ты от меня хочешь. Если ты неприкаянная душа, то не таись от меня, и я
сделаю для тебя все, что могу, ибо я правоверный христианин и склонен всем и
каждому делать добро: ведь для этого-то я и вступил в орден странствующего
рыцарства, коего цель - всем благотворить - распространяется и на души,
томящиеся в чистилище.
Ошеломленная дуэнья, услыхав, что ее заклинают, смекнула, что Дон Кихот напуган
не меньше ее, и заговорила голосом тихим и унылым:
- Сеньор Дон Кихот (если только вы и есть Дон Кихот)! Я не призрак, не видение
и не душа из чистилища, как ваша милость, верно, полагает, я дуэнья донья
Родригес, приближенная сеньоры герцогини, и пришла я к вашей милости по такому
важному делу, в котором только вы, ваша милость, и можете мне помочь.
- Скажите, сеньора донья Родригес, - снова заговорил Дон Кихот, - уж не явились
ли вы сюда как сводня? В таком случае знайте, что вы уйдете ни с чем, а причиною
тому - несравненная красота моей владычицы Дульсинеи Тобосской. Одним словом,
сеньора донья Родригес, если вы обещаете избавить и уволить меня от каких бы то
ни было сердечных дел, то можете зажечь свечу и подойти ближе, и мы с вами
побеседуем, о чем вам надобно и о чем вам угодно, но только, повторяю, без
всяких прельстительных жеманств.
- Чтобы я стала вмешиваться в чьи-то сердечные дела, государь мой? -
воскликнула дуэнья. - Плохо же вы меня знаете, ваша милость. Я еще не в столь
преклонных летах, чтобы такими пустяками заниматься: слава богу, душа моя и не
думает расставаться с телом, и все коренные и передние зубы у меня целехоньки,
за исключением двух-трех, которые я застудила, - ведь у нас тут в Арагоне
простудиться ничего не стоит. Обождите немного, ваша милость: я только зажгу
свечу, мигом возвращусь и расскажу вам о своих огорчениях, - уж вы-то всякому
горю сумеете помочь.
Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты, Дон Кихот же, успокоенный и
задумчивый, остался ждать ее, однако у него тотчас замелькало множество догадок
по поводу этого нового приключения; самая мысль - подвергнуть испытанию
верность, в которой он клялся своей госпоже, казалась ему кощунственной, и он
стал рассуждать сам с собой:
"А что, если хитрый на выдумки дьявол, отчаявшись ввести меня во искушение с
помощью императриц, королев, герцогинь, маркиз и графинь, ныне задумал меня
совратить с помощью этой дуэньи? Я слыхал много раз и от многих умных людей, что
дьявол, где только может, вместо красотки подсовывает дурнушку. А что, если
благоприятный случай, уединение и тишина пробудят спящие желания, и я, уже на
закате дней, упаду на том самом месте, где до сих пор ни разу не спотыкался? В
подобных обстоятельствах лучше бежать, чем ожидать боя. Но нет, видно, я не в
своем уме, коли думаю и говорю о таком вздоре: очкастой дуэнье в длинном
покрывале не породить и не пробудить нечистого желания в сердце величайшего
развратника, какой только есть в мире. Да разве бывают на свете соблазнительные
дуэньи? Да разве во всей вселенной есть хоть одна не назойливая, не брюзгливая и
не жеманная дуэнья? Ну так прочь же от меня, племя дуэний, никому никакой
радости не доставляющее! О, как права была та сеньора, о которой рассказывают,
что она в углу своей диванной комнаты посадила двух изваянных дуэний в очках и с
пяльцами, как если бы они занимались рукоделием, и это сообщало всей комнате вид
не менее чинный, нежели присутствие настоящих дуэний!"
Сказавши это, Дон Кихот спрыгнул с кровати и хотел было замкнуть дверь и не
впустить сеньору Родригес, но, когда он приблизился к двери, сеньора Родригес
уже входила, держа в руке зажженную свечу из белого воска, и, увидев, на сей раз
уже прямо перед собой, Дон Кихота, перевязанного, закутанного в одеяло, в какойто
не то скуфейке, не то ермолке на голове, она опять испугалась и, отступив
шага на два, спросила:
- Я могу считать себя в безопасности, сеньор рыцарь? По-моему, с вашей стороны
не очень прилично, что вы встали с постели.
