Жанр: Драма
Ослепительные дрозды
...а.
- Что - "странно"?
- Странно видеть, как люди меняются.
- А что такое? Ты кого имеешь в виду? Меня?
- А кого же? Ты, как закодировался, таким стал...
- Каким?
- Занудой ты стал, вот что. Полным занудой. Иногда слушать тебя тошно.
- Не слушай. Люди меняются, это ты верно сказала. Не меняются только
олигофрены. А нормальные люди растут. И приоритеты со временем тоже...
- И я уже для тебя не приоритет, да? У тебя другие теперь приоритеты?
Познакомишь?
- Познакомлю. Обязательно познакомлю.
- Ага. И я тебя со своими познакомлю. У меня тоже теперь есть новые
приоритеты.
- А то я не знаю! Иди, катись к своим мужикам. Веселись. А я пока пахать
буду. Денежку зарабатывать.
Огурцов резко встал из-за стола, брезгливо взял пустую тарелку из-под только
что съеденного им супа и швырнул ее в раковину. Тарелка не разбилась, но
звякнула, скрипнула, проехавшись по металлу мойки, и затихла, напоследок
обиженно булькнув, захлебываясь тонкой струей воды, льющейся из неплотно
закрученного крана.
- Бей, бей посуду. Бей. И меня можешь побить. Пожалуйста. Ты же у нас в доме
хозяин.
- А что? Может быть, ты?
- Да что ты, милый. Конечно, ты у нас знаменитость. Ты у нас сильный. Ты у
нас...
- Да, да, да. Я не жру водку каждый день. Посмотри, сколько я всего сделал за
последние годы! Да, я меняюсь! А что с теми стало, кто не меняется? Во что Леков
превратился? Бомж натуральный! Ты этого хочешь? Конечно, зато он не зануда! С
ним весело! Нажраться пивом с утра, потом водочку херачить до полного отруба!
То-то жизнь! То-то веселье!
- Дурак ты.
- Слушай, Таня...
Огурцов, уже собравшийся, было выйти из кухни, повернулся к жене.
- Таня, я не пойму тебя... Не было у нас денег - плохо. Я виноват. Я -
лентяй. Я - бездельник. Теперь - хочешь квартиру - на тебе квартиру. Хочешь
машину - вот тебе машина. Хочешь пятое-десятое - получи и пятое и десятое и, в
довесок - двадцатое и двадцать пятое. Бонусом. Опять плохо. Когда тебе хорошо-то
будет? А? Когда? Что мне сделать еще? Обосраться и не жить?
- Дурак.
Огурцов молча повернулся и направился в прихожую. Таня появилась в коридоре в
тот момент, когда он, надев пальто, зашнуровывал ботинки. Черт бы подрал эти
шнурки круглого сечения. Вечно так - наденешь обувь, завяжешь узелки, пальто
натянешь, шаг сделаешь - и снова наклоняться приходится, уже при полном параде.
И контрольные узелки вязать. Кто только эту мерзость изобрел?
- Ты куда собрался?
Огурцов молча возился со шнурками.
- Далеко, я тебя спрашиваю?
- А что? Это принципиально?
Огурцов выпрямился и отодвинул засов на двери. Засов противно взвизгнул,
царапая металлом по металлу.
- Давай, давай. Проветрись. Тебе это полезно.
- Пошла ты, - сквозь зубы прошипел Огурцов и, что было сил, хлопнул за собой
тяжелой железной дверью.
Спустившись двумя этажами ниже он понял, что оставил дома ключи от машины. И
от квартиры, собственно.
И черт с ними. Бумажник на месте, паспорт всегда при нем - в пиджаке.
Как-нибудь и без ключей проживем.
Куда пойти? Ночь на дворе.
Так это еще и лучше, что ночь. Днем шастать по невскому пешком - мука
смертная. А на машине - так еще хуже. Пешком - можно, хотя бы, в "Катькин садик"
свернуть", на лавочке посидеть.
