Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
... так тут невольно
потеряешь всякое терпение.
- Нет такого оскорбления, - возразил дон Хуан, - за которое сеньор Дон Кихот не
сумел бы отомстить, если только оно не разобьется о щит его терпения, щит же
этот, сколько я понимаю, велик и крепок.
В таких и тому подобных разговорах прошла у них большая половина ночи, и
сколько ни старался дон Хуан, чтоб Дон Кихот еще разок заглянул в книгу и на сей
предмет поразглагольствовал, однако ж упорство Дон Кихота нельзя было сломить:
он отговаривался тем, что, в сущности, уже читал ее, что книжка дурацкая и он
опасается, как бы автор, случайно узнав, что он, Дон Кихот, держал ее в руках,
не обрадовался и не подумал, что он ее читал, от вещей же непристойных и
безобразных должно отвращать помыслы, а тем паче взоры. Его спросили, куда
именно он направляет путь. Он ответил, что в Сарагосу, для участия в турнире с
призами, который в том городе устраивается ежегодно. Дон Хуан заметил, что в
этой новой книге рассказывается, как Дон Кихот, или, вернее, кто-то другой под
его именем, участвовал на таком турнире в скачках с кольцами - турнире, скудно
обставленном, с жалкими девизами и с еще более жалкими нарядами, но зато
изобиловавшем всякими глупостями.
- В таком случае, - объявил Дон Кихот, - ноги моей не будет в Сарагосе, - тем
самым я выведу на свежую воду этого новоявленного лживого повествователя, и
тогда все увидят, что Дон Кихот, которого изобразил он, это не я.
- Отлично сделаете, - заметил дон Херонимо, - тем более что будет еще один
турнир, в Барселоне: там сеньор Дон Кихот с не меньшим успехом может выказать
свою доблесть.
- Так я и сделаю, - объявил Дон Кихот. - А теперь попрошу у ваших милостей
позволения удалиться: мне пора на покой. Еще я прошу вас записать и занести меня
в число ваших самых преданных друзей и слуг.
- И меня также, - присовокупил Санчо. - Может, и я на что-нибудь пригожусь.
На этом они расстались: Дон Кихот и Санчо ушли к себе, дон Хуан же и дон
Херонимо долго еще дивились этому смешению здравомыслия и безумия, и у них не
оставалось сомнений, что они видели настоящих Дон Кихота и Санчо, а не тех, кого
описывал арагонский сочинитель.
Наутро Дон Кихот встал пораньше и, постучав в перегородку соседней комнаты,
попрощался с кавальеро, у которых он вчера вечером был в гостях. Санчо весьма
щедро расплатился с хозяином и посоветовал ему, чтобы он поменьше расхваливал
припасы своего заведения или уж получше его таковыми снабжал.
1 Дон Кихот разлюбил Дулъсинею Тобосскую. - У Авельянеды, автора подложной
второй части "Дон Кихота", герой, утратив всякую надежду на расколдование
Дульсинеи, отрекается от нее и присваивает себе прозвище "Рыцаря без любви".
ГЛАВА LX
О том, что случилось с Дон Кихотом на пути в Барселону
Утро выдалось прохладное, и день обещал быть точно таким же, когда Дон Кихот
выехал с постоялого двора, предварительно осведомившись, какая дорога ведет
прямо в Барселону, минуя Сарагосу, - так хотелось ему уличить во лжи нового
повествователя, который, как ему говорили, его оболгал. И за целых шесть дней с
ним не произошло ничего такого, что заслуживало бы описания, по истечении же
таковых его застигла ночь в стороне от большой дороги, в чаще дубового леса, а
какие то были дубы, простые или же пробковые, по сему поводу Сид Ахмет против
обыкновения не дает точных указаний.
