Жанр: Драма
Ослепительные дрозды
...м, а потом - р-р-раз!
Спрут! Бросок вперед, потом прыжок в сторону, да с разворотом, этаким чертом,
двойным тулупом, короче, загляденье.
Собственно, Анне Карениной, к примеру, в наши дни разве только под рогатого.
Она же старенькая уже совсем старенькая была бы. Да и не в этом дело. Приличный
вокзал сразу скажет - "отказать". На перрон без билета не пустят. А старенькой
Анне в очередях маяться... Нет, не пошла бы Анна на приличный вокзал. А на
неприличный, туда, где без билета можно под поезд - дворянская кровь не пустила
бы.
Нет, только к троллейбусу пошла бы Анна. Есть в этом некий вызов. Вот вам,
мол. Эпатаж, мать его.
Мысли о старенькой Анне разметавшей юбки, залихватским "двойным тулупом"
уходящей из жизни под старый троллейбус заставили Огурца непроизвольно
улыбнуться.
А почему, собственно, старый? Лужков следит за общественным транспортом
столицы, машинный парк обновляет регулярно. Да нет, конечно же старый должен
быть. Есть в этом стиль. Есть литература. Да и живопись, наверное. Пост-фактум.
Огурцов ступил на тротуар. Теперь от клуба "Флажолет" его отделяла двойная
асфальтовая граница. И хорошо, что отделяла. Он и так уже давно отделился. Все
отделились. По-настоящему. А сейчас Кольцо, выступив неким асфальтовым символом
пролегло запретной полосой и обозначило это отделение визуально.
Мимо Огурцова прошуршал "Мерседес". Не бог весть, что, но, все-таки...
"Трехсоточка". Огурцу такого в жизни уже не купить. Это вам любой скажет - до
сорока хорошей машины не купил - забудь. Так и будет на своем "Форде" битом
рассекать под "Кобелиную Любовь" из старых динамиков и воевать с долбаным замком
левой дверцы.
Вот, тоже - едет куда-то, ни свет ни заря. На "Трехсоточке". А Огурец - на
обочине. Как символично, блин.
- Слышь, мужчина.
Был во "Флажолете". Слушал рок. Понравилось? Понравилось. Что самое
паскудное-то - понравилось. Молодые парни, один - просто теленок, тут и про
молоко на губах вспоминать нечего, и так видно, что портвейну не нюхал в жизни,
одно это молоко сраное да шипучку ядовитую жрет с утра до ночи. Точнее - с ночи
до утра. А так давал, такого джазу, что мама, не горюй.
- Слышь, друг...
А вот интересно, если сейчас в "Пекин" зарулить - дадут пожрать? Во
"Флажолете" тоже можно было пожрать, но жрать там не хотелось. Там слушать
хотелось. Там необычно было. Интересно. А в "Пекине" - там только жрать. Место
для жранья. Самое то. Как всегда было - захотел жрать - идешь в "Пекин"... Как
двадцать лет назад, с Кудрявцевым, с Лековым. Черт бы его взял. Да, собственно,
и взял, ведь... А во "Флажолете" выть хотелось. Где ты, урод, Василек, где ты,
мудак, просравший все, что имел и чуть-чуть еще у товарищей прихвативший, когда
во вкус просиранья вошел? Что бы ты сказал, когда этих сосунков, этого теленка,
этого в жопу трезвого рокера послушал?
Нет, должны же в "Пекине" круглосуточно кормить, Москва это или не Москва?
Обязательно должны.
А этот сосунок, как он легко все, как правильно... Именно так, гаденыш,
играл, как они тогда хотели. Ну, положим, у Лекова получалось. Когда не очень
пьяный был. А если бы он чаще был не пьяный - был бы он Лековым? Хер знает, кем
бы он был, но только не Васильком. Пан или пропал, короче. Панк или пропалк.
Получается, что пропалк.
А ни хрена бы ты, Леков, ни хрена бы не сказал. Либо понты кинул, либо просто
нажрался мгновенно, как только ты умел. А, скорее всего - и то и другое бы, в
комплекте, в твоей, всем известной фирменной упаковке - с матюгами, с битьем
посуды и товарищеских лиц, с разрывание в клочья платьев интересных дам. С
лековщиной, короче. Что тебя сгубило? Лековщина? Очень может быть. А может -
нет.