К нему, к Огурцову, отчего-то пидоры, что в садике болтаются круглые сутки,
не пристают. Мимо проходят. Вот и хорошо. А то бывает, что Огурцов в таком
настроении в садик всему городу известный заходит на лавочке посидеть, что может
и морду дать пидору наглому. А среди них много ребят крепких, вполне за себя
постоять способных, вообще, пидор нынче не тот пошел, что прежде. Прежде-то они
запуганные были, по туалетам вокзальным прятались, чуть что - в бега, ищи,
милиция, свищи его, пидора, пока головой будешь крутить, милиция, да меня в
толпе приезжающих и провожающих высматривать - его, пидора, уже и след простыл.
Отсидится потом пидор, в гостях милых, у людей приятных во всех отношениях,
залижет раны душевные и снова на Невский. Робкий тогда был люд, представляющий
сексуальные меньшинства, тихий и какой-то нежный.
А сейчас что? Расплодились с невиданной скоростью, словно китайцы или
индийцы, ходят толпами по проспекту, глазами алчными до плотских утех косят по
сторонам. Обнимаются, целуются. И парни все накачанные, с мордами наетыми,
жизнерадостные, не боящиеся никого и ничего.
Но к нему, к Огурцову, однако, ни разу не лезли. Было в нем, наверное, что то
ущербное, какая-то патология скрытая. Или запах неправильный он выделял, на
который пористые пидорские носы не реагировали. Поэтому и любил он в "Катькином
садике" посидеть, носком ботинка по гравию повозить, сигаретку-другую выкурить,
молодость вспомнить.
Потом встать, плюнуть в сторону запруженного народом Невского и по переулку
Крылова, мимо ОВИРа, в котором свой первый заграничный паспорт получал - какое
волнение было, какой трепет душевный он испытывал, сколько адреналина было в его
кровь выброшено смущенным и напрягшимся, готовым к бою организмом, пока битых
два часа слушал Огурцов истории, рассказываемые соседями по очереди. Очереди за
счастьем. За документом, открывающим путь в огромный и прекрасный мир.
Теперь половина его знакомых и друзей живет в этом Огромном и Прекрасном, и
сам он там, в этом Прекрасном и Огромном побывал. Поездил, водки с пивом попил,
марихуаны покурил, поглазел на достопримечательности Огромного и Прекрасного.
Амбиции не дали только остаться там, далеко, по ту сторону океана.
Европа сразу отпала - слишком близко. Ощутимо близко, а хотелось оторваться,
хотелось преграду выстроить между осточертевшим "совком" и собой, забыть
навсегда и все пути к возвращению отрезать.
Амбиции, будь они неладны.
А другие, ведь - живут по сю пору - и ничего. Вполне довольны. Кто поваром на
Манхэттене, кто маляром, деньги друг у друга занимают, что, вообще-то, там не
принято. Но - довольны.
И Дюк доволен.
В лесу живет, на отшибе, говорит, что никакой у него тут Америки нет в
радиусе двадцати миль. И вообще никакой страны - есть только владения
сорокапятилетнего хиппи Марка, который наследство получил да и прикупил участок
в глухом лесу.
Вокруг фермы Марка поселились его старые друзья по Вудстоку - тоже люди все
не бедные.
Дети - цветы. Уходили в свое время, в конце шестидесятых из домов своих
обеспеченных родителей, мотались по миру - от Индии до Австралии и от Тибета до
России с заездамим в Европу. Многие не выдержали тягот и лишений общинной жизни,
вернулись в офисы и университеты, кое-кто помер от передозы или экзотических
европейских болезней, а часть - вот такие, как Марк и его товарищи дождались
благополучной кончины престарелых родичей и оказались владельцами состояний, что
сколачивались долгие годы трудолюбивыми, патриотичными и набожными отцами.
Марк и его соседи жили исключительно своим трудом. Так, по крайней мере,
считалось.
Возились в земле, сажали огороды, пахали, сеяли, били зверя в глухом лесу -
от вегетарианства уже давно отошли древние хиппи, баловались ружьишками.
Возводили теплицы, цветы сажали, торговали этими цветами через Интернет.
Если ломался у Марка, к примеру, трактор, то он просто снимал со своего
наследного счета деньги и через тот же Интернет спокойно покупал новый. Понятно,
что трактор доставляли поставщики - Марку даже в городе ездить не приходилось,
хотя пара машин у него были - старенький, но мощный джип и форд для деловых
поездок, которые, с появлением в его доме хорошего компьютера случались не
часто.