Господин и слуга спешились и расположились под деревьями, после чего Санчо,
успевший в тот день хорошенько подзакусить, мгновенно юркнул в ворота сна, зато
Дон Кихот, коему не столько голод не давал спать, сколько его думы, никак не мог
сомкнуть вежды и мысленно переносился в места самые разнообразные. То ему
представлялось, будто он находится в пещере Монтесиноса, то чудилось ему, будто
превращенная в сельчанку Дульсинея подпрыгивает и вскакивает на ослицу, то в
ушах его звучали слова мудрого Мерлина, излагавшего условия и способы
расколдования Дульсинеи. Его приводили в отчаяние нерадение и бессердечие
оруженосца Санчо, который, сколько Дон Кихоту было известно, нанес себе всего
лишь пять ударов, то есть число ничтожное и несоизмеримое с тем бессчетным
числом ударов, которые ему еще оставалось себе нанести. И мысль эта привела Дон
Кихота в такое беспокойство и раздражение, что он начал сам с собой рассуждать:
"Александр Великий разрубил гордиев узел со словами: "Что разрубить, что
развязать - все едино", и это не помешало ему стать безраздельным властелином
всей Азии, следственно, не менее благоприятный исход может иметь случай с
расколдованием Дульсинеи, если я, вопреки желанию самого Санчо, его отхлещу.
Единственное условие этого предприятия заключается в том, чтобы Санчо получил
три тысячи с лишним ударов, а коли так, то не все ли мне равно, кто их ему
нанесет: он сам или же кто-то другой? Важно, чтоб он их получил, а как это
произойдет - меня не касается".
С этою целью, захвативши Росинантову узду и сложивши ее таким образом, чтобы
можно было ею хлестать, он приблизился к Санчо и начал расстегивать ему помочи,
вернее одну переднюю пуговицу, на которой только и держались его шаровары. Но
едва лишь Дон Кихот дотронулся до Санчо, как с того мгновенно соскочил сон.
- Что это? - спросил Санчо. - Кто меня трогает и раздевает?
- Это я, - отвечал Дон Кихот, - я пришел исправить твою оплошность и облегчить
мою муку: я пришел бичевать тебя, Санчо, и помочь тебе хотя бы частично
выполнить твое обязательство. Дульсинея гибнет, ты никаких мер не принимаешь, я
умираю от любви к ней, так вот изволь по собственному желанию снять штаны, ибо
мое желание состоит в том, чтобы отсчитать тебе в этом уединенном месте не менее
двух тысяч ударов.
- Ну уж нет, - отозвался Санчо, - успокойтесь, ваша милость, а не то, истинный
бог, я за себя не ручаюсь. Удары, которые я обязался себе отсчитать, должны быть
добровольными, а не насильственными, а сейчас мне совсем не хочется себя
хлестать. Я даю вашей милости слово выпороть и высечь себя, когда мне придет
охота, и будет с вас.
- Нельзя полагаться на твою любезность, Санчо, - возразил Дон Кихот, - оттого
что сердце у тебя черствое, а тело, хоть ты и деревенщина, нежное.
И по сему обстоятельству он всеми силами старался спустить с него штаны; в
конце концов Санчо вскочил, бросился на своего господина, сцепился с ним и,
давши ему подножку, повалил наземь; засим наступил ему правым коленом на грудь и
стиснул руки так, что Дон Кихот не мог ни повернуться, ни вздохнуть.
- Как, предатель? - кричал Дон Кихот. - Ты восстаешь на своего господина и
природного сеньора? Ты посягаешь на того, кто тебя кормит?
- Я не свергаю и не возвожу на престол королей {1}, - отвечал Санчо, - я спасаю
себя, потому я сам себе сеньор. Обещайте, ваша милость, вести себя смирно и не
приставать ко мне с поркой, тогда я вас освобожу и отпущу, а коли нет, то -
Здесь ты и умрешь, изменник {2},
Доньи Санчи враг заклятый.
Дон Кихот дал обещание и поклялся всеми своими заветными помыслами не трогать
даже ниточки на одежде Санчо, предоставив бичевание доброй воле его и хотению.