- Об этом же самом мне вас надлежит спросить, сеньора, - объявил Дон Кихот. -
Так вот я и спрашиваю: огражден ли я от нападения и насилия?
- Кто же и от кого должен вас ограждать, сеньор рыцарь? - спросила дуэнья.
- Оградить меня должны вы и от вас же самой, - отвечал Дон Кихот. - Ведь и я не
из мрамора и вы не из меди, и сейчас не десять часов утра, а полночь, даже,
может быть, еще позднее, находимся же мы в более уединенном и укромном месте,
нежели та пещера, где вероломный и дерзновенный Эней овладел прекрасною и
мягкосердечною Дидоной. Впрочем, дайте мне вашу руку, сеньора, - наилучшим
ограждением послужат нам мои целомудрие и скромность, равно как и ваше
почтеннейшее вдовье покрывало.
Сказавши это, он поцеловал себе правую руку {1}, а затем взял руку доньи
Родригес, которую та протянула ему с такими же точно церемониями.
В этом месте Сид Ахмет делает отступление и клянется Магометом, что с
удовольствием отдал бы лучшую из двух своих альмалаф за то, чтобы посмотреть,
как эта парочка, взявшись и держась за руки, направлялась от двери к кровати.
Наконец Дон Кихот улегся в постель, а донья Родригес, не снимая очков и попрежнему
держа в руке свечу, села в кресло на некотором расстоянии от кровати.
Дон Кихот свернулся клубком и натянул одеяло до подбородка; когда же оба они
устроились поудобнее, первым нарушил молчание Дон Кихот.
- Теперь, сеньора донья Родригес, - сказал он, - вы можете излить и выговорить
все, что накопилось в истерзанном вашем сердце и наболевшей груди: я буду
слушать вас ушами целомудрия и окажу вам помощь делами милосердия.
- Я так и знала, - молвила дуэнья, - от благородного и приветливого вашего
облика невозможно было ожидать менее христианского ответа. Так вот в чем состоит
дело, сеньор Дон Кихот. Хотя сейчас я сижу перед вашей милостью в этом кресле и
нахожусь в королевстве Арагонском, и на мне одеяние всеми презираемой и
унижаемой дуэньи, однако ж родом я из Астурии Овьедской и притом происхожу из
такой семьи, которая состоит в родстве с лучшими домами той провинции, но
горестный мой удел и беспечность родителей моих, совершенно неожиданно,
неизвестно как и почему обедневших, привели меня в столицу, в Мадрид, и там мои
родители с моего согласия и во избежание горших бед отдали меня в швеи к одной
знатной сеньоре, и надобно вам знать, ваша милость, что по части ажурной строчки
и белошвейной работы никто меня еще не превзошел. Итак, родители отдали меня в
услужение и вернулись обратно, а через несколько лет скончались и, уж верно,
теперь на небе, потому что это были добрые и правоверные христиане. Осталась я
сиротою, все мое достояние заключалось в скудном жалованье да в тех ничтожных
подачках, которые в богатых домах обыкновенно получают служанки, и в это самое
время, без всякого с моей стороны повода, меня полюбил наш выездной лакей,
мужчина уже в летах, представительный, с густой бородою, а уж какой воспитанный
- ну прямо король: это потому, что он горец {2}. Сколько ни старались мы утаить
наши встречи, однако госпожа моя о том проведала и во избежание сплетен и
пересудов нас поженила с благословения и соизволения святой нашей матери римскокатолической
церкви, от какового брака родилась у нас дочь, и вот из-за нее-то я
и лишилась самого дорогого, что было у меня в жизни, и не потому, чтобы я умерла
от родов, - нет, роды у меня были правильные и наступили вовремя, а потому, что
вскоре после этого умер от испуга мой муж; если б я не торопилась, я бы вам и
про это рассказала, и вы, уж верно, дались бы диву.