Дюк снимал Марка домишко о двух этажах, на отшибе участка, вырубленного в
лесу.
Огурец гостил у старого приятеля, выходил перед сном на улицу и часами глазел
в бархатную тьму леса. Такой тишины он не слышал никогда и нигде. Ни на
подмосковных дачах, ни на Карельском перешейке, ни в Сибири, ни, уж, тем более,
в Крыму или на Кавказе.
Тишина медленно текла из невидимого леса, заполняла лощинку, в которой стояла
ферма старого хиппи Марка - заполняла с верхом. Огурцов физически чувствовал,
что стоит на дне глубокого черного пруда, даже движения его рук в тот момент,
когда он решал прикурить очередную сигарету были замедленны, затруднены, словно
он проделывал свои манипуляции под водой.
Ни звука не раздавалось из-за стены деревьев, вплотную подходящих к дому
Полянского. Но он уже знал, что тишина эта обманчива. В черном безмолвии бродили
олени, еноты, какие-то граундхоги, живущие только в этом полушарии, иногда,
рассказывал Полянский, и медведи захаживали. Как это они умудрялись
передвигаться совершенно бесшумно, было Огурцову решительно непонятно. Ни
веточка не треснет, ни трава не зашуршит. Да еще - медведи. Сказки какие-то. Тут
город недалеко - двадцать миль... И вообще - Америка. Цивилизация. Хоть и
глухомань, конечно, жуткая, но, все-таки.
Когда в словах гостя появлялась ирония, Полянский спрашивал его, мол, как ты
думаешь, зачем мне собачка? Ну как это, пожимал плечами Огурцов. Дом охранять.
А от кого здесь мне дом охранять, снова задавал вопрос Полянский. Здесь
частная территория. Сюда никто не сунется. Опасно для жизни. Марк и выстрелить
может, несмотря на то, что хиппи. У него оружия - полон дом. А собачка у меня на
пороге ночами спит, если медведя учует - сразу вой подымет. Или там - лай.
А это видел, - спрашивал Полянский и показывал новенький "Винчестер". Что ты
думаешь, говорил, я карабин боевой купил, чтобы по банкам консервным стрелять?
Мало ли - мохнатый забредет, так выбора не будет. Либо я его шугану, либо он
меня. Впрочем, мы с Марком, да с его арсеналом, да с этой игрушкой - он
взвешивал "Винчестер" в руках, как-нибудь отобъемся. Медведь - это, ведь, не
КГБ, против которого и вправду ни карабин, ни лом, ни топор, что бы там
Солженицын не писал - никакое оружие не работает. Не получается. А медведь - это
для меня после "совка" - так, легкое приключение.
Вечерами, когда было еще не совсем темно, Огурцов, сидя на завалинке
наблюдал, как на ближайшие деревья карабкались, срываясь иногда на нижние ветки,
тяжело взмахивая крыльями и неуклюже лавируя пышными длинными хвостами павлины.
Это было настоящим откровением - узнать, что павлины ночуют на деревьях.
Застывают на такой высоте, где ветви еще могут, хоть и опасно прогнувшись,
удержать вес их массивных тушек и висят там всю ночь неподвижными черными
сгустками.
Павлинов, в приступе сентиментальности купил Марк. Когда Полянский спросил
его - зачем? - Марк ответил - чтобы больше было похоже на рай.
За день до отъезда на родину Огурцов и Полянский гуляли по этому раю,
остановились возле водопада - ровная стальная полоска лесной речки резко
обламывалась под прямым углом и, дробясь на бесчисленное множество осколков,
летела вниз, на огромные серые камни, взлетала блестящим бисером брызг, и
продолжала свой путь уже в другом качестве - бурля и пенясь, шипя, извиваясь,
стремилась вниз туда, где в низине развалился лениво небольшой, уютный и
стандартный, как дешевый диван, обыкновенный американский городок.
Огурцов достал из кармана паспорт, проверил, на месте ли обратный билет и
заметил усмешку на лице Полянского.
- Ты чего? - спросил он.
- Холишь и лелеешь?
Улыбка на лице Полянского стала шире.
- Краснокожую свою паспортину, говорю, холишь и лелеешь?