Санчо встал и отошел на довольно значительное расстояние; когда же он
вознамерился прикорнуть под другим деревом, то почувствовал, что кто-то словно
коснулся его головы; он поднял руки и наткнулся на две человеческие ноги в
башмаках и чулках. Санчо задрожал от страха; он бросился еще к одному дереву, но
и тут с ним произошло то же самое. Он позвал на помощь Дон Кихота. Дон Кихот
явился, и на вопрос, что случилось и чего он так испугался, Санчо ответил, что
здесь все деревья увешаны человеческими ногами. Дон Кихот ощупал деревья и,
тотчас догадавшись, что это такое, сказал Санчо:
- Тебе нечего бояться, потому что эти ноги, которые ты осязаешь, хотя и не
видишь, принадлежат, разумеется, злодеям и разбойникам, на этих деревьях
повешенным: власти, когда изловят их, обыкновенно вешают именно здесь, по
двадцать, по тридцать человек сразу. Из этого я заключаю, что мы недалеко от
Барселоны {3}.
И точно, предположение Дон Кихота оказалось справедливым.
Когда на небе загорелась заря, путники обратили взоры свои вверх и увидели, что
на деревьях гроздьями висят тела разбойников. Между тем становилось все светлее
и светлее, и если сначала их ужаснули мертвецы, то не меньший трепет объял их
затем при виде сорока с лишним живых разбойников, которые внезапно их окружили и
на каталонском языке приказали им стоять смирно и не двигаться с места до тех
пор, пока не прибудет атаман. Дон Кихот был пеш, конь его был разнуздан, копье
прислонено к дереву - словом, он был беззащитен, а потому рассудил за благо,
приберегая силы для лучших времен и для более благоприятного стечения
обстоятельств, сложить руки и склонить голову.
Разбойники поспешили обыскать осла и забрать все, что находилось в переметной
суме, а равно и в чемодане, но, к счастью для Санчо, деньги, которые ему подарил
герцог, вместе с теми, которые он взял с собой, отправляясь из родного села в
поход, были спрятаны у него в поясе. И все же эти люди не преминули бы ощупать
его с головы до ног, чтобы удостовериться, нет ли у него чего-нибудь между кожей
и мясом, когда бы в это самое время не подоспел атаман; ему можно было дать года
тридцать четыре, росту он был выше среднего, широк в плечах, с виду сумрачен,
лицом смугл. Под ним был могучий конь, одет он был в стальную кольчугу, по бокам
у него висели четыре пистолета (такие пистолеты в тех краях носят название
кремневиков). Увидев, что его оруженосцы, как обыкновенно называют людей,
избравших себе таковой род занятий, намереваются грабить Санчо Пансу, он велел
не трогать его, и они тотчас повиновались; так был спасен пояс с деньгами.
Атаман пришел в изумление при виде копья, которое было прислонено к дереву,
щита, лежавшего на земле, и облаченного в доспехи самого Дон Кихота, о чем-то
размышлявшего с таким печальным и грустным выражением лица, точно он был
олицетворенная печаль. Приблизившись к нему, атаман загоПворил:
- Не печальтесь, добрый человек: вы попали не к какому-нибудь свирепому Озирису
{4}, а к Роке Гинарту, который не столько жесток, сколько милосерд.
- Печаль моя, - отвечал Дон Кихот, - вызвана не тем, что я оказался в твоей
власти, доблестный Роке Гинарт, коего слава в этом мире не знает предела, но
тем, что из-за своей беспечности я дал себя захватить врасплох твоим воинам, меж
тем как по уставу странствующего рыцарства, к ордену которого я принадлежу, мне
подобает находиться в состоянии вечной тревоги, быть всечасным стражем самого
себя. Да будет ведомо тебе, великий Роке, что если бы воины твои напали на меня,
когда подо мною был конь и при мне находились копье и щит, им не так-то легко
было бы со мною справиться, ибо я - Дон Кихот Ламанчский, славою о подвигах
коего полнится вся земля.