Тут она горько заплакала и сказала:
- Простите, сеньор Дон Кихот, что я с собой не совладала: всякий раз, как я
вспоминаю о незадачливом моем муженьке, я не могу удержаться от слез. Боже ты
мой, с каким, бывало, важным видом возил он госпожу на крупе могучего мула,
черного как уголь! Тогда ведь не было ни карет, ни носилок, как нынче, - дамы
ездили верхом на мулах: впереди выездной лакей, а сзади госпожа. Нет, я
непременно должна вам про это рассказать, дабы вы удостоверились в
благовоспитанности и ретивости милого моего мужа. Как-то раз стал он сворачивать
на улицу святого Иакова в Мадриде, довольно-таки узкую улицу, а навстречу ему
алькальд с двумя альгуасилами впереди, и как скоро добрый мой супруг его увидел,
то, вознамерившись проводить его, поворотил мула. Госпожа, сидевшая на крупе,
вполголоса его спрашивает: "Что ты делаешь, бестолковый? Разве ты не знаешь, что
мне не туда?" Алькальд из учтивости натянул поводья и сказал: "Поезжай, братец,
своей дорогой, это мне приличествует сопровождать сеньору донью Касильду" (так
звали нашу госпожу). Однако супруг мой с обнаженною головою продолжал настаивать
на том, чтобы проводить алькальда, тогда госпожа в запальчивости и раздражении
вынула из футлярчика толстую булавку, прямо, можно сказать, настоящее шило, и
всадила ее в спину моему мужу; тот вскрикнул, сразу весь скорчился и, увлекая за
собой госпожу, грянулся оземь. Два лакея бросились поднимать ее, а также
алькальд и альгуасилы. Гуадалахарские ворота переполошились, то есть, разумею,
не самые ворота, а всякий праздношатающийся люд, который там толчется. Госпожа
пошла домой пешком, а мой муж побежал к цирюльнику и сказал, что ему проткнули
насквозь все внутренности. Слава об учтивости моего супруга так быстро
распространилась, что на улицах за ним стали бегать мальчишки, и вот поэтому, а
еще потому, что он был чуть-чуть близорук, госпожа его и рассчитала, и я
убеждена, что умер он с горя. Осталась я беспомощною вдовою с дочкой на руках, а
краса моей дочери все прибывала, будто морская пена. В конце концов, как обо мне
шла молва, что я великая рукодельница, то сеньора герцогиня, которая тогда
только что вышла замуж за сеньора герцога, порешила взять меня с собой в
королевство Арагонское, а также и мою дочь, и вот здесь-то, долго ли, коротко
ли, дочка моя и подросла, и что же это, я вам скажу, за прелесть: поет, как
жаворонок, в танце - огонь, пляшет до упаду, читает и пишет, как школьный
учитель, а считает, как купец. О чистоплотности ее я уж и не говорю: проточная
вода - и та не чище ее. И будет ей сейчас, если память мне не изменяет,
шестнадцать лет пять месяцев и три дня, - может, я только днем ошиблась. Коротко
говоря, девочку мою полюбил сын богатого крестьянина, который живет не так
далеко отсюда, в одной из деревень, принадлежащих сеньору герцогу. Уж и не знаю,
как это у них началось, только стали они миловаться, и он сказал моей дочке, что
он на ней женится, а сам обманул ее и не думает исполнять свое обещание. И
сеньор герцог об этом знает, потому что я сколько раз ему жаловалась и просила
его приказать этому сельчанину жениться на моей дочери, но герцог в одно ухо
впускает, в другое выпускает. А все дело в том, что отец обманщика очень богат,
дает герцогу денег взаймы, помогает ему кое-когда обделывать делишки, и герцог
боится расстроить его и рассердить. Вот я и прошу вас, государь мой, возьмите на
себя труд, восстановите справедливость - то ли уговорами, то ли силой оружия:
ведь все про вас знают, что вы родились на свет, дабы искоренять неправду,
выпрямлять кривду и защищать обойденных. И примите в рассуждение, ваша милость,
сиротство моей дочери; ее прелесть и юность, а равно и все ее совершенства,
которые я вам только что описала, - клянусь богом и совестью, ни одна из
горничных девушек моей госпожи в подметки ей не годится, даже та, которую зовут
Альтисидорой: ее все здесь почитают за самую разбитную и пригожую, но и ей мою
дочку не перещеголять. Да будет вам известно, государь мой, что не все то
золото, что блестит: ведь эта самая Альтисидора берет не столько красотой,
сколько самоуверенностью, и развязности в ней куда больше, чем скромности, и
притом она не совсем здорова: у нее так плохо пахнет изо рта, что с ней рядом
стоять нельзя. Да взять хоть самое сеньору герцогиню... Нет уж, я лучше помолчу,
а то ведь и у стен бывают уши.