Нет, конечно, конечно в "Пекине" накормят. Или - ну его? Вот, та же Анна -
если бы она все-таки решила под троллейбус тулупом - пошла бы она сначала в
"Пекин" зажевать чего-нибудь напоследок? Схарчить лангет-другой? Жульенчик
навернуть? Или по-плебейски, с нищенски пустым желудком дала бы на Садовом
акробата-камикадзе? Нет, дворянская кровь непременно бы ее сначала в "Пекин"
погнала. Бламанже, Дом Периньон, бекасов по-нормандски, устриц, икорочки, нет,
икорочка - это для купцов, да под троллейбус с икорочкой в животе как-то не
очень эстетично. То ли дело - с бекасами по-нормандски. Сразу увидят люди -
аристократа задавили. А то - икорочка... Тьфу, скажут люди, совсем зажралась. С
жиру бесится. А про бекасов такого не скажут. Они незаметные, ну птица и птица,
только знающий человек оценит. "Бекас", - подумает знающий человек. Значит,
причины у бабки серьезные были... С бекасами-то под троллейбус.
Постоит такой человек с минуту, поглядит на бекасов, опечалится да и пойдет
домой Тургенева читать. И спросит себя - чего же старуха в Баден-Баден умирать
не поехала, как все приличные люди, а на Садовом кольце кеды выставила...
- Оглох, что ли, товарищ?
Низкий, хрипловатый, со скрытой визгливостью, однако, с неуловимыми
обертонами, присущими только слабому полу.
Огурцов вдруг понял, что он стоит прямо перед неопрятно одетой дамой
неопределенного возраста и что эта самая дама уже в третий (подсознание
зафиксировало) раз обращается к нему не то с вопросом, не то с предложением.
"Нашла себе товарища...".
- Курить есть?
"Нашла себе товарища..."
Огурцов никак не успевал додумать фразу до конца, все время останавливаясь на
"товарище".
- Я вижу, ты удолбан, мужчина.
Не вопрос, а констатация.
"Нашла себе това...".
- МАРИКИЗА?!!
Женщина неопределенного возраста, неопрятно одетая открыла рот и замолчала.
Зубы в неопрятном, неопределенного возраста рту были, как успел заметить Огурец,
вполне респектабельные. Чуть ли не фарфоровые.
- Ты кто, мужчина?
Маркиза отошла на шаг, прищурилась.
- Етит твою мать! Огурец! Ты-то здесь как? Ты же теперь крутой, говорят?
Икрой рыгаешь!
Грязное троллейбусное колесо переезжающее сухонькое тельце увядшей Анны
Карениной и красная икра в последней предсмертной отрыжке.
Коньяк "Хеннеси" поднялся из глубин желудка к альвеолам.
- Тебя тошнит, что ли, Огурцов? - забеспокоилась Маркиза.
- Старик "Хеннеси", - просипел Огурец.
- Кто? - не поняла Маркиза. - Ты поблюй, поблюй как человек, покашляй
макаронами, легче станет... Ой, Огурцов, тебя просто не узнать... А что за
старик-то? Знакомый твой? - затараторила Маркиза.
- Более чем, - с трудом проглотив наполовину переваренный коньяк просипел
Огурец.
- Иностранец?
- Угу.
- Ну, я всегда говорила, что иностранцы до добра не доведут. Помнишь, как я с
ирландцами нажралась? Мне три ночи потом всякие Конаны снились, морды эти
красные, ирландские, зеленые, блин, рукава... Причем, что интересно - во сне
ориентируюсь нормально. Конан и Конан. А очухаюсь - что за Конан, какой Конан -
откуда я знаю. Потом только сообразила - книжка такая. А как сообразила - враз
мне полегчало. Потеть по ночам перестала, сон нормальный, мужики стали
нормальные сниться, бабы тоже... Ну, ты знаешь. А потом мне Лео эту книжку
принес - там на обложке этот Конан - ну вылитый, как тот, что ко мне во снах
являлся. С чудищем каким-то пехтерится.. Красочно так все, целофанированная
обложка, 7БЦ, офсет, ну, все дела. Конан этот на обложке от крутости лопался под
целлофаном. А чудище - тоже лопалось. От анатомических противоречий. Помнишь?
- А ты не изменилась. Ни на и'...