Тут Роке Гинарт догадался, что Дон Кихот прежде всего безумец, а потом уже
храбрец, и хотя ему приходилось о нем слышать, однако ж деяниям его он не верил
и не допускал мысли, чтобы этакая блажь способна была овладеть человеческим
сердцем; и он был чрезвычайно рад этой встрече, ибо благодаря ей мог увидеть
вблизи то, о чем до него издалека доходили слухи; обратился же он к Дон Кихоту с
такими словами:
- Доблестный рыцарь! Не гневайтесь и участь свою не почитайте злою: может
статься, что в этих-то ухабах извилистый жребий ваш как раз и выпрямится, ибо
провидение поднимает падших и обогащает бедных путями необыкновенными,
невиданными и неисповедимыми.
Не успел Дон Кихот поблагодарить его, как сзади послышался такой громкий топот,
точно скакал табун лошадей, между тем это был только один конь, на котором
бешено мчался юноша лет двадцати, в зеленом шелковом камзоле с золотыми
позументами, в шароварах и кафтанчике, в шляпе, на валлонский манер, с перьями,
в узких провощенных сапогах, с золоченою шпагою, кинжалом и шпорами, с маленьким
мушкетом в руке и с парою пистолетов у пояса. Роке оглянулся на шум и увидел
прекрасного этого всадника, всадник же, приблизившись к нему, заговорил:
- Я приехала к тебе, доблестный Роке, не за тем, чтобы ты избавил меня от моей
недоли, но затем, чтобы ты облегчил мою участь. А чтобы разрешить твое
недоумение, - я вижу, ты меня не узнаешь, - я тебе сейчас скажу, кто я такая: я
Клаудия Хербнима, дочь Симона Форте, находящегося в тесной дружбе с тобой и в
непримиримой вражде с Клаукелем Торрельясом, который является также и твоим
врагом, потому что принадлежит к враждебному тебе лагерю. Ты, конечно, знаешь,
что у этого Торрельяса есть сын, дон Висенте Торрельяс, - так, по крайней мере,
он звался еще два часа назад. Чтобы сократить повесть о моем горе, я в немногих
словах расскажу тебе, какое именно горе причинил мне этот человек. Мы с ним
встретились, он изъяснился мне в любви, я ему поверила и, втайне от моего отца,
полюбила его: должно заметить, что нет на свете такой женщины, хотя бы она была
самых строгих правил и самого скромного поведения, у которой, однако ж, с
избытком недостало бы времени, чтобы осуществить и исполнить пламенные свои
желания. В конце концов он обещал на мне жениться, я также поклялась быть его
супругой, но дальше слов мы, однако, не пошли. И вот вчера я узнала, что,
позабыв о своем долге предо мною, он женится на другой и что сегодня утром
надлежит быть их свадьбе, от какового известия кровь бросилась мне в голову и я
перестала владеть собой, а как отец мой находится в отъезде, то я смогла надеть
на себя вот это самое платье, пустила коня во весь опор, нагнала дона Висенте на
расстоянии одной мили отсюда и, не тратя времени на жалобы и не слушая его
оправданий, выстрелила из мушкета, а затем еще из обоих этих пистолетов, и,
всадив в него, как мне кажется, не менее двух пуль, отворила врата, чрез
которые, омытая его кровью, возвратилась ко мне моя честь. С ним остались его
слуги, - они не посмели и не смогли защитить его. А я - я поехала к тебе затем,
чтобы ты помог мне переправиться во Францию, где у меня есть родные, у которых я
найду себе пристанище, и еще я прошу тебя взять под свое покровительство моего
отца, чтобы многочисленная родня дона Висенте не осмелилась жестоко мстить ему.
Дивясь статности, пышности наряда, пригожеству, а равно и самому приключению
прелестной Клаудии, Роке сказал:
- Послушай, сеньора: прежде надобно удостовериться, подлинно ль умер твой
недруг, а потом уж решим, как быть с тобой.
Дон Кихот, со вниманием выслушав рассказ Клаудии и ответ Роке Гинарта, молвил:
- Пусть никто не трудится защищать сеньору, - я беру это на себя. Дайте мне
моего коня, оружие и ждите меня здесь: я поеду к этому рыцарю и, живого или
мертвого, заставлю его исполнить обещание, данное этой красавице.