- Да нет, просто проверил...
- А слабо сейчас ее порвать и в речку?
- То есть? - не понял Огурцов.
- То есть, взять и жизнь свою изменить. Причем, как мне кажется, в лучшую
сторону.
- Нелегалом. Что ли, тут остаться?
- Человеком. Свободным человеком. Начать новую жизнь. Вместо одной жизни
прожить две. Может быть, вторая и будет трудной, хуевой... Несчастной. Хотя,
здесь это вряд ли, рай ведь. Павлины... Но, в любом случае, у тебя их будет не
одна, как у большинства людей, а две. А? Что скажешь?
Огурцов молчал. Он знал, что и Полянский пять лет жил в Штатах на нелегальном
положении. Знал он и то, что все в руках человека. Знал также, что если чего-то
сильно хочешь, то обязательно получишь желаемое. Хоть грин-карту, хоть домик в
деревне. Хоть "Мерседес" или еще что. Нужно только очень хотеть.
- Нет, Леша. Я поеду к себе. У меня же там работа, и вообще, не так уж там
страшно, как прежде. Жить можно.
- Ну-ну, - хмыкнул Полянский. - Приезжай к нам еще. Мы гостям всегда рады.
Он плюнул в водопад.
- Пошли обедать, - сказал тот, кого в Ленинграде называли Дюком странно
заикнувшись, словно слезы проглотил. И, быстро повернувшись к Огурцову спиной,
зашагал по густой траве в сторону дома.
Он посидел на лавочке в "Катькином саду". Выкурил две сигареты. В последнее
время много стал курить. Две пачки в день - норма.
А Полянский, вот, в Америке не курит. И за те десять лет, что они не
виделись, почти не изменился. Потолстел, порозовел, разве что. И, что
удивительно, ростом выше стал. Не вырос, конечно, в наши годы не растут.
Позвоночник распрямился. Перестал товарищ к земле голову клонить. Гордо на мир
смотрит из своего леса.
Огурцов сегодня, перед тем, как покинуть родной дом, зашел в ванную и
посмотрел на себя в зеркало. Просто так. Мешки под глазами, отеки, хоть и не
пьет уже несколько лет, а вид - краше в гроб кладут.
Черт с ним.
Выбросил сигарету на гравий, встал, шагнул в сторону ненавистного Невского.
"В клуб "Зомби" пойду, - решил он. - По старой памяти. Там, кажется, сегодня
"Вечерние Совы" работают. Вот и послушаем, чего эти девчонки могут. А то
разговоров вокруг этой группы просто шквал".
Огурцов никогда не слышал "Вечерних Сов", равно, как и большинства
современных, молодых групп. Неинтересно. Посмотрел пару раз "МТВ", заскучал и не
то, чтобы крест поставил на подобного рода развлечениях, а просто равнодушно
отвернулся от бесперебойно работающей, не останавливающейся ни на секунду
конвейерной ленты шоу-бизнеса. Он всегда не любил все, что связано с заводами. И
пролетариат не любил. Юные же дарования, одно за другим выкатывающиеся из цехов
по выковыванию сценических героев ничего, кроме завода имени Ленина, на котором
он трудился в ранней юности, ему не напоминали. На заводе имени Ленина тоже
производили блестящие, красивые металлические агрегаты - с виду - загляденье. А
в цехах - грязь, вонь, мат-перемат и тупость в разговорах и глазах товарищей по
работе. Не любил Огурец ничего, чтобы напоминало ему заводы. В любой форме. Хоть
тебе "MTV", хоть современная детективная литература, хоть Государственная Дума.
Тот же конвейер, те же стандартные операции и тот же, заранее известный,
запланированный и рассчитанный инженерами результат.
Клуб "Зомби", который Огурцов помнил еще по началу девяностых, пьяных и
бессмысленных, теперь превратился во вполне респектабельное заведение с
опостылевшим уже бильярдом на втором этаже, с неплохим баром и средней, но
вполне приемлемой кухней, с удобными столиками и уютным светом.
Концертный зал располагался ниже, в первом этаже и, пожалуй, самой большой
находкой дизайнеров и строителей была отличная звукоизоляция - если кому-то не
нравилась группа, играющая на первом этаже, он спокойно мог подняться на второй
и мгновенно забыть о том, что творится внизу.