Слово "йоту" Огурцу произнести не удалось. Снова подкатила тошнота, он икнул,
прикрыл рот ладонью.
- Желудок не держит, - тихо вымолвил он, потея и трясясь.
- Ты тоже. Только лицом раздался. Знаешь, ты так стоял, я думала, ты под
троллейбус сейчас сиганешь.
- Да? А я про Анну Каренину думал.
- Я же говорю - не изменился. В хламину пьяный - а про Анну Каренину. Или про
Ленина. Курить-то есть у тебя?
- Есть. На. А ты чего, в Москве теперь живешь?
- Я где только не живу.
Маркиза сунула в рот сигарету и вытащила из кармана бордового, с вытканными
на груди желудями пальтишка - обшлага кармана были сильно потрепаны - зажигалку
"Зиппо". Эта "Зиппа", по мгновенной, на уровне рефлекса, оценке Огурца должна
была стоить, минимум, долларов двести. А то и все триста. Огурец чуял
подлинность дорогих вещей нутром, как хороший "ломщик" или банковский служащий
определяет наощупь подлинность, достоинство и номинал любой купюры.
"Ну, пальтишко и "Зиппо" - это ее стиль. Наркотой. что ли, она торгует?".
- Наркотой торгуешь? - спросил Огурец.
Последняя информация, которую он имел о Маркизе была более чем печальна.
Маркиза, по слухам, сторчалась вконец и, в этой связи, собиралась заняться
курьерством. Товар возить.
- Да не-е...
Маркиза глубоко затянулась огурцовским "Мальборо".
- О! Настоящие! А то я подумала, было, что ты, как лох - с "Мальборо"
ларечным рассекаешь. Крутые-то, они "Мальборо" не курят.
- Это смотря какое "Мальборо", - ответил Огурец.
- Переломалась я, Саша, - сказал Маркиза очень серьезно. - Веришь?
- Верю, - неопределенно повел плечами Огурец. - Конечно верю.
- Не веришь, - убеждено сказала Маркиза. - Никто почти не верит. Ну и хрен с
тобой. А я квартиру продала питерскую, замуж вышла. Теперь вот здесь обитаю.
- А он кто?
- А какая тебе разница? Я с ним уже развелась.
- И что теперь?
- В Теплом Стане у меня квартира. Однокомнатная, так мне больше и не надо.
Знаешь, кайф такой - лес из окна видно. Настоящий. Воздух, озон. Только, все
равно, спать не могу. Дурь по ночам снится. Но я - как штык. По ночам работаю, а
днем сплю. Днем сны не снятся. Я, Огурец, предел свой увидела. Ты видел предел
свой?
Огурцов отвел глаза.
- Видел? - требовательно спросила Маркиза.
- Видел.
Он вдруг закашлялся и от этого ему неожиданно стало легче. Старик "Хеннеси",
мурлыкнув в гортани, уполз обратно в желудок и там затаился в ожидании полной
ферментации.
- А занимаешься-то чем? - чтобы как-то разрушить неожиданно печальную паузу
спросил Огурцов.
- А дизайнер я, - беспечно ответила Маркиза. - Между прочим, модный.
- Да? - с сомнением посмотрев на бордовое пальтишко спросил Огурцов.
- А в кайф мне так, оценив его взгляд сказал Маркиза. - В кайф. У меня шмотья
дома этого - по углам кучи лежат, в шкаф не лезет. А мне по фигу. И быки на
улице не пристают. А то я пару раз вышла цивильно, так не знала, как отбиться.
Мимикрия. Знаешь, что я делаю-то?
- Что?
- Обложки для всякой попсы московской. Ну, для компактов, для видеокассет...
плакаты, шмакаты. Платят - боже ты мой! Сама не понимаю, за что.
- Ну да, - покачал головой Огурцов. - Я тоже не понимаю. Слушай, а ты есть не
хочешь?
- Есть? Хочу. А что? У тебя бутерброд в кармане заготовленный лежит? Ты
заранее знал, что мы встретимся? Взял колбаски, сырику... Вот, думаю, Маркизу
встречу, колбаской накормлю.
- Перестань. Пошли в "Пекин"?
- Ну. пошли. Каждый платит за себя, или как? У меня бабки есть, могу
угостить.
- Да брось, Маркиза, не выеживайся. Пошли.