- Можете не сомневаться, что так оно и будет, - заметил Санчо, - у моего
господина прелегкая рука по части сватовства: на днях он склонил на брак другого
такого голубчика, который тоже отрекся от своего слова и изменил своей невесте,
и если б только волшебники, преследующие моего господина, не превратили лицо
этого человека в лицо лакея, то теперь бы уж эта девушка была замужней женщиной.
Роке Гинарта более занимали мысли о происшествии с прелестной Клаудией, нежели
речи господина и слуги, а потому он и не слушал их; велев своим оруженосцам
отдать Санчо все, что они сняли с серого, и перейти на то место, где они провели
минувшую ночь, он вместе с Клаудией поспешил на поиски то ли раненого, то ли
убитого дона Висенте. Они прибыли туда, где Клаудия его встретила, и не нашли
ничего, кроме следов недавно пролитой крови; однако, оглядевшись по сторонам и
заметив, что по склону холма движутся люди, они предположили (каковое их
предположение соответствовало истине), что это слуги дона Висенте несут своего
господина, то ли мертвого, то ли живого, чтобы вылечить его, а может статься,
чтобы похоронить; путники наши тотчас припустили коней за ними вдогонку, а как
слуги дона Висенте шли медленно, то им без труда удалось их настигнуть. Слуги
несли дона Висенте на руках, и он слабым, прерывающимся голосом молил их
оставить его умереть здесь, оттого что боль от ран не позволяла ему двигаться
дальше.
Клаудия и Роке, соскочив с коней, приблизились к нему; появление Роке напугало
слуг, Клаудия же была потрясена видом дона Висенте; с участливым и вместе
суровым выражением лица склонилась она над ним и, взяв его за руку, молвила:
- Если б ты отдал мне свою руку, как было между нами условлено, твой жребий был
бы иной.
Раненый кавальеро открыл свои почти уже закрывшиеся очи и, узнав Клаудию,
заговорил:
- Я знаю, прекрасная и обманутая сеньора, что это ты умертвила меня, хотя эта
кара мной не заслужена и не вызвана ни намерениями моими, ни моими поступками,
ибо я ничем тебя не оскорбил, да и не хотел оскорбить.
- А разве у тебя не было намерения обвенчаться нынче утром с Леонорой, дочерью
богача Бальвастро? - спросила Клаудия.
- Разумеется, что не было, - отвечал дон Висенте. - Видно, такая уж моя злая
доля, что слуха твоего достигла ложная эта весть и ты из ревности лишила меня
жизни, - впрочем, расставаясь с жизнью на твоих руках и в твоих объятиях, я
почитаю удел мой счастливым. А чтобы тебе в том увериться, пожми мою руку и,
если хочешь, будь моею супругой, - большего удовлетворения за обиду, которую я
будто бы тебе причинил, я дать не могу.
Клаудия сжала ему руку, и при этом у нее самой так сжалось сердце, что она без
чувств упала на окровавленную грудь дона Висенте, а у дона Висенте уже началась
агония. Роке находился в смятении и не знал, что предпринять. Слуги бросились за
водой и сбрызнули дона Висенте и Клаудию. Клаудия очнулась, но дон Висенте уже
не пришел в себя, ибо жизнь от него отлетела. Тогда Клаудия, уразумев, что
любезного супруга ее уже нет в живых, огласила воздух стенаниями, потрясла небо
своими жалобами, распустила волосы и стала их рвать, стала царапать себе лицо, и
вся она была полна такой бесконечной скорби и муки, ничего сильнее которой не
могла бы испытать ни одна страждущая душа в мире.
- О жестокая и безрассудная женщина! - восклицала Клаудия. - С какою легкостью
привела ты преступный свой замысел в исполнение! О бешеная сила ревности! К
какому гибельному пределу влечешь ты всех, кто дал тебе приют в своем сердце! О
мой супруг! Ты был моим сокровищем, но завистливый рок уготовал тебе вместо
брачного ложа могилу!