Огурцов, заплатив охраннику несколько червонцев, сразу прошел в зал и через
десять минут уже сидел в верхнем кафе.
Группа была в точности такой, какой он представлял ее себе еще не слыша,
собственно, музыки, а исходя из рассказов приятелей. Безголосые девчонки,
бубнящие убогие, часто игнорирующие правила русского языка тексты, примитивные
гармонии, отсутствие мелодий и слабое исполнение. Все это, впрочем, было в
современной отечественной музыке в порядке вещей и такого рода коллективы
пользовались большой популярностью.
В кафе было получше. Из нескольких задрапированных колонок, развешанных по
стенам доносилась музыка. Тоже, не бог весть что, но, все-таки, мелодия, игра,
качество европейское. Эрик Клэптон - поздний.
Огурцов тяжело вздохнул, посмотрел с завистью на сидящих за соседними
столиками девушек - в первую очередь, потом - на юношей - все они пили пиво,
коньяк или элементарную водку и заказал себе кофе.
"Хорошо бы сейчас нажраться, - подумал он, прихлебывая "Эспрессо". - "Вон с
той девушкой, длинноногой. Нажраться, начать анекдоты рассказывать, за бока ее
хватать. А потом - к ней поехать. Или, собственно, в гостиницу. Денег на
гостиницу хватит. Почему нет? Да только у нее, наверняка дома папа с мамой, в
гостиницу она с незнакомым мужчиной потасканного вида не пойдет, а мне пить
нельзя. В бильярд, что ли, попробовать. Да ну его на хрен".
- Позволите компанию составить?
Низкорослый, плечистый мужичок с очень ухоженным лицом, отличной стрижкой,
распространяющий вокруг себя запах хорошего одеколона вырос рядом со столиком
Огурцова. Одет был мужичок в традиционный для бизнесменов и бандитов средней
руки просторный черный костюм, белую сорочку и ботинки, почему-то из
крокодиловой кожи. Ботинки никак не вязались с общим обликом странного
господина. Огурцов быстро прикинул, что обувка эта стоит на порядок дороже, чем
весь гардероб коренастого.
- Ради Бога, - лениво ответил он и отвернулся.
- Винцом не угостишь? - вдруг спросил мужичок, присевший напротив Огурцова.
- Что?
Саша удивленно повернул голову и уставился на странного соседа.
- Винца, говорю, не нальешь, бригадир?
Мужичок улыбался. Огурцов никогда не любил банальных фраз вроде "он улыбался,
но глаза его оставались холодными". Ничего похожего. Человек, если улыбается -
то улыбается всем лицом. Он может быть злобным типом, может радоваться несчастью
другого, но если он радуется - то радуется. От души. А если "глаза оставались
холодными" - то он и не улыбается вовсе. Так просто - рожи корчит.
Сосед Огурцова улыбался. Искренне.
- Я не понял. Это вы мне?
- Огурец, слушай, короткая же у тебя память.
- Я, право, - забормотал Огурцов. - Я, честно говоря... Напомните пожалуйста.
Извините...
- "Ленфильм" помишь?
- Ну...
Огурцов начал судорожно перебирать в памяти лица знакомых режиссеров,
актеров, светотехников, гримеров - несть числа лицам, которые он перевидал, пока
трудился на киностудии.
- Э-э-э...
- Троллейбус-то забыл наш?
- Миша Кошмар!
- Михаил Васильевич, - корректно поправил его Миша Кошмар. - Ну, наконец-то.
- Господи... ты изменился, Миша... Прости, Михаил Васильевич.
Огурцов вдруг почувствовал себя неуютно.
- Да и ты, Огурец, заматерел слегка. Был-то полным сопляком. А в людях вообще
не разбирался. Сейчас, не знаю - может, насобачился... Хотя - вряд ли. Такому не
учат. Такое либо есть у человека внутри, либо нет. И ни зона этого не даст, ни
война, ничто.
- Да-да, - неопределенно протянул Огурцов. - А ты... То есть, вы, как сейчас?
- Что это - "как"?
- Ну, где работаете? Чем занимаетесь?