Троллейбус был очень старый. Окажись он обычным, то есть, новым, со
сверкающими, только что вымытыми в гараже боками, с чистенькой табличкой, на
которой аккуратным хорошо читаемым шрифтом обозначен маршрут движения, не сели
бы в него ни Огурцов, ни Маркиза. Ходу до "Пекина" было минут пять. Это если с
задушевной беседой. Если нога за ногу. А молча - так и вовсе - рукой подать.
Но чудовище, со скрипом и стонами возникшее из-за спины Маркизы сразу
очаровало Огурцова. Если не сказать - загипнотизировало.
Как это мэр Москвы проглядел, облажался, дал маху, обмишурился, обо... Как,
кто, зачем позволил появляться на свежих утренних улицах столицы невероятному
средству передвижения?
Этот троллейбус был асоциален. Это был бомж в счастливой семье московских
троллейбусов. Это был опустившийся, обрюзгший, потерявший ум, честь и совесть
троллейбус-хмырь.
Огурцов сразу понял, что троллейбус этот чем-то похож на него. На известного
писателя, который никогда в жизни не ходил проторенными путями.
"Некоторые, - вспомнил Огурцов, - шагают в ногу вместе со всеми... А
некоторые, - фраза капитана милиции, с котороым беседовали в молодые годы
Огурцов и Полянский, - некоторые гады выбирают окольные дорожки... чтобы не
шагать в ногу... чтобы...".
Он сразу почувствовал симпатию к троллейбусу. Этот, явно, ни с кем и никогда
не шагал в ногу. Точнее, не ехал в колесо со своими сверкающими чистыми, после
мойки боками, цивильными и представительными транспорноми средствами. Этот,
совершенно точно, ездил окольными путями, подбирал бродяг на неведомых и
необозначенных табличками остановках, он сворачивал в закоулки, он гулял -
гулял, так, как хотелось ему и его водителю. Следы прошлого говорили о многом.
Вон - с боку плохо отрихтованная огромная вмятина, говорщая о том, что жизнь
тащила его через овраги и буреломы - троллейбус кренился на левую сторону,
покачивался, словно с похмелья, скрежетал тихими, невнятными проклятиями и,
казалось, что если бы он не держался за провода дистрофичными
ручками-рогульками, то тут же завалился бы на бок неопрятной сине-бурой тушей.
Троллейбус подполз к остановке, на которой стояли Огурец и Маркиза и
остановился. Помедлив, но зная, что есть в мире необходимое зло, он попытался
раздвинуть вялые шторки дверок-гармошек. Открылась одна - та, что в конце. Две
остальные судорожно подергались и застыли в исходном положении.
Огурец и Маркиза завороженно смотрели на железного выродка. Стояли и
смотрели.
Троллейбус тоже стоял. Кажется, ждал. Во всяком случае, стоял он уже
значительно дольше положенного для обычной остановки времени.
- Пошли? - тихо спросила Маркиза.
- Пошли, - уверенно скомандовал Огурец.
Они бросились к задней дверце. Когда Огурцов, оступившись на скособоченной
ступеньке схватился рукой за шершавый поручень, его ощутимо дернуло током.
- Брат! - восхищенно прошептал он.
В ту же секунду дверца-шторка злорадно зашипев, неожиданно быстро сомкнулась
за спиной Огурцова, защемив полу его пиджака.
Мужик смотрел в окно.
Маркиза и Огурец, несмотря на то, что троллейбус был, за исключением
единственного пассажира, пуст, устроились за его спиной. Остальные сиденья не
могли таковыми считаться. Где-то не было обивки, где-то она была, но вся в
липких, грязных, непонятного происхождения пятнах, а кое-где и сидений-то и
вовсе не было.
Оставалась одна, более или менее приличная лавочка - за уставившимся в окно
гегемоном.
Солнце всходило и лучи его били в лобовое стекло машины. Несмотря на то, что
оно было удручающе грязным, мутным и расцарапанным, лучи эти слепили глаза
Маркизы и Огурцова. За спиной гегемона, сидящего впереди, спрятаться от солнца
не удавалось. Слишком тощей и узкой была его спина, да и покачивалась она из
стороны в сторону, делая невозможным использование ее в качестве тента.
- Пересядем? - спросила Маркиза.