Столь продолжительны и столь печальны были сетования Клаудии, что слезы
навернулись даже на глазах у Роке, который ни при каких обстоятельствах
обыкновенно не проливал их. Слуги плакали, Клаудия беспрестанно теряла сознание,
и вся эта местность словно превратилась в юдоль плача и обитель горести. Наконец
Роке Гинарт велел слугам дона Висенте отнести покойника в деревню его отца,
находившуюся неподалеку, и там похоронить. Клаудия сказала Роке, что ее тетка -
настоятельница одного из женских монастырей и что она, Клаудия, желает поступить
в этот монастырь и там окончить дни свои, ожидая иного жениха, прекраснейшего и
бессмертного. Роке одобрил ее намерение, предложил проводить, куда ей надобно, и
обещал в случае чего защитить ее отца от родни дона Висенте, а равно и от всех,
кто только попытается причинить ему зло. Клаудия наотрез отказалась от проводов
и, в самых учтивых выражениях поблагодарив Роке за его готовность помочь ей, вся
в слезах с ним простилась. Слуги дона Висенте унесли его тело, а Роке
возвратился к своим молодцам. Таков был конец любви Клаудии Херонимы, но что же
в том удивительного, коль скоро ткань печальной ее истории была соткана
неодолимою и жестокою рукою ревности?
Роке Гинарт встретился со своими оруженосцами в условленном месте, с ними был и
Дон Кихот: сидя верхом на Росинанте, он держал к ним речь и уговаривал бросить
ту жизнь, какую они вели, равно опасную как для души, так и для тела; однако же
большинство этой шайки составляли гасконцы, народ грубый и распущенный, а потому
речь Дон Кихота оказала на них слабое действие. По приезде своем Роке
осведомился у Санчо Пансы, возвращены ли и отданы ли ему все те сокровища и
драгоценности, которые были сняты его, Роке Гинарта, людьми с серого. Санчо
ответил утвердительно, - не хватает, мол, только трех косынок, таких дорогих,
что на них можно выменять три города.
- Что ты, чудак человек, болтаешь? - вмешался один из разбойников. - Косынки у
меня, и красная им цена - три реала.
- То правда, - заметил Дон Кихот, - однако мой оруженосец весьма дорожит ими из
уважения к особе, которая мне их подарила.
Роке Гинарт распорядился немедленно возвратить их Санчо, а затем, выстроив
людей своих в ряд, велел им выложить одежду, драгоценности, деньги - словом,
все, что было ими награблено со времени последнего дележа добычи; он быстро
произвел оценку и, переведя на деньги стоимость того, что дележу не поддавалось,
распределил добычу между всеми, кто состоял в его шайке, в высшей степени
справедливо и точно, ни на йоту не уклонившись от дистрибутивного права и ни в
чем против него не погрешив. После того как все были удовлетворены,
ублаготворены и вознаграждены, Роке, обратись к Дон Кихоту, пояснил:
- Если не проявлять такой точности, с ними невозможно было бы ужиться.
На это Санчо заметил:
- Судя по тому, что я сейчас видел, справедливость - такая хорошая вещь, что ее
и с ворами соблюдать должно.
Один из оруженосцев это услышал и замахнулся на Санчо прикладом своей аркебузы,
каковым он, без сомнения, проломил бы ему голову, когда бы Роке Гинарт не
остановил его окриком. Санчо обомлел и дал себе слово не раскрывать рта, пока
будет находиться в обществе этих людей.
В это самое время прибежал то ли один, то ли сразу несколько оруженосцев,
которых ставят, как часовых, на дорогах, чтобы они следили за прохожим и
проезжим людом и обо всем докладывали своему главарю, и кто-то из них сказал:
- Сеньор! Невдалеке, на Барселонской дороге, показалось много народу.
Роке его спросил:
- А ты не разглядел, какие это люди: из числа тех, что охотятся за нами, или же
из числа тех, за кем охотимся мы?
- Из числа тех, за кем охотимся мы, - отвечал оруженосец.
- В таком случае выступайте все, - приказал Роке, - и как можно скорей
приведите их сюда, да глядите, чтобы никто из них не ускользнул.