- Чем занимаюсь? Троллейбусы впариваю разным козлам, - ответил Миша Кошмар и
вытащил из кармана пачку "Кента". - А если серьезно, то контора у меня.
- Контора? - Огурец еще сильнее ощутил уже почти физическое неудобство от
присутствия этого неприятного ему гостя из прошлого. Явно криминальный тип.
Мешает отдыхать. Нигде покоя нет - ни дома, ни в клубе... Только, разве, в
"Катькином Садике". Да и то - покой относительный.
- Контора, - подтвердил Миша Кошмар. - А ты, я вижу. как был босяком, так и
остался.
- Послушай, Миша...
- Михаил Васильевич, - снова улыбнувшись сказал Кошмар.
- Да. Конечно. Это все хорошо. Все замечательно. Я все помню, конечно.
Только, Михаил Васильевич. Я сейчас не в настроении беседовать. Да?
Он постарался посмотреть на Кошмара так, как смотрели на врагов герои его
романов - жестко, пристально, убедительно и т.д. и т.п.
Кошмар пожевал губами.
- Да... Другой бы кто так мне сказал - проблем бы огреб по самые "не могу". А
тебя прощаю. Подельник, все-таки. Но ты не залупайся особенно, Огурец. А то, не
ровен час, нахамишь незнакомому человеку и - пиши пропало. Ты же пишешь там
чего-то? Как это называется?... Писатель - инженер человеческих душ. Точно?
- Ну...
Огурцов никак не мог с легкостью произнеси "вы" в отношении Миши Кошмара -
бывшего беспаспотрного, затюканного и замороченного какими-то своими
микроскопическими проблемами разнорабочего с "Ленфильма", мужичка на побегушках,
которым помыкали все и вся.
- Ну, в общем... Так, по-разному.
- Ладно, не крути тут. Я все про тебя знаю.
- Да? В самом деле?
- В самом, в самом. Ну что, по водочке, писатель? Ты меня не бойся...
"А я и не боюсь", - хотел сказать Огурцов, но осекся. Понял, что, на самом
деле. боится этого непредсказуемого персонажа, который, как снег на голову
свалился за его столик. И, судя по всему - и по нынешнему виду Миши, и по тому,
как легко он тогда, пятнадцать лет назад его, Огурцова, руками украл с
киностудии троллейбус, он мужик далеко не простой. И, что самое неприятное -
опасный. Непредсказуемый. Черт его знает, в каком он сейчас статусе находится?
Может быть, вообще, крутой бандит. А с крутыми бандитами Огурцов дела иметь не
любил. И самих их, бандитов, тоже не любил очень сильно. Хотя и написал о них
несколько книжек - книгами он сам никогда эти произведения не называл. "Мое
личное средство против дефолта", - посмеиваясь говорил он приятелям и издателям,
когда заходил разговор о его ранних детективных романах. Действительно,
детективы помогли им с женой пережить трудное время, он даже получал денег
гораздо больше, чем прежде, в благодатные и стабильные времена короткого
додефолтного периода когда казалось, что жизнь в стране наладилась, что люди
начали зарабатывать деньги без мордобоев, стрельбы, когда ушел в прошлое грубый
уличный рэкет, незаметно исчезли с улиц бритые парни в спортивных костюмах,
когда начал расцветать шоу-бизнес и издательское дело, когда большинство из тех,
кто хоть что-то мог и умел делать, увидели перед собой некую перспективу.
- Не бойся, - повторил Кошмар. - Я тебя случайно увидел. Память-то у меня на
лица - будь здоров. Никогда не жаловался. Вот и решил со старым знакомым водочки
выпить.
- Так я, ведь, не...
- Ой, только не надо, не надо. Я не мальчик тебе. Зашитый, что ли?
- Да нет, просто так...
- Просто так не бывает. Кодировался?
- Нет, говорю же... работы просто много, а я, как пить начинаю - так и все.
Никакой работы.
- Ну, ты, просто меня удивляешь, бригадир. Помнишь, как на студии говорили -
"Если водка мешает работе - брось!".
- Работу, - печально качая головой закончил Огурцов.
- Ну вот. Помнишь. Короче, давай, бригадир, за наш троллейбус. Я, ведь с
тобой его так и не обмыл.