Огурцов снова не услышал ее вопроса. Он вдруг понял, что это тот самый,
именно тот самый троллейбус, который он загнал когда-то на киностудии "Ленфильм"
ухарям с провинциальной киностудии. Вместе с Мишей Кошмаром, ныне преуспевающим
бизнесменом. Он не мог ошибиться. Ему даже показалось, что он вспомнил
четырехзначный номер, наляпанный масляной краской над кабиной водителя. Самого
водителя видно не было - его скрывала выцветшая от времени и взглядов пассажиров
кустарно отретушированная фотография Владимира Высоцкого.
- Пересядем? - повторила Маркиза.
- Ага. Давай. Только куда?
- А вот, назад. Там тоже, кажется, задницу можно пристроить.
- Если очень постараться, - хмыкнул Огурец, поднимаясь с лавочки.
Они пересели на самые последние сиденья. Теперь Садовое кольцо уползало,
уползало вихляясь и покачиваясь в такт с нетвердыми и неровными движениями
издыхающего средства передвижения.
Огурцов смотрел в заднее стекло. Уползало Кольцо, уползал "Флажолет",
уползала еще одна ночь.
"А гори оно все огнем, зато Маркизу встретил! Мы же так дружили.".
Огурец вдруг понял, что "дружили" в прошедшем времени его не устраивает. Они
дружат. Они встретились так, словно расстались только вчера. Информации друг о
друге не было, ну, последней информации, зато как легко было. Как просто. Давно
не испытывал Саша Огурцов ничего похожего. Казалось ему, что и не испытает уже
никогда. А вот - на тебе.
- А ты-то как в Москве? - спросила Маркиза.
- Я? Ну. у меня тут круто...Я же теперь писатель. Книжка новая вышла,
презентация вчера была.
- Ты? Писатель?
Маркиза отстранилась и внимательно посмотрела на Огурцова.
- И что пишешь?
- Книги, - помрачнев ответил Огурцов. - Прозаик я. Пишу про заек. И про
Ленина. Устраивает?
- Ясно. Достали тебя вопросами. Ладно. Не буду терзать. Дашь почитать
чего-нибудь?
- Конечно.
"Почитать. Это что же значит, что мы теперь с ней будем видеться? Часто? Или
это просто так, треп пустой. Ни к чему не обязывающий. Как вчера на
презентации".
Огурцов вдруг почувствовал, что со временем происходят странные вещи. Вот они
едут, говорят, пересаживаются с места на место, а "Пекина" все нет и нет. Пешком
бы уже давно дошли. Ну и троллейбус, однако.
- Сейчас-то откуда пылишь? С чего тошнишь?
- Да так... В клуб тут один сходил. Музыку послушал.
- Во "Флажолет", что ли?
- Ну. Откуда знаешь?
- Так я же москвичка теперь. Мне это знать положено по чину. Правда, там мои
клиенты не выступают. "Флажолет" - не попсовое место. Правильное.
Пролетарий, сидящий теперь за спинами Маркизы и Огурцова вдруг тяжело
закашлялся, заперхал, сплюнул на пол и что-то пробормотал.
Тяжелая, по-домашнему теплая, как старое ватное одеяло, волна перегара
накрыла Маркизу с Огурцом, лишив возможности слышать, разговаривать, перекрыла
дыхание.
- Уф-ф-ф, - выдохнула Маркиза.
Огурцову показалось, что даже свет утреннего солнца потускнел, здания за
окном троллейбуса, машины, несущиеся по Садовому, небо - все приобрело синюшный
оттенок. Все острые углы сгладились, все прямые пересеклись, а все кривые
расправились, мир потерял устойчивость и перестал подчиняться законам физики.
Старенькая Анна Каренина застыла за столом ресторана "Пекин" с крылышком
бекаса во рту.
Огурец перевел дыхание и понял, что ни в какой "Пекин" они сейчас не пойдут.
Пусть там Анна своих бекасов кушает, в тишине и благолепии. У нее еще много дел.
Не стоит мешать старушке. Да. в "Пекин" они не пойдут. А пойдут они, или поедут
в "Россию". К Огурцу в номер. Вот куда они поедут. А там уж и бекасиков
по-нормандски отожрут и манной кашки в столовой для командировочных и черта в
ступе - там уж они развернутся. Там уж они оторвутся не по-детски.
- А что, Маркиза, - втягивая носом остатки перегара, все еще тянущегося с
переднего сиденья, начал Огурец. - А что, Маркиза, если нам в "Пекин" не пойти?