Разбойники ушли, а Дон Кихот, Санчо и Роке стали ждать, кого они приведут, и
Роке обратился к Дон Кихоту с такими словами:
- Необычайными должны были показаться сеньору Дон Кихоту та жизнь, которую мы
ведем, наши похождения, наши приключения, - необычайными и опасными, и это меня
не удивляет, я и сам сознаю, что нет образа жизни более беспокойного и чреватого
треволнениями, нежели наш. Меня на это толкнула неутолимая жажда мести, а ведь
эта жажда обладает свойством возмущать сердца самые мирные: от природы я человек
отзывчивый и благонамеренный, но, как я уже сказал, желание отомстить за одно
нанесенное мне оскорбление оказалось настолько сильнее добрых моих наклонностей,
что я вопреки и наперекор рассудку закоренел в этой своей страсти, а как одна
бездна влечет за собой другую и один грех влечет за собою другой, то мстительные
мои деяния до того переплелись, что ныне я мщу уже не только за свои, но и за
чужие грехи. Однако, по милости божией, я хоть и запутался в лабиринте моего
смятения, а все не теряю надежды из него выбраться и достигнуть тихого
пристанища.
С удивлением слушал Дон Кихот благие и разумные слова Роке, - прежде он был
уверен, что среди тех, кто занимается грабежом, убийством и разбоем, нельзя
найти человека, способного здраво рассуждать, и повел он с атаманом такую речь:
- Сеньор Роке! Знание своей болезни и готовность принимать лекарства,
прописываемые врачом, - это уже начало выздоровления: вы, ваша милость, больны,
знаете свой недуг, и небо, или, лучше сказать, господь бог, который является
нашим врачом, назначит вам лекарства, от коих вы поправитесь, - лекарства,
исцеляющие постепенно, но не вдруг и не чудом. К тому же грешники разумные ближе
к исправлению, чем неразумные, а как ваша милость выказала в своих речах
мудрость, то вам остается лишь не терять бодрости и надеяться на облегчение
недуга совести вашей. Если же ваша милость желает сократить путь и как можно
скорее выйти на путь спасения, то следуйте за мною: я научу вас быть
странствующим рыцарем, - странствующий же рыцарь претерпевает столько мытарств и
злоключений, что, являясь для него покаянием, они приводят его прямо в рай.
Выслушав совет Дон Кихота, Роке усмехнулся и, переменив разговор, рассказал
трагическую историю Клаудии Херонимы, чем крайне расстроил Санчо, на которого
произвели сильное впечатление красота, смелость и решительность девушки.
Тем временем возвратились ходившие на промысел разбойники и пригнали двух
всадников верхом на мулах, двух пеших паломников, карету, в которой ехали какието
дамы и которую сопровождали человек шесть слуг, пеших и конных, и, наконец,
двух погонщиков, которых взяли себе в услужение всадники. Разбойники оцепили их
всех, при этом и побежденные и победители хранили совершенное молчание, ожидая,
что скажет, сам Роке Гинарт, атаман же спросил всадников, что они за люди, куда
путь держат и сколько у них с собой денег. На это ему один из всадников ответил
так:
- Сеньор! Мы оба - офицеры испанской пехоты, части наши стоят в Неаполе, мы же
направляемся в Барселону, откуда, сколько нам известно, должны отойти галеры в
Сицилию. Денег у нас не то двести, не то триста эскудо, и мы почитали себя
богатыми и были довольны судьбой: ведь солдаты обыкновенно настолько бедны, что
о больших сокровищах и мечтать не смеют.
С теми же самыми вопросами обратился Роке к паломникам, - они ему ответили, что
намеревались отплыть в Рим и что у них обоих, пожалуй, наберется реалов
шестьдесят. Затем Роке осведомился, кто едет в карете, куда именно и сколько
везут с собой денег, на что один из конных слуг ответил так:
- В карете едет моя госпожа донья Гьомар де Киньонес, жена верховного судьи в
Неаполе, а с нею малолетняя ее дочь, служанка и дуэнья. Сопровождают их ше
...Закладка в соц.сетях