"Конечно. На меня все повесил и свалил, - подумал Огурцов. - А если бы
прихватили меня - сидел бы я сейчас в этом кабаке? Вся жизнь могла бы
обломаться".
- Не думай о грустном, бригадир, - словно прочитав мысли Огурцова сказал
Кошмар. - Давай бутылочку раскатаем.
" Да что я, в самом деле? Дома - полный мрак, в голове пусто, жить не
хочется... Из дому ушел... Миша этот ни с того ни с сего...".
- А давай, - сказал Огурцов. - Была - не была.
- Дело.
Кошмар махнул рукой и тут же перед столиком появилась высокая девушка в
мини-юбке, которая вполне могла бы сойти за купальник. Кроме юбки на
черноволосой, стриженной под мальчика официантке был так называемый "топик" -
коротенькая маечка, заканчивающаяся сразу под увесистой, очень правильной формы
и очень соблазнительной грудью.
"Ух ты, - пронеслось в голове Огурцова. - Может быть, этот Кошмар - он,
действительно. Перст судьбы? Поворотный пункт в моей жизни? Сколько раз она уже
менялась... И все время вот так - резко. Неожиданно и круто. И ничего со мной
страшного не случилось. Все время вывозила нелегкая. Все, если разобраться, к
лучшему складывалось.".
- Вот что, милая моя, - говорил Миша Кошмар. - Ты нам водочки принеси, самой
хорошей. Ну ты меня понимаешь.
- Конечно, Михаил Васильевич, - улыбнулась официантка.
"Так он тут свой человек, - удивился Огурцов. - Это и к лучшему. Если его тут
знают, значит, все в порядке".
Он не мог мотивировать, откуда в его голове появился такой странный вывод, из
каких предпосылок и логических выкладок, но, почему-то, был уверен в его
справедливости.
- Ну и закусить там... Что у вас?
- Да все, как всегда, Михаил Васильевич.
- Ну вот и давай, Глаша, неси как всегда.
"Глаша?" - вздрогнул Огурцов. - "Глаша...".
Что за мистика? Сначала Миша Кошмар невесть откуда взявшийся, теперь -
Глаша...
- Что, понравилась девочка?
- Да... То есть... Не в этом дело.
- Ох, бригадир, сложный ты стал человек. "Не в этом дело". В этом, милый, в
этом. Проще надо быть и народ к тебе потянется. Какой с телкой может быть
разговор? Либо понравилась, либо нет. Что еще?
Огурцов покачал головой. Конечно, не прост этот Миша Кошмар, ох, не прост. Но
не объяснять же ему все.
- Ладно, не хочешь, не говори. А если понравилась, все-таки, скажи.
- Зачем? - быстро спросил Огурцов.
Кошмар хлопнул себя ладонями по коленям.
- Ну ты даешь... Видно, у вас, писателей, точно в головах полный бардак. Я,
вообще-то, всегда так думал. Теперь убедился.
Бутылка "Родниковой" уже стояла на столе. Уже дымились жульены в блестящих
металлических чашечках, уже матово блестели сочные с виду яблоки, груши,
виноград в широкой низкой вазе, Кошмар уже наливал в рюмки, а Огурцов все никак
не мог придти в себя.
"Эта ночь должна что-то значить. Не может она закончиться просто так".
- Давай, бригадир, за то, чтобы все у нас было.
Чокнулись.
Огурцов выпил - с опаской - несколько лет ничего крепче кефира, ведь, не
употреблял.
Однако, водка прошла привычно, словно и не делал он долгой паузы, когда
казалось ему, что и вкус водочный позабыл. Прошла и зажглась в животе горячей,
светлой лампочкой с отражателем, поставленным таким образом, чтобы свет от этой
лампочки был направлен в голову.
Кошмар сразу же налил по второй.
- Давай теперь за наш троллейбус. А, бригадир? У меня тогда трудный период в
жизни был. Много денег должен был людям серьезным. И личные проблемы. В общем,
пил, опустился... А деньги - знал, где взять, только время нужно было. Думаешь,
я на этой студии работал за эту гребаную зарплату? Шухерился просто. Мимикрия -
е
...Закладка в соц.сетях