А что если нам в номера завалиться?
- В какие еще номера?
- Ну, не в номера... Ко мне в номер. В "России" я живу. Меня там издатель мой
поселил.
- А там мы пожрем? - строго вопросила Маркиза.
- Да ты что, москвичка, е-мое... Там все есть. И кабак, и столовая для
командировочных.
- Ну да. Так я и знала. Вы, питерские, все такие. Сэкономить желаете на
девушке.
- Да ни в жисть! Ты чего, Маркиза? Давно ли ты так стала - "Вы, питерские"?
Пойдем в кабак, а то... Или в номер возьмем...
- Лучше в номер.
- Да, я тоже думаю - лучше в номер. А то достало меня по клубам... По
кабакам... Во "Флажолете" этом - представляешь? Ничего съесть не мог. Только
пил. Разве это дело?
- А чего пил-то и не ел? Там же кухня клевая.
- Музыку слушал, говорю тебе.
Новая волна перегара спереди, новый взрыв кашля. Огурцов подумал, что букет
старика "Хеннеси" с его тонким ароматом никогда не победит, не переломит
бодрого, вульгарного, витального запаха крепкого дешевого портвейна. Это все
равно что с опусом Куперена выйти супротив "Металлики".
- Ты знаешь, - заговорил Огурцов. - Я там такое видел... Таких ребят... Они
играют... ну, как звери просто. В хорошем смысле. Не скажу - как Боги, но рокеры
настоящие. Мы все обломались. Ты вот для попсы рисуешь, я дюдики пишу... Мы
сломались. Мы же это все начинали, мы хотели побить эту стену. И сами стали
кирпичами. В той же стене. Навозом легли в навозную кучу. А они... Им все по
фигу. Они так чешут, давно такого не слышал. Я, знаешь, уже и дома музыку почти
перестал слушать. А эти парни - они меня просто перевернули. Вот, Леков, не
дожил, собака, он-то умел, он мог, но - все в бухло ушло. Все! Что бы он им
сказал, этим ребятам? Что портвейн для человека больше значит, чем музыка?
Понтанулся бы просто... И все. А они пашут. А мы что играли? Русский рок? Так
они знаешь как его называют? Говнорок. И правильно. Так и нужно... А с
Лековым... ты знаешь, мы дружили с ним. Насколько вообще было возможно с ним
дружить. И о мертвых плохо не говорят, да. Но меня все равно зло берет. Человеку
было дано такое, такое, чего даже у этих ребят молодых нет. А он... А, что
говорить. Пошли, выходим. Тачку возьмем до "России".
Троллейбус забился в очередном пароксизме осознания работы, как необходимого
зла и приступил к торможению. Дело это было для него не простое. Заскрипев всеми
своими железными членами, затрясшись от отвращения к обязательному графику он
начал замедлять ход дергаясь и даже, кажется, потея.
Огурец встал, его качнуло и он снова рухнул на сиденье рядом с Маркизой.
- Козлы дешевые! - раздался за его спиной сиплый пропитой голос. - Козлы
вонючие!
- Чего? - успел спросить Огурцов, но тут его прошила очередь такого четкого,
отборного, крепкого как фасоль мата, что говорить дальше он уже не мог. Только
слушал со злобой, постепенно переходящей в восхищение.
-
мудила грешный? В "Россию" ползете, плесень?
- Ешкин корень! - вдруг прошептала Маркиза. - Не может быть!..
- Ты чего? - не понял Огурец. И осекся.
Маркиза открыв рот смотрела на гегемона.
Огурец снова хотел вскочить, но ему не дали. Грязная лапа с силой надавила на
плечо.
- Сами значит жрать... - В сиплом голосе слышалась ирония вперемешку с
издевкой.
Огурец вырвался из под лапы. Вскочил. Повернулся и...
.Пролетарий был небрит и грязен. Одетый в дешевую китайскую нейлоновую
куртку. Лысый. Землистого цвета отечным лицом и мешками под глазами.
- Васька... - не проговорила - выдохнула Маркиза.
- Хераська, - осклабился гегемон, обнажив остатки зубов. - Вы куда без меня,
твари дешевые собрались? Пить?