- А что такое у сеньоры герцогини, скажите ради бога, сеньора донья Родригес? -
спросил Дон Кихот.
- Вы так убедительно меня просите, что я не могу не ответить вам с полною
откровенностью, - молвила дуэнья. - Вы знаете, сеньор Дон Кихот, как красива
сеньора герцогиня: кожа у нее напоминает отполированный, гладкий клинок, щеки -
кровь с молоком, очи как звезды небесные, и ходит-то она - не ходит, а словно
летает; можно подумать, что она так и пышет здоровьем, на самом же деле, ваша
милость, этим она обязана прежде всего господу богу, а затем двум фонтанелям
{3}, которые устроены у нее на ногах, и через которые вытекают все те дурные
соки, коими, как уверяют лекари, сеньора герцогиня полна.
- Пресвятая дева! - воскликнул Дон Кихот. - Неужели у сеньоры герцогини
существуют подобные сточные желоба? Я бы не поверил даже, если б мне это сказали
босые братья, но коль скоро это утверждает сеньора донья Родригес, значит, так
оно и есть. Впрочем, фонтанели на таких ножках, уж верно, источают не дурные
соки, но текучую амбру. Право, я прихожу к мысли, что фонтанели - вещь
чрезвычайно полезная для здоровья.
Только успел Дон Кихот это вымолвить, как вдруг дверь в комнату с великим шумом
распахнулась, донья Родригес от неожиданности выронила свечу, и в комнате стало
темно, как говорится - хоть глаз выколи. Вслед за тем несчастная дуэнья
почувствовала, как чьи-то руки схватили ее за горло, да с такой силой, что она
не успела проронить ни звука, а кто-то другой с великим проворством, не говоря
худого слова, поднял ей юбки и чем-то, по-видимому, туфлей, так ее отшлепал, что
вчуже брала жалость; испытывал к ней жалость и Дон Кихот, однако он даже не
пошевелился: он не мог понять, что это такое, и лежал тихо и смирно, боясь, как
бы и ему не получить свою порцию. И опасения его были не напрасны, ибо
безмолвные палачи, задавши трепку дуэнье (а дуэнья пикнуть не смела),
направились к Дон Кихоту и, сдернув с него простыню и одеяло, принялись щипать
его, да так часто и так больно, что ему пришлось пустить в ход кулаки, и все это
происходило в совершенной тишине. Битва длилась около получаса; засим привидения
скрылись, донья Родригес оправила юбки и, оплакивая свое злоключение, вышла из
комнаты, не сказав Дон Кихоту ни слова, Дон Кихот же, измученный и исщипанный,
растерзанный и озадаченный, остался один, и тут мы его покинем, как он ни жаждет
узнать, кто же этот злой чародей, который так его отделал. Об этом будет сказано
в свое время, а теперь обратимся к Санчо Пансе, как того требует порядок
истории.
1 ...поцеловал себе правую руку... - в знак верности данному слову.
2 ...потому, что он горец. - Жители северных горных районов Испании гордились
тем, что они первые положили начало реконкисте (отвоеванию территорий,
захваченных у них арабами в VIII в.), и считали себя поэтому знатными людьми.
3 Фонтанели - искусственные раны на ногах, с помощью которых во времена
Сервантеса врачевали больных, чтобы дать выход "дурным сокам" из тела.
О том, что случилось с Санчо Пансою, пока он дозором обходил остров
Мы оставили великого губернатора в ту самую минуту, когда он сердился и
досадовал на крестьянина, живописца и плута, подученного домоправителем,
которого, в свою очередь, подучил герцог, и насмехавшегося над Санчо; однако
Санчо хоть и был простоват, неотесан и толст, а все же спуску не давал никому, и
как скоро тайное совещание по поводу письма герцога окончилось и доктор Педро
Нестерпимо возвратился в залу, Санчо объявил всем присутствовавшим:
- Теперь я вполне уразумел, что судьи и губернаторы должны быть сделаны из
меди, иначе назойливые посетители прямо доймут; они требуют, чтобы их
выслушивали и разбирали их тяжбы в любой час и во всякое время, они только о
своих делах и думают, а там хоть трава не расти, и если несчастный судья не
выслушает их и не разберет их тяжбы, потому ли, что не в состоянии это сделать,
потому ли, что они явились в неприсутственные часы, они прямо так, с маху,
начинают его ругать
...Закладка в соц.сетях