И вдруг испитая харя на глазах начала меняться, трансформироваться, проходя
через множество образов, знакомых и незнакомых, пока не утвердилась в
неповторимо наглой роже Васьки Лекова. Такой, какой она у него всегда делалась
при волшебных звуках слова "пить".
- Так тебя же убили? - растерянно протянул Огурец. - Слушай, а ты так на
Славика похож..
- На какого еще Славика? А, на грузчика этого... Да ладно вам.
- Да ты же мертв, - уверенно сказала Маркиза. - Что ты нам тут мозги паришь?!
Я таких глюков на своем веку перевидала...
- Да? - изумленно воззрился на свои стоптанные ботинки Леков. - Оч-чень может
быть. Москва такой город. - Он сделал рукой неопределенный жест. - Опасный! Тут
каждый день кого-то убивают. Так что ничего удивительного. Так пить-то поедем?
Или про козлов сопливых будем лясы точить? У вас чего пить?
- Погоди, - Огурец сделал движение рукой, будто стараясь отмахнуться от
невероятного видения. - Ты чего поделываешь-то?
Спросил первое, что пришло на ум.
Леков громко рыгнул.
- Живу. - Он сгреб Огурца и Маркизу за шеи И, пригнув их головы к своей,
просипел, обдавая их перегаром: - Давно живу. Все вас уродов поджидая. Так мы
едем в деревню Большие Бабки?
- Пошел ты НА.., - разом, не сговариваясь, ответили Маркиза и Огурец.
Тени долгой ночи вынуждают бежать
Безысходность приводит к решительным мерам
Где тот угол, в котором ждут
В какой комнате заполночь не заперты двери
Угадайте, кого мы поставим сегодня примером
Кто хозяин квартиры где нас ждут и на запах,
Собираются те, кто пока что не верит
Это Мастер Краев -
Великий магистр трофейного Ордена Лени
Мастер Краев -
Повелитель станков, фрезою терзающих сталь
Представитель слюною забрызгавших все поколение
Отказавшийся встать на ступень чуть выше
Ступени для тех, кто устал
Мастер Краев
Не бойтесь бунта - вы вечный король опозданий
Мастер Краев
Заклинатель Зеленого Змия и гровер души
Искусавший все локти в попытке постичь мироздание
Стоически мечущий мятые стрелы
В субстанции тех кто спешит
Отрастивший свой хайр когда поздно всходить
В полукруг колоннады
Но все же чуждый наживы и алчущий легкой любви
Отвечайте своим знаменитым, торжественным, мудрым
"ТАК НАДО"
Тем кто в миг самомненья пустого пытается ставить
Вам это на вид
Мастер Краев
Достававший нам запах с возвышенных гор Гималаев
Мастер Краев
Подаривший нам право на пост
В нашем пьяном приходе
Постарайтесь догрызть свою кость никого не облаяв
Добродушно примите прощальный парад
Тех кто так безвозвратно уходит
Воистину
Мастер Краев
Весь мир - повторение творения старых мелодий
Их хриплый крик - укоризна скрижалям вранья
Интенсивность красного в почве - признак бесплодия
На посевах разумного, доброго, вечного
Черным ковром спорынья - собирай ее
Мастер Краев
Чтоб отчетливей стали на лицах следы вырождения
Мастер Краев
Это круче, чем в полночь уйти по траве
Мы уйдем, мы устали, мы просим у Вас снисхождения
Если каждому нечем уже дорожить,
То пожалуйста Вы покажите как жить
Ожидая по-прежнему тех, кто пока что не верит.
- Вахтанг, тормозни здесь.
- Здесь, Владимир Владимирович?
Вавилов промолчал. Сказано - "здесь", значит - "здесь".
- За остановкой? - все-таки уточнил Вахтанг.
- Да, - сквозь зубы прошипел Вавилов. - За остановкой. И троллейбус обгони
- Во, машины ездят, да, по городу, - дежурно заговорил Вахтанг. - Это же
надо...
Вавилов молчал. Троллейбус. Сколько же лет он не ездил на троллейбусе? На
вертолете в офис летал - это было. И обратно. Дорогое удовольствие. А что
делать? Жизнь - она дороже любых денег. Эх, было времечко... Москва - не Москва,
милиция - не милиция, а знал Вавилов, что стоит его "БМВ" выехать из гаража -
разметут в куски. Хоть там и охрана и менты - один черт. Про
...Закладка в соц.сетях
